Ангелы отпоют наши души

Мир, каким его знали Чуя и Дазай, был пропитан запахом освящённой амброзии и гулом молитв. Государство, подобно заботливому, но безжалостному родителю, возвело в абсолют идею родства душ. Культ «Связь Душ» правил железной рукой, а его служители, подобно хирургам, рвали человеческие судьбы, сшивая их по предписанию высших сил. Метки на запястьях – узоры, сплетённые из нитей судьбы, – служили неоспоримым доказательством. Родственная душа, учили они, – это гарантия счастья. Отсутствие связи – проклятие. В этом мире, где любовь была предписана, а одиночество – порок, Чуя Накахара и Осаму Дазай нашли друг друга. Их метки, столь разные, словно два осколка зеркала, отражающих не единое целое, а два мира, два пути, были молчаливым вызовом системе. Но их души, их сердца, их тела, сплетённые в танце страсти и нежности, говорили на одном языке – языке всепоглощающей, безрассудной любви. Они были колючей розой и ядовитым плющом, диким ветром и тихим омутом, симфонией диссонанса, звучащей в унисон. Их мир был крошечной, хрупкой ракушкой, отгороженной от грохочущего океана догм. Но даже в самой тихой гавани волны могут стать беспощадными. Культ «Связь Душ» не мог простить им этого бунта. Служители культа, облачённые в алые одежды, с лицами, лишёнными всякой эмоции, словно марионетки, чьи нити дёргались из невидимой вышины, наблюдали. Их глаза, холодные, как полированный обсидиан, выискивали трещины в их вселенной. И они находили их. «Несоответствие», – шептали они, когда видели, как Чуя, сжимая кулаки, смотрит на свою метку, столь непохожую на узор Дазая. «Ошибка природы», – вторили они, когда Дазай, улыбаясь своей самой горькой улыбкой, касался пальцами кожи Чуи. Их целью стало не просто разлучить их, а сломать, переписать их существа. Они знали, что прямое насилие лишь укрепит сопротивление. Их оружием были слова, сомнения, ложь, искусно вплетённая в ткань реальности. «Ты достоен лучшего, Чуя», – говорили они. «Ты – маяк, несущий свет в этот тёмный мир. Но свет не может быть заперт в тени. Твоя истинная половина ждёт тебя. Твоя метка… она не лжёт». Их слова, словно ядовитые споры, проникали в сознание, разъедая уверенность, подтачивая веру. Чуе намекали на его «природное предназначение», на высокую миссию, которую он «предавал», живя с Дазаем. Его метка, символ его уникальности, становилась инструментом давления. «Ты – гений, Дазай», – нашептывали ему. «Ты – создатель, способный видеть сквозь иллюзии. Но даже ты не можешь изменить истину. Твоя душа жаждет покоя, гармонии. Ты заслуживаешь того, кто дополнит тебя, а не тот, кто лишь пробуждает в тебе тёмные стороны». Их психологическое наступление было методичным, неумолимым. Они использовали не только слова, но и тонкие манипуляции, игру на слабостях, на страхах. Они создавали «идеальных» партнёров для каждого, партнёров, чьи метки сходились с метками Чуи и Дазая, партнёров, чьи души, казалось, пели ту же песню, что и их собственные, но с более благозвучными нотами. Для Чуи нашли Рицкё, высокого, статного мужчину с глазами цвета грозового неба. Его метка, сплетённая из золотых нитей, сияла, обещая стабильность и покой. Для Дазая – Акутагаву, с его чёрными, как ночь, волосами и непокорным взглядом. Его метка, словно сплетённая из теней, казалась идеальным отражением тьмы Дазая. Культ действовал тонко, подчёркивая «естественность» этих новых связей, «гармонию», которая должна была возникнуть. Они изолировали Чую и Дазая, сея между ними раздоры, используя их же страхи друг против друга. «Ты думаешь, он любит тебя по-настоящему?» – шептал Рицкё Чуе, намекая на прошлое Дазая, на его склонность к манипуляциям. «Он просто играет с тобой, как и всегда. Твоя метка кричит о другой судьбе». «Ты заслуживаешь кого-то, кто понимает тебя», – твердил Акутагава Дазаю, противопоставляя его «одиночество» «идеальному» родству. «Этот рыжий… он лишь обуза. Он тянет тебя вниз». И словно в замедленной съёмке, их мир начал рушиться. Чуя, измученный сомнениями, начал видеть в Дазае лишь источник боли, а не утешения. Его любовь, некогда яркое пламя, начала тускнеть под натиском навязанной «истины». Дазай, видя, как отдаляется Чуя, чувствовал, как мир теряет краски, как его собственная тьма становится неуправляемой. * * * Культ добился своего. Они не сломали их любовь, но они сломали их волю. Они заставили их поверить в ложь, в то, что их связь – это ошибка, грех. Чуя, под давлением, согласился на эту авантюру. Его новые партнёр Рицкё казался воплощением идеала, навязанного ему. Он старался, он пытался поверить, что это правильно, что так должно быть. Но его сердце, изувеченное, но не уничтоженное, противилось. В его глазах, некогда полных огня, теперь лишь тлели угли. Дазай, наблюдавший за этим процессом изнутри своей всё более глубокой тьмы, чувствовал, как его мир