he is all ‘mine’

Сырость, темнота, редкие капли воды где-то вдалеке. Звук разносился, отбивался от каменных стен, врезался в голову, стоило обернуться. Мигающий и гудящий свет от тусклой лампы на стене раздражал не меньше, а внимание и без него оставалось рассеянным.  Чувство, что обычно было приятным, максимум - привычно незаметным, сейчас вынуждало замечать себя из раза в раз. От шага к шагу. Подошва обуви мерзко липла к полу, оставляла за собой тягучие, алые следы. Они тянулись от сапог к кафелю, скрипели, стоило опустить ногу до конца и встать наконец ровно. Смирно, спокойно. Выдохнуть, прикрыть глаза, вдохнуть, улыбнуться.  Впереди длинный коридор, позади - единственная комната, в которой лежало тело неугодного. Или то, что от него осталось.  Вместе с едким запахом сырости мешался ещё один, тот, что Николай бы не учуял без должного желания. Привычно, как запах метро по утрам, как кофе по пути до работы, духи менеджера, что изо дня в день приходил пораньше.  Металлический, горький, что если втянуть поглубже - у обычного человека свело бы шею. Может, захотелось бы убежать, прикрыть чем-то лицо, лишь бы не вдыхать снова. А Гоголя отрезвляло. Единственная связь с реальностью, почти последняя. Потому что всё время своей работы голова была забита «не тем».  Не тем человеком.  Они были в одной организации. Не первый год, а видел его лицо Николай всего лишь трижды. Пробирался в закрытый кабинет без спроса около пяти раз, был уверен, что сам путал бумаги. И именно из-за этого они дважды попадали на совместное задание. Не потому что он тоже этого хотел. Простая истина, что открылась так поздно.  Два решающих разговора, со стороны - ни о чём. Один хвалебный, между слов с восхищениями друг другом, второй более личный. Тот, после которого слишком много всего перевернулось с ног на голову.  Гоголь говорил, что ничего не понимал в свиданиях и намеренно изучил природу людской связи. На самом деле знал о них всё.  О том, как более романтично, мягко, внимательно и уступчиво. Знал, когда подать руку, когда поднять взгляд, когда для всех уместен короткий поцелуй. Когда нужна первая близость, когда «правильно» и где находится предел тела. Когда лучше остановиться и ослабить хватку.  И всё это казалось гадким, демонстративным и не настоящим. Но если бы Фёдору нравилось, то и Коля бы принял. Посмотрел на это с другой стороны - количество частенько берёт правдой. Нравилось всем - значит нормально.  И в свидании ему не отказали. Правда с поправкой - после крайнего в этом месяце убийства. Обычное дело: слежка, адаптивное поведение, снотворное в бокале вина и карикатурно-забавный подвал. На двенадцать частей, оставшееся - наизнанку.  Почему именно оно было так важно Николай не знал. Почему после него - тоже. И этот вопрос выедал изнутри. Стоило придавать так много значения? Может, Достоевский просто любил завершённость на бумагах? Может, хотел проверить? Проверить что? Преданность? Допустимо. Исполнительность? А были ли поводы сомневаться.  Лампа вновь загудела, громче прежнего. Электричество тянуло словно жалобно, замедлялось, снова гудело, пока свет не стал отдаваться рябью в глазах. И успокоился, освещая путь. Тускло подсвечивал единственную стоящую фигуру, отбрасывал тень на пол и стену напротив. Но не задевал лица, на котором постепенно расцветала улыбка.  Николай приложил много усилий, чтобы стать единственным. Чтобы внимание отнять только себе, чтобы глаза, цвет которых так напоминал кровь, смотрели только на него. Чтобы короткая улыбка была дарована ему и новое прикосновение тоже было для него. Хватило одного короткого пересечения, чтобы всё перешло почти в одержимость, но Гоголь всегда считал, что просто хорошо чувствует людей.  Или одного конкретного. Потому что излюбленный запах крови, ненавистная сырость, холод, который касался кончиков пальцев, напомнил об обратном. Гоголь никогда не планировал быть обходительным. Его первым ярким желанием было дотронуться до того, что считалось неприкосновенным для каждого. До того, на кого даже не поднимали взгляд в страхе сделать лишнее, что-то «не то». Не ломать это, но забрать себе. Поближе.  Последнее, что сверкнуло в узком коридоре - не свет лампы, а мимолётные искры от портала. 

