Сосуд для него

Выше этого храма были только стылое небо и снежные пики гор, рвущие облака. А там, внизу, затянутая туманом, пряталась деревня. Чон Чонгук, молодой шаман, принял свой пост слишком рано, едва ему исполнилось шестнадцать. Но так решил «Он». Жестокое божество, имя которому люди не давали, лик которого боялись писать на картинах и вырезать из камня. Ему молились, ему поклонялись и приносили жертвы. Чонгуку тогда казалось, что он и есть та самая жертва. За его мысли, за его чувства, за интерес не к девушкам. Одним утром на его груди появилась метка — прекрасная лилия. Так странно. Ведь «Его» представляли ужасным существом, которого не бояться было невозможно. — Шаман, — прошептал старейшина, тыча пальцем в лепестки цветка на груди мальчишки. И уже к утру следующего дня Чонгука толкнули за тяжёлые ворота деревни, чтобы он шёл в храм. Чтобы занял место прежнего старца. Можно было бы сбежать, свернуть с тропы, ведущей высоко в гору. Но цветок на груди горел, выжигая даже мимолётную мысль о неповиновении судьбе. Судьба. Сейчас, по прошествии долгих пяти лет в горном храме, Чонгук жалел о тех мыслях. Он принял судьбу, не сразу, но принял, полюбил этого бога и преклонял голову в молитвах каждый новый день. Поначалу он не видел его полностью: только фрагменты, только отблески присутствия. Чёрный дым, сгущающийся в углах скромного зала молитв. Тень, скользящая по поверхностям, как живая. Глаза, вспыхивающие в темноте, как угольки, гаснущие прежде, чем собственный взгляд успевал сфокусироваться. И голос, от которого вибрировали все внутренности. Обязанности шамана были просты. Поддерживать огонь в каменных чашах. Возжигать благовония из горных трав на рассвете и закате. И принимать божество. Только вот как это делать, Чонгук узнал не сразу. • • • В первый год своей службы, в особо суровую зиму, дрожа от холода и страха, Чонгук кутался в грубо выделанную шкуру. Огонь не согревал в каменном храме, а ледяной горный ветер холодил душу. Тогда тьма стала плотной, как вода. Она обступила его, скользнула по щиколоткам, поднялась щупальцами до бёдер, до груди, до горла. Чонгук хотел закричать, но тьма проникла в рот, и крик растворился в ней без следа. Он выбежал из храма, испугавшись. И ноги сами понесли его по тропе, которой быть здесь совсем не должно было. Но этот же страх привёл его к пещере. Чонгук шагнул ближе к кривому входу и почувствовал тепло, идущее изнутри. «Даже если это жерло вулкана, я готов умереть в огне, лишь бы не замёрзнуть насмерть», — подумал тогда мальчишка и ступил в темноту. Внутри действительно было теплее. Он шёл дальше и дальше, пока не оказался в глубине пещеры, высокие своды которой были усыпаны мерцающими камнями и уходили высоко вверх. А в самом центре была природная купальня. Кривоватое, некрупное озеро с лазурной водой парило жаром и манило. Оглянувшись вокруг себя, Чонгук замёрзшими дрожащими пальцами поспешил скинуть одежду и шагнул к воде. Опустил сначала ладонь. Тепло обволокло её, пуская мурашки по телу и приподнимая волоски. Не раздумывая, он погрузился в воду целиком, расслабляясь, согреваясь, и не заметил, как тьма просочилась следом. Пар поднимался от воды густыми клубами. Во влажном тумане мерцающие камни расплывались в созвездия. Тепло проникало не просто под кожу, казалось, оно плавило лёд, что сковал его душу за месяцы одинокой службы. На одно бесконечно долгое мгновение он перестал ощущать себя испуганным мальчишкой, шаманом, чья грудь была помечена чужой волей. Он был просто телом, впитывающим тепло. А потом вода у его ног потемнела, и иллюзия безопасности лопнула. Чонгук замер, глядя, как лазурное свечение меркнет, уступая место чему-то густому, маслянистому, чёрному. Оно обступало его тело, ластилось к бёдрам, скользило вдоль позвоночника. — Ты пришёл