Снежное сердце

Ты знаешь,

Мне такие снятся вещи

Что если они вещие

Нам гореть в огне

Снег не умеет гореть. Он может растаять, превратиться в грязную воду, испариться или замерзнуть еще сильнее, превратившись в монолитный синий лед, но он никогда не даст тепла. Алфедов знал это лучше физических законов идеального мира Майншилда. Он выучил этот урок каждой крупицей своей структуры. Окна замка пропускали тусклый вечерний свет. Алфедов сидел на подоконнике, поджав колени к груди, и наблюдал за тем, как Джаст перебирает ресурсы в сундуках. Джаст делал это с присущей ему хаотичной энергией — шумел, ронял инструменты, чертыхался под нос, но делал. Алфедов подмечал всё. Его взгляд, вечно спокойный и внимательный, фиксировал каждую мелочь. Вот Джаст на секунду замирает, сверяясь с невидимым планом в голове. Вот он поправляет сползающий ремень экипировки. А вот его пальцы задерживаются на чёрном блоке угля, который Алфедов принес вчера, чуть дольше, чем нужно для обычной сортировки. Джаст оставил блок угля в своем инвентаре. Не убрал в сундук. Это был крошечный знак. Один из сотен. Алфедов понимал эти знаки. Его ледяной, расчетливый мозг безупречно считывал чужую теплоту. Джаст всегда садился чуть ближе, чем остальные. Джаст прикрывал его спину в данжах с какой-то отчаянной, нерациональной заботой. Джаст приносил ему редкие артефакты, глупо отшучиваясь, что «просто завалялось в карманах». Алфедов перевел взгляд на свои ладони. Они были белыми, почти прозрачными в сумерках. Он научился быть человеком. Это заняло много времени, потребовало сотен наблюдений, проб и ошибок, но он справился. Он помнил, как впервые ощутил страх, когда чуть не упал в лаву в Незере — внутри всё сжалось, а дыхание перехватило. Он знал, что такое злость, когда гриферы ломали постройки, и как приятно колется в груди счастье от удачного кадра или завершенного сложного механизма. Ему бывала знакома скука, его переполняло удивление. Он собрал себя по кусочкам из человеческих эмоций. Из всех, кроме одной. Любовь оставалась для него просто словом. Набором букв. Термином из книг, которые он читал в попытках понять, почему Джаст смотрит на него так, словно Алфедов — это весь его мир. — Алф, ты чего в темноте сидишь? — голос Джаста разрушил тишину. Чертенок подошел ближе, от него пахло порохом, костром и чем-то неуловимо живым. — Опять завис? — Просто думаю, — тихо ответил Алфедов. Его голос прозвучал мягко. Он научился правильно модулировать интонации, чтобы казаться живым. Джаст улыбнулся. Это была та самая улыбка, предназначенная только для него — мягкая, без привычной чертовщинки и вызова. Он протянул руку и аккуратно, едва касаясь, поправил воротник куртки Алфедова. Его пальцы были горячими. Алфедов почувствовал это тепло кожей, но внутри, за ребрами, ничего не изменилось. Там царил абсолютный, неподвижный штиль. В груди Алфедова не билось сердце. Там был плотно спрессованный, вечный снег. «Пожалуйста, — подумал Алфедов, глядя прямо в глаза Джаста. — Ну же. Сделай что-нибудь. Загорись. Растай. Почувствуй». Он так сильно хотел ответить взаимностью. Он хотел, чтобы этот внутренний холод прекратил выжигать всё живое вокруг Джаста. Ему хотелось почувствовать ту самую глупую, сильную, ведущую вперед силу, о которой пели на пластинках и писали в книгах. Он хотел любить Джаста. Джаст заслуживал этого больше, чем кто-либо на этом сервере. Но снег не умеет гореть. — Всё нормально? — Джаст чуть наклонил голову, заметив, что Алфедов слишком долго смотрит на него. В глазах чертенка промелькнуло беспокойство. Еще один знак. — Да, — Алфедов заставил свои губы дрогнуть в ответной, идеальной улыбке. Он протянул руку и коснулся плеча Джаста, имитируя дружеский, теплый жест. — Всё отлично. Спасибо, что помог с сундуками. Джаст выдохнул, его плечи расслабились. Он был счастлив просто от этого короткого прикосновения. Ему хватало тех крох, которые Алфедов мог ему дать. Алфедов смотрел на него, и в его ледяном мозгу холодным неоном горело понимание: он никогда не скажет Джасту правду. Он продолжит собирать знаки, продолжать имитировать, продолжать быть рядом. Он станет для Джаста самым лучшим, самым надежным и самым ласковым другом, идеальным отражением его собственных чувств. Потому что это было единственное, что его снежное сердце могло сделать для человека, которого оно так отчаянно и безнадежно хотело полюбить.