***

Десять мониторов, подсвечены только три, и те слепят глаза. Вторые сутки без сна, щуриться заставило бы даже скудное свечение старого торшера, но нужно терпеть.  Текст на экране сменялся быстрыми кадрами, но достаточно уловить пару слов. Всё прошло по плану, если не лучше.  На втором мелькали изображения. Оба монитора погасили друг за другом, остался последний. Как маленькая слабость, потому что выйти из игры в «дурака», не убедившись в своей очередной победе, было бы сравни глупому поражению. И вопросом лёгкого принципа, даже если оппонент совершенно бездумно кидал карты уже в третий раз.  В унисон с редкими щелчками кнопкой мышки раздавался тихий звук.  Пальцы стучали по поверхности стола, отсчитывая секунды. Несколько километров, уже около здания, ещё пара метров…   Последний ход перед тем, как вкладка сайта закрылась и монитор перешёл в «спящий» режим.  — Уже закончил?  Достоевский не поворачивался, только коротко улыбнулся и прикрыл глаза. Тихое дыхание он и без того слышал за спиной, а ещё понимал, что зрительный контакт выдержать сразу будет сложно. Николай только после задания, после убийства. А ещё ужасно спешил и наверняка где-то в районе щеки осталась капля чужой крови. В темноте его взгляд всегда был тяжелее, а ради чего их новая встреча, увы, известно было сразу. Не торопить события бы вовсе не получилось, обернись он в ту же секунду, поэтому заминка была как никогда к месту.  Абсолютно точно в тяжелом взгляде Фёдор бы разглядел и немой вопрос. Но ответ на него несложный: просто нужно было направить в слегка иное русло. Убийства всегда приводили мысли из кромешного хаоса в беспорядок поменьше. Его Коленька явно ужасно запутался, потому что обходительных жестов стало слишком много. И не нужны они были обоим. Не в таком количестве.  — Да.  Настолько короткого ответа Николай и сам от себя не ожидал. И хорошо, что не увидел, как удивленно Фёдор глянул вбок. Тоже ожидал другого. Привычно эмоционального, яркого, того, чего всегда много. Иногда даже слишком, что утягивало всё внимание. Невольно, но очень приятно.  А сейчас Гоголь стоял поодаль, всё так же у двери, намертво запертой на ключ. Желаний было так много: повести себя так, как нельзя никому; дотронуться так, как не мог никто; перейти все грани и наблюдать, как в очередной раз слишком уж много вещей ему спускают с рук и провожают полюбовным взглядом. Секундные изменения в глазах, но для Николая они длятся из раза в раз как вечность.  Но не мог. Ни подойти, ни притронуться, ни «сломать» это всеми неприкосновенное и холодное. Ничего не мог, а на него до сих пор не взглянули. Наверняка произойди это сразу, то первым «сломался» бы Коля. Во всех смыслах. Отвратительно бы начало кидать от одного к другому: к извинениям, к раскаянию, к поцелую, к тяге уложить руки на шею и сжать покрепче, снова вернуться к началу.   И пауза затянулась.  — Подойди.  Фёдор тихо вздохнул, поворачиваясь на мягком кресле лицом к Николаю. Запутался тот куда сильнее, когда всё на поверхности. Взгляд Достоевского не сходил с лица напротив, улавливал каждую эмоцию: в моменте, за час до встречи, сутки назад. Картина уже сложилась в голове и распутать все доводы хотелось невозможно сильно.  И от прожигающего давления Коля шагнул вперёд. Без былой уверенности, что однозначно хотел именно этого. В принципе вся уверенность стёрлась, стоило столкнуться с холодным взглядом. Через несколько минут он его не стерпит, не позволит остаться таким же безразличным и «рабочим», точно не с собой. Но сейчас получалось только пройти пару лишних метров и опуститься на колени, складывая голову на худые бёдра. Слишком напряжённо, и от желания отдать поскорее собственный контроль было не усесться. Хотелось елозить на ледяном полу, вертеться, крутиться, говорить много, просить, молчать, смотреть с просьбой и намёком. Но вновь всё перехватили быстрее, чем Гоголь успел двинуться хотя бы на миллиметр.  