ко мне сам, — прозвучал голос. Чонгук хотел отшатнуться, выбраться из воды, но тело не послушалось. Тьма держала его. Она была плотной, как живое существо. Она проникала везде: между пальцев ног, в ямку под кадыком, в нежную впадину за ухом. — Я просто замёрз, — прошептал он. — Ты замёрз, — повторила тьма задумчиво. — Ты голоден. Ты напуган. Ты одинок. Каждое слово обжигало правдой. Чонгук стиснул зубы, чувствуя, как подступают бессильные слёзы. — Ты моё отражение, маленький шаман, — прошелестело у самого уха, и Чонгук вздрогнул, потому что в этот раз голос стал настоящим. Звучащим в воздухе, а не в голове. — Твоё одиночество кормит моё. Твой страх греет меня лучше любого огня. Чонгук медленно повернул голову на звук. Рядом с ним, в воде, сидело существо. Оно было... прекрасным. Пугающе, невозможно прекрасным. Лицо, как вырезанное из лунного камня, черты плавные, как вода, обточившая скалу. Глаза — два омута без дна. И тело... тело было человеческим и нечеловеческим одновременно. Кожа слишком гладкая, бледная, с едва заметным свечением, будто под ней текло расплавленное серебро. Волосы чёрные, длинные, тяжёлые от влаги, облепляли плечи и грудь. А ниже... Чонгук опустил взгляд и тут же отвернулся, чувствуя, как лицо заливает жар. Ниже пояса тьма не рассеялась до конца, она клубилась, перетекала, скрывая наготу. — Любопытство — хорошее чувство, — бог склонил голову набок, разглядывая Чонгука пристально, — не подавляй его. Оно мне нравится. — У меня нет... я не... — Ш-ш-ш. — Длинные пальцы коснулись его губ. — Твоё тело говорит за тебя. Оно честнее. Чонгук сглотнул, и движение кадыка отозвалось эхом во всём теле. Он чувствовал, как кровь, минуя разум, приливает к низу живота, как тяжелеет и наливается жаром член, упираясь в его собственные ладони, которые он прижимал к бедру в попытке скрыть позорную реакцию. И всё же он не мог заставить себя отодвинуться, не мог унять дрожь, от которой поджимались пальцы на ногах. — Я чувствую твой страх, — бог провёл пальцами ниже, по подбородку, по кадыку, в ложбинку между ключиц. — Он пахнет терпко, как горькие травы. Но я чувствую и кое-что другое. Рука скользнула под воду, и Чонгук вздрогнул всем телом, когда прохладные пальцы коснулись его рёбер, прошлись по животу, замерли у паха, не касаясь, но так близко, что мышцы свело судорогой ожидания. — Возбуждение, — выдохнул бог. — Ты хочешь меня. Несмотря ни на что. Чонгук закрыл глаза. Он не мог это отрицать, но от бога невозможно было скрыть ничего. — Посмотри на меня. Чонгук встретился с бездонными глазами и почувствовал, как страх, стыд, сопротивление утекали сквозь пальцы, оставляя только обнажённое, пульсирующее желание. — Хорошо, — божество приблизилось, и вода вокруг них закипела, хотя не была горячей. — Теперь я скажу тебе, что будет дальше. Ты примешь меня. Всего. Ты примешь мою сущность в своё тело, и она изменит тебя навсегда. — А если я откажусь? — голос дрожал, но Чонгук заставил себя задать этот вопрос. — Тогда ты состаришься в страхе и одиночестве, как прежние шаманы, и на твоё место придёт другой. — Божество улыбнулось. Пальцы наконец коснулись его члена, Чонгук задохнулся. Тьма, из которой состоял бог, проникала под кожу, растекалась по венам, заполняла собой каждую клетку. Это было похоже на оргазм, на молитву, на смерть и рождение одновременно. Чонгук выгнулся дугой, хватаясь за скользкие края каменной купальни. Стон сорвался с губ, утопая во влажном воздухе. — Тише, — голос бога обволакивал, успокаивал, хотя тело продолжало гореть. — Мы только начали. Тьма под водой шевельнулась, перетекла, обретая новую форму. Чонгук почувствовал, как что-то твёрдое касается его бёдер. Теперь он не мог различить, где заканчивается его тело и начинается чужое. Губы божества коснулись его собственных. Он