превращается в непроглядный мрак. Он видел, как Чуя, его Чуя, становится чужим, как его улыбка теряет прежний блеск, как его движения становятся механическими. «Он больше не мой», – эта мысль, подобно ядовитому жалу, пронзила его. Культ, довольный своим успехом, начал новый этап. Рицкё теперь официально признан родственной душой Чуи, он должен был «направить» его «на путь истинный». Но Чуя, даже в своих новых, навязанных ролях, оставался собой. Его непокорный дух, хоть и притуплённый, всё ещё давал о себе знать. Однажды, в одной из комнат, предназначенных для «ритуалов гармонизации»,пахнущей лавандой и сандалом,всё вспыхнуло. Рицкё, чьи грозовые глаза теперь пылали яростью, пытался заставить Чую окончательно сломаться, принять его как единственного. «Ты мой, Чуя!» – кричал Рицкё, его голос срывался на хрип. «Твоя метка тому доказательство! Ты не можешь противиться судьбе!» Чуя, измученный, ослабленный, но всё ещё не сломленный, отшатнулся. Он не хотел этого, не желал. Его сердце кричало о Дазае, о той любви, которую у него отняли. «Я не твой!» – выдохнул он, его голос был слаб, но полон отчаяния. «Я никогда не буду твоим!» В этот момент, когда его душа была на грани, когда весь его мир рухнул, в нём проснулся тот самый дикий, непокорный зверь. Он видел перед собой Рицкё, воплощение всего того, что он ненавидел, всего того, что разрушило его жизнь. Рицкё, обезумевший от ярости, бросился на Чую. В его руке мелькнул нож, тот самый нож, который Рицкё всегда носил с собой, как символ своей власти.Чуя, в последний свой миг сопротивления, попытался оттолкнуть его, но сил не хватило. Нож вонзился в тело Чуи. Этот удар, полный злобы и ярости, оказался смертельным. Рицкё, с изумлением понял что произошло, нож, выскользнув из его ослабевшей руки, упал на пол. Рицкё стоял, и смотрел как белая футболка Чуи, окрашивается в красный, а некогда горящие огнем глаза стекленеют. Он не знал, что чувствовал . Он сделал это. Он убил. Он посмотрел на свои руки, испачканные кровью.Он понял, что расстроен, но и рад. Теперь, его половина, точно никогда не будет с другим.Узнав, что случилось, культ прикрыл его, оправдываясь словами, что это было нельзя исправить или изменить. Чуя был не исправим, бракованный в их мире. * * * Весть о случившемся донеслась до Дазая, словно удар грома в идеально ясном небе. Он был в своей комнате, окружённый тенями, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому дыханию, надеясь услышать то, что уже никогда не услышит. Когда ему сообщили о смерти Чуи и о том, что сделал Рицкё, он не почувствовал ни шока, ни удивления. Лишь холодное, всепоглощающее отчаяние. Он знал, что это конец. Конец всему. «Он больше не может быть здесь», – прошептал он, его голос был едва слышен. «..Его больше нет.. Его больше нет..» Дазай, обмякший, словно кукла с оборванными нитями, прикоснулся к своей метке. Она была пуста. Она больше не отражала ничего, кроме его собственной боли. Он встал, его движения были плавными, но полными обречённости. Он подошёл к окну, за которым простирался безликий город, город, построенный на лжи и страданиях. Он видел в нём своё отражение – не героя, не злодея, лишь сломленного человека, потерявшего всё. Он вспомнил их первые дни, их смех, их страсть, их безрассудную любовь. Всё это было вычеркнуто, стёрто, похоронено под пеплом их «идеальной» судьбы. Дазай, с холодной решимостью, нашёл верёвку. Он знал, что это единственный способ обрести покой, единственный способ уйти от этой боли, от этого мира, который так жестоко обошёлся с ними. Он знал, что Чуя больше не вернётся. Его душа, изувеченная, но не побеждённая, ушла в иной мир, мир, где нет принуждения, нет культа, нет лжи. А он… он не мог жить без него. Он затянул петлю, чувствуя, как мир вокруг него сужается, как тьма поглощает его целиком. Он закрыл глаза, последнее, что он видел, было лицо Чуи, его улыбка, его глаза, полные той нежности, которую ему больше никогда не суждено было увидеть. Его тело повисло в воздухе, последний вздох, последний танец в тени. Он ушёл, оставив лишь тишину и пустоту, свидетельство того, как даже самая крепкая любовь может быть растоптана в мире, где души продаются и покупаются, как монеты.Когда Рюноскэ зашел в комнату, он был ужасно потрясён, он был испуган и истоптан. Брюнет упал в дверном проходе на колени и плакал, не слыша тихую мелодию из детских, тонких голосов, невесть откуда взявшихся. Говорят, когда две половинки целого умирают, их души отпевают ангелы. Культ «Связь Душ» продолжил своё дело, находя новые пары, предписывая новые судьбы. Но в их золотых клетках, в их пропитанных амброзией залах, навсегда остался призрак – призрак любви, которая горела ярко, но была задушена жестокой правдой мира.И надеюсь, где-то там, в ином измерении, Чуя и Осаму, наконец, обрели свой собственный, истинный покой.