Ладонь опустилась на голову, аккуратно провела по макушке, расправила пару прядей. С каждой секундой холодные пальцы путались в светлых волосах сильнее, зарывались, но так мягко и внимательно, что выбора не оставалось. И отпустить всё вышло быстрее, чем Николай мог бы подумать. Действительно, слишком много лишнего. Слишком много тревоги за ничего. Он снова «запрыгнул» во что-то чужое, совсем не своё.  — Федя?.. — Да?  Достоевский улыбнулся, так же мягко, почти незаметно в полумраке. Пальцы свободной руки продолжали постукивать по подлокотнику, по привычке отсчитывая время. Знакомую и ужасно любимую искру в разноцветных глазах он увидит совсем скоро. И даже готов ради этого позволить больше необходимого. — Сядешь, пожалуйста, чуть ниже?  Вопрос протянулся хитрой интонацией, почти неуловимой, словно самая мягкая просьба от заботливого партнёра. Но настолько вовремя учтивая и уважительная, что Достоевский так же невольно подчинился. Только после заметил, что сделал без лишних колебаний, без привычного сарказма и без чётких разграничений с самого начала. А они ему нужны были всегда. Тем более с Колей, который слишком легко теряет грань позволенного.  И чтобы подловить на такой мелочи ему потребовалось три встречи. Даже смешно.  Ладони, скрытые алыми перчатками, с лёгким нажимом прошлись по бёдрам, гладили слишком медленно и аккуратно, так красиво и обманчиво, что хотелось поверить. В то, что спросят ещё раз, будут ждать указаний, разрешения. И самому Фёдору пришлось себя вновь одёрнуть от подобных мыслей. Потому что если бы продолжил, то были все шансы поверить в это хотя бы на секунду.  — Всё ведь сегодня прошло хорошо? — Николай не поднимал взгляда, скрывал и растущую улыбку. Водил кончиками пальцев по редким складкам на светлых брюках, задерживал ладонь на внутренней стороне бедра, — М?  — Да, замечательно, — За происходящим Фёдор наблюдал с той же улыбкой. Только убрал собственные руки, складывая их на подлокотники кресла. Раз Николай захотел потянуть, то пусть хотя бы с удобством для себя. — Не расскажешь? Такой ведь сложный план с этим… — Гоголь на секунду нахмурился, вспоминая полное название то ли организации, то ли предприятия, то ли просто очередных не шибко важных фигур, — Детективным агенством?  — Ну что ты, — Тихий смех был неслышим за гудением компьютера на фоне, шорохом на полу - кажется, Коля сменил положение - и скрипом кресла, — Надо ли забивать голову? Твой выход не скоро, Коленька.  Первое ласковое склонение за всё время. После первой же встречи Достоевский понимал насколько, вероятно, Гоголю будет приятно. Приятно слышать заботливый тон, похвалу, такую форму собственного имени. И не прогадал. Потому что Николай заметно замедлился в последние секунды, неторопливо гладил бёдра, не спешил подняться ладонями чуть повыше. А теперь усмехнулся, наконец устремляя свой замечательный взгляд наверх. И Фёдор отплатил той же монетой: склонил голову, глянул заботливо и заинтересованно. Протянул ладонь, едва касаясь тёплой щеки. Спустился ниже, задевая пальцами косу на плече и вновь откинулся на спинку кресла, не сводя глаз. Дальше явно будет интереснее.  Разве что у Николая тоже были свои планы. И были они совсем уж неспешными. Потому что одного такого обращения Гоголю было мало.  Ладони наконец уверенно прошлись выше, к низу живота, пролезли под ткань белой рубашки, а сам Николай чуть приподнялся. Выпрямился, оставил руку на бедре, разве что сжал его ощутимо сильнее и двинул в сторону. Так, чтобы развести их и уместиться вплотную между ногами, прижаться поближе, улыбнуться и отвести взгляд. К которому Фёдор уже привык и недовольно вздохнул от такого действия, но снова позволил. Хотя в любой другой день бы перехватил лицо и вновь поднял на себя, вынуждая не сводить глаз. Коля ведь тоже любил следить за эмоциями, но сейчас увиливал.  Рука быстро скользнула под ткань брюк, обхватив член у основания. Николай уложил голову на грудь и прикрыл глаза, медленно проводя ладонью выше по длине, вновь опускал, невозможно тянул с темпом и моментами еле касался. Обводил пальцами, сжимал слабее, вновь сильнее и слушал.  Дыхание, сердцебиение - и то и другое слишком умело сдерживали.  