целовал так, будто делился дыханием, будто проникал в лёгкие своей сущностью. Руки скользили по юному дрожащему телу, лаская, погружая в наслаждение, которое неспособен был осознать обычный человек. Он касался везде сразу, обжигал кожу укусами и нежными поглаживаниями, сжимал узкую талию широкими ладонями и прижимался теснее, оттесняя к каменистому краю. — Развернись, — шептал в шею, слизывая с кожи солёные бисеринки пота и подталкивая. Чонгук подчинился, и горячая грудь божества прижалась к его спине, а член скользнул меж ягодиц. — Ты... что ты... — он не мог закончить. Слова путались, распадались на слоги, на стоны. — Я наполню тебя, — просто ответил бог. — Сделаю тебя своим сосудом. Ты же сам пришёл в храм. Сам стал моим шаманом. Сам пришёл в эту пещеру. Рука божества скользнула вниз, и палец аккуратно надавил на сжавшийся вход. Покружил, дразня, и толкнулся внутрь. Шаман захлебнулся всхлипом. — Расслабься, — чуть строже заговорил он, прикусывая и посасывая мочку уха. — Больно будет лишь вначале. Божество начало двигать пальцем внутри, скользя вглубь до самых костяшек. И снова, и снова. Чонгук перестал быть собой. Он не заметил, как к первому пальцу присоединился второй, а затем и третий, раздвигая податливую плоть. Он принимал, старался принимать то, что даёт божество. Цеплялся белеющими пальцами в каменный край озера, скулил, закусывая нижнюю губу в кровь, и прогибался, пока вторая рука ласкала его твёрдый член. Он стал ощущением. Чистым, концентрированным ощущением. Пальцы двигались внутри быстро, ритмично растягивая его, и это должно было быть больно, но не было. Боль и страх ушли, оставляя только жгучее, всепоглощающее наслаждение, граничащее с безумием. — Больше, — выдохнул Чонгук, сам не узнавая свой голос. — Пожалуйста... ещё... — Ты ненасытен, маленький шаман. — Бог рассмеялся низко. — Это хорошо. Это правильно. Тьма вокруг них сгустилась, обретая форму щупалец — сотен тонких, извивающихся отростков, которые потянулись к Чонгуку со всех сторон. Они касались его лица, шеи, груди, обвивались вокруг сосков и сжимали их с точностью, невозможной для человеческих пальцев. Одно щупальце скользнуло по стволу его члена и проникло в уретру, и Чонгук закричал, потому что это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много стимуляции, слишком много всего. — Я не могу... я не выдержу... — Выдержишь, — твёрдо сказал бог и вынул пальцы из него, тут же приставив к дырочке крупную головку. — Ты создан для этого. Метка на твоей груди не проклятие, маленький шаман. Это благословение. Ты единственный, кто способен выдержать меня. Он толкнулся нетерпеливо в Чонгука и стал сразу двигаться быстрее, глубже, и щупальца тьмы вокруг сжимались всё сильнее, превращая тело Чонгука в один сплошной эрогенный орган. Каждое прикосновение отдавалось волнами наслаждения, каждая точка на коже стала проводником экстаза. То, что проникло в его член, двигалось синхронно с божественным членом внутри него. — Вместе, — прошептал бог на ухо. — Сейчас. Со мной. Чонгук кончал. Его семя выплёскивалось в воду. Член бога внутри него запульсировал, толкнулся в последний раз и тоже излился, но не семенем — это была чистая тьма, растекающаяся по венам, заполняющая каждую клетку, переписывающая саму его суть. Чонгук чувствовал, как она поднимается выше — в желудок, в лёгкие, в сердце, в мозг. Он чувствовал, как умирает и рождается заново. Перед глазами потемнело, и он отключился. — Чонгук. Я здесь, — прошептал ласковый голос, вынуждая проснуться. — Теперь я всегда буду здесь. Чонгук открыл глаза, находя себя на циновке в маленькой комнате храма. Страха больше не было. Был покой, тепло и уверенность, что он именно там, где должен быть. — У тебя есть имя? — едва шевеля пересохшими губами, шаман задал вопрос в пустоту. — Тэхён...

