Пёс и Ладья

Где-то в пригороде Краснодара, заброшенный складской комплекс 4 июля 2026 года, поздний вечер Хаунд медленно приходил в себя. Голова раскалывалась, будто кто-то бил по ней молотом изнутри. Во рту — горечь и металлический привкус. Он лежал на холодном, шершавом бетонном полу. Руки были заведены назад и прикованы наручниками к старой ржавой трубе у стены. Ноги свободны, но тело плохо слушалось — тяжёлое, ватное, чужое. С него уже сняли всё, кроме чёрной футболки и тактических штанов. Ботинки, жилет, оружие — всё забрали. Он был босым. Кожа на спине и руках моментально покрылась мурашками от холода. Препарат всё ещё гулял в крови. Зрачки расширены, мир плыл, мысли путались, но сознание оставалось мучительно ясным. Он пытался сосредоточиться, дёрнулся, пытаясь сесть. Наручники больно впились в запястья, сдирая кожу. В помещении было полутемно. Единственный тусклый светильник под потолком едва разгонял темноту. В углу стоял металлический стол и стул. А рядом — Ворон. Он сидел, закинув ногу на ногу, и спокойно смотрел на Хаунда. На лице — та самая знакомая, почти нежная улыбка, от которой у Артёма когда-то начинало сводить желудок и хотелось выть. — Очнулся, мой хороший, — тихо, почти ласково сказал Ворон. — Долго же ты спал. Я уже начал беспокоиться. Хаунд дёрнулся сильнее. Цепи звякнули. Он зарычал, пытаясь вырваться, но препарат превратил мышцы в тряпки. — Пошёл нахуй… — хрипло выдавил он. Ворон встал и медленно подошёл. Присел на корточки прямо перед ним. Взял за подбородок грубыми, сильными пальцами и заставил поднять голову. Их взгляды встретились. — Ты всё ещё не понял? — прошептал Ворон. — Ты мой. Всегда был моим. Даже когда сбежал. Даже когда надел на себя их позывной и начал играть в хорошего мальчика для британцев. Он ударил Хаунда по лицу — не сильно, но унизительно, раскрытой ладонью. Голова мотнулась. Из разбитой губы сразу потекла кровь. Хаунд зарычал и попытался плюнуть ему в лицо. Ворон легко увернулся и ударил сильнее — кулаком в солнечное сплетение. Хаунд согнулся, кашляя, пытаясь вдохнуть. — Всё такой же упрямый, — почти нежно сказал Ворон. — Это я в тебе и любил больше всего. Он начал раздевать его. Не спеша. С наслаждением. Сначала стянул футболку через голову, оставив Хаунда голым по пояс. Руки грубо прошлись по груди, по старым шрамам, по животу. Потом — штаны. Ворон стянул их вместе с бельём, оставив Хаунда полностью обнажённым на холодном полу. Хаунд пытался сопротивляться. Дёргался, пытался ударить ногой, вырваться. Но тело не слушалось. Препарат делал все движения вялыми, неуклюжими. Ворон легко уворачивался и бил — по рёбрам, по лицу, по почкам. Каждый удар был точным, болезненным, но не ломал кости. Просто напоминал, кто здесь хозяин. — Не дёргайся, — шептал Ворон, расстёгивая свои брюки. — Ты же помнишь, как это бывает. Как ты потом затихал и просто принимал. Потому что знал — я единственный, кто может дать тебе хоть что-то. Он схватил Хаунда за волосы и рывком поставил на колени. Наручники натянулись, больно врезаясь в кожу запястий. Ворон вошёл в него грубо, одним резким, сухим толчком. Хаунд зашипел от резкой боли, тело напряглось до предела. — Вот так… — выдохнул Ворон, начиная двигаться глубоко и жёстко. — Ты всегда был таким тесным. Моим. Только моим. Хаунд пытался сопротивляться. Дёргался, пытался сбросить его с себя, сжать мышцы, чтобы было больнее ему. Но Ворон только смеялся тихо и бил — по лицу, по рёбрам, по спине. Каждый толчок отдавался болью внизу живота, в разбитых рёбрах, в голове. Слёзы злости и бессилия жгли глаза, но Хаунд не плакал. Только тяжело, прерывисто дышал и повторял про себя как молитву: «Они придут. Рук придёт. Они меня найдут». Ворон не спешил. Он наслаждался каждым мгновением. Держал Хаунда за бёдра, впиваясь пальцами в кожу до синяков. Шептал на ухо старые, знакомые слова, которые когда-то ломали его окончательно: — Помнишь, как ты плакал в первый раз после восемнадцати? Как просил меня быть помягче? А потом затихал и просто принимал. Потому что знал — я единственный, кто о тебе заботится. Кто даёт тебе всё. Боль. Облегчение. Смысл. Он двигался всё быстрее, грубее, глубже. Хаунд закусил губу до крови. Тело предавало его — реагировало против воли. Препарат усиливал всё. Боль, унижение, стыд. Ворон кончил с низким рыком, сильно вдавившись в него и оставаясь внутри ещё несколько долгих секунд. Когда он наконец вышел, по бёдрам Хаунда потекла горячая сперма, смешанная с кровью. Ворон застегнул брюки, присел перед ним на корточки и почти нежно провёл рукой по мокрому от пота и слёз лицу. — Вот видишь… — прошептал он. — Ты всё ещё мой. Даже после трёх лет. Тело помнит. А скоро и голова вспомнит. Хаунд смотрел на него мутным, полным ненависти взглядом. Губы были разбиты, из носа текла кровь, тело дрожало от боли и холода. — Они… придут… — хрипло выдавил он. — И тогда я тебя… убью. Ворон улыбнулся, встал и вышел из помещения, оставив Хаунда прикованным к трубе на холодном бетонном полу. Обнажённого. Избитого. Униженного. Но в глазах Хаунда всё ещё горела ярость. Он ждал.