На собственный позор Фёдора - он бы в этом даже сознался. Потому что ощущать грубоватую ткань перчаток на себе было едва ли слишком. Тем более после заметного «перерыва». Николай во многом был первым: в гранях дозволенного, в принятии. В том, что, пожалуй, оставался до сих пор единственным человеком, которому Достоевский в огромной теории мог бы сказать о доверии через время. Через полчаса подобных прикосновений мог бы даже рассказать эту жалкую часть плана, если бы Коле действительно было нужно. А вместе с тем медленно зарождалась и мысль, что в пытках Гоголь однозначно прекрасно разбирается. Сомнений не было, но что, если предложить слегка иные? Позже, однозначно немного позже, но…  — Будешь сдерживаться всё время? — Мысли прервал вопрос. И к лучшему, потому что Фёдор не заметил, как бёдра впервые дрогнули. Ладонь двигалась чуть быстрее, а Гоголь был всё так же слишком близко. Настолько, что его дыхание и ритм сердца Достоевский тоже ощущал. И был бесконечно рад, что Николай сдерживаться точно не собирался ни в чём.  — Возможно, — Ужасно расплывчатый ответ, но большего из себя выдавить было невозможно. На долгие речи Фёдор готов не был, именно они бы и сбили. А гадкий интерес посмотреть на попытки выбить это отсутствие сдержанности оставался слишком высоким.   — Как неточно-о, — Коля протянул почти расстроенно, а сразу после рассмеялся. Тихо, чуть хрипло, потёрся щекой о мягкую ткань рубашки и вздохнул. Тяжело и недовольно, что вызвало улыбку уже у Достоевского, — Хорошо, Феденька. Как пожелаешь.  Снова деланная вежливость и учтивость. С наглым смехом и не менее наглой ухмылкой - всё вместе вынуждало прикусить губу посильнее, почувствовать мелкую каплю крови на ней, чтобы немного привести себя в чувства. Если слабость Николая в похвале и грубости, то у Достоевского она явно в подобном. Перед ним на коленях, с полным осознанием, что контроль он заберёт назад в любой момент; вежливый, слишком правильный тон для общения, который выворачивают наизнанку неоднозначным смехом и хитрым взглядом. Отвратительная слабость в предвкушении от незнания, что будет в следующую секунду. В том, что Николай - первый, кто заставляет даже не думать о том, что произойдет. Потому что наблюдать за ним всегда приятнее.  Отстранился Гоголь всего на секунду, чтобы перехватить худые бёдра, сжать их сильнее нужного, вынуждая Фёдора секундно поморщиться. Но поддаться и опуститься ниже, позволяя стянуть с себя брюки.  Ткань перчатки уже ощущалась мягче, привычнее, не так изводила терпение. Не так, как её яркий цвет на бледной коже и не так, как пристальный взгляд снизу вверх. Внимательный и проверяющий, следящий, обычно некомфортный для Фёдора. Но сейчас из-за него хотелось сжать волосы посильнее и заставить уже сменить руку.  Действительно приятно, когда понимают без слов. Потому что Николай дотянул до последней секунды, после которой терпение бы треснуло окончательно. Дождался, пока пальцы на ладони Фёдора едва дрогнут в желании исполнить задуманное и сам опустил голову. Медленно провёл языком по члену, обхватил губами плотнее, спускался до основания и поднимался выше. И действительно сменил ладонь, но на другую. Где перчатка не была чуть влажной, осталась холодной и такой же грубоватой. Совмещал плавные и мягкие движения языком с жёсткой тканью, поглядывал снизу вверх, успел даже усмехнуться пару раз. Оно и стало последней каплей.  Фёдор резко сжал светлые волосы на затылке, опуская голову Николая. Несколько секунд удерживал в одном положении, и первый шумный выдох сорвался с губ. Потому что Гоголь самостоятельно убрал руки, завёл их за спину и едва заметно кивнул. Уже слишком близко к грани. Отвратительное поведение, язвительное и полностью осознанное. Куда простительнее было бы любое грубое действие, Фёдор бы закрыл глаза даже на то, если бы его руки удерживали за спиной, если бы его потянули за волосы, но не намёк на то, что Гоголь по своей прихоти передаёт контроль. С полным подниманием, что выглядит оно именно так. Потому что будь он не «занят» - Фёдор наверняка увидел бы улыбку.  