• • •

Пять лет спустя

Чонгук стоял на пороге храма, глядя вниз, на укрытую туманом деревню. Он знал, что сегодня придут люди. Придут с дарами и мольбами, придут просить благословения или защиты. Придут, как приходили каждый год в этот день, и будут смотреть на него со смесью страха и почтения. Он их не винил. Он сам изменился, уподобился божеству, что любил всем сердцем. Кожа его стала бледной и гладкой, как лунный камень, — такой же, как у бога. Глаза потемнели, утратив человеческую теплоту, и теперь в них отражалось только пламя чаш. Волосы отросли до пояса, тяжёлые, чёрные как смоль. А на груди, вокруг лилии, распустились новые цветы — целый букет, выжженный на коже, переливающийся серебром в лунные ночи. Но сильнее всего изменилось нутро. Бог был с ним всегда. В каждой мысли, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. Он говорил с ним днём, согревал его ночью, брал его тело, когда желал, а желал он часто. Чонгук больше не сопротивлялся. Он даже не был уверен, что помнит, как это — сопротивляться. Сегодняшнее утро не стало исключением. Он проснулся ещё до рассвета от знакомого давления внизу живота. Бог, нетерпеливый, скользнул вниз, пока Чонгук спал, и теперь медленно насаживался горячим ртом на его ствол. Чонгук потянулся, раздвигая ноги шире, привычно принимая любовника. С губ сорвался тихий стон, когда пальцы тут же толкнулись внутрь. — Доброе утро, — прошелестел голос внутри. — Доброе, — выдохнул Чонгук, подаваясь бёдрами вверх, толкаясь в узкую глотку. — Тэхён, сегодня придут люди. Нужно подготовить храм. — Успеется. Чонгук не стал спорить, позволяя тьме расползтись по комнате, коснуться его тела. Чонгук узнал, что некоторые шаманы до него сходили с ума от того, что не пустили бога в своё тело, в своё сердце. А он был другим, особенным, как говорил Тэхён. Может, потому что был молод. Может, потому что был сломлен достаточно сильно, чтобы стать гибким. А может — потому что действительно полюбил с первого взгляда. Сейчас, глядя на далёкую деревню, он думал об этом — о любви. Человеческой, божественной, какой угодно. Он не знал, есть ли у бога сердце в том смысле, в каком есть у людей. Но когда тьма внутри шевелилась от его мыслей и обвивалась вокруг души, как ласковый змей, Чонгуку казалось, что это и есть ответ. — Ты сегодня задумчив, — заметил бог, материализуясь рядом. Теперь он часто принимал человеческую форму — чтобы Чонгук мог его видеть. — Волнуешься перед визитом? — Нет. — Чонгук качнул головой. — Просто думаю. Ты когда-нибудь пожалеешь, что выбрал меня? — Никогда, маленький шаман. — Бог повернулся к нему. — Ты лучшее, что случилось со мной за последнюю тысячу лет. Чонгук улыбнулся и коснулся рукой прохладной гладкой щеки Тэхёна. Бог перехватил его запястье, поднёс к губам и поцеловал. Внизу, в тумане, послышались голоса. Люди поднимались по тропе. — Иди, — бог отстранился, растворяясь. — Исполни свой долг. А ночью я приду к тебе снова. — Я буду ждать, — прошептал Чонгук, поправляя одежды и распрямляя плечи. Лилия на груди вспыхнула серебром, посылая тепло по всему телу. Чонгук глубоко вздохнул, чувствуя, как тьма внутри перетекает, обнимает сердце, успокаивает. Он был шаманом, сосудом. Был возлюбленным бога.