Достоевский вновь потянул за волосы, пару раз грубо опуская и направляя на действия. Сам выбирал темп, смотрел, как первые и еле заметные капли слёз скапливаются в уголках глаз, как сильнее краснеют щёки и подрагивают ладони за спиной Николая. Только после этого довольно улыбнулся и аккуратно, плавно отпустил волосы, подхватывая Гоголя за подбородок.  — Умница, — Пальцы поглаживали щёки, слегка сжимали их, не позволяли отвернуться или опустить взгляд. И Фёдор смотрел в ответ. Выдерживал зрительный контакт, такой же заботливый и мягкий, довольный и одобряющий, — Теперь сам, Коленька. Глубже.  Не было даже заминки. Гоголь плотнее сплёл пальцы на своих ладонях за спиной, двинулся на коленях ближе, обхватил член губами и сразу опустился на всю длину. Былой принципиальности уже не было, желания намеренно тыкнуть во что-то тоже. Точно не в то, что контроль хотя бы на секунду был у него, что позволяет Николай, а принимает Фёдор. И это было, пожалуй, самым приятным.  Достоевский тяжело выдохнул, прикрыл глаза на секунду, но продолжал наблюдать из-под подрагивающих ресниц. Изредка откидывал голову назад, искусывал себе губы, чувствовал, как мелкая дрожь проходится по бёдрам. Лишь бы не сорваться первому. Но Коля и это уловил моментально. Потому что первый тихий, еле слышный и сдавленный стон прозвучал снизу.  И это тоже получило своё одобрение. Фёдор опустил ладонь, поглаживал щёки, поправлял растрёпанные пряди волос, обводил пальцами линию челюсти. И аккуратно подтолкнул бедро ногой с просьбой развести чуть шире. Выполнено сразу.  — Молодец, — Прозвучало на выдохе, своеобразным поощрением, но далось по своему тяжело. Хвалить становилось труднее, потому что всё исполнялось моментально и даже лучше, чем требовалось. Потому что Николай ни разу не сбился с темпа, не отпустил свои же ладони, оставался в одной позе и замечательно следил за собственным дыханием.  Твёрдая подошва сапога с лёгким нажатием прошлась между ног Гоголя, надавила сильнее, вынуждая сорваться на новый приглушённый, протяжный стон. И терпение кончилось у Фёдора.  Достоевский подхватил волосы Николая, сжал их в дрожащей ладони, но не с требованием, а с помощью. Направлял в нужном темпе, чувствовал, что и Коля начинал ёрзать на коленях по полу, дышал тяжелее. Что он сам плавно двигал бёдрами навстречу, сам касался плотной кожи сапога, явно сжимал ладони за спиной сильнее и всё это вместе выбило первый громкий стон.  Несколько особенно грубых действий и с выдохом Фёдор потянул за волосы в попытке отстранить Колю от себя. Держаться слишком сложно, но в последний момент Гоголь наконец вернул ладони на его бёдра, упираясь в них и не позволяя сдвинуть себя с места.  — Мм.. Коля, — Протянул Достоевский почти жалобно, неожиданно для самого себя, перед тем, как кончить в горло.  Николай абсолютно полностью невозможный, слишком хорош собой, почти пугающе понимающий в ответ. И отчасти из-за этого голову сейчас так вело, раскрыть глаза сразу не вышло, а вот ощутить поцелуй на своих губах оказалось приятно.  Медленный, тягучий, снова внимательный. И теперь щёки гладил Николай. Аккуратно, без перчаток, голыми и тёплыми ладонями, отчего расслабление накатывало куда более сильное. И ужасно хотелось ему поддаться, последние секунды слабости утекали, в которые Фёдор был готов согласиться даже на то, чтобы передвинуть немного дела. Готов был предложить прилечь в постель вместе, выслушать что угодно, главно, чтобы Николай не замолкал. Но и трезвое сознание, к огромному сожалению, тоже возвращалось быстро.  — Федя-я, — Теперь Коля обхватывал его подбородок так, чтобы взгляд был устремлён на него. И Достоевский увидел то, что так долго ждал. Искру в глазах, совершенно недобрую, почти безумную и невозможно любимую, — Твоя очередь быть «умницей», да?  И в ответ Фёдор только усмехнулся. Видимо, «трезвое сознание» всё таки приходило подольше. Потому что и он слегка пересмотрел свои взгляды. Проверить пристрастие к пыткам у своего любовника он был готов даже сейчас.