Яблоками

Тот год был наполнен яблоками, молчанием и множеством поцелуев на шрамах.

Пухлые облака поглощали все небо, для Димы они казались отъетыми овцами, стадно пожирающимм свет и уползающими на запад, к горе, в замок, как и сотни учеников под ними. Эти небесные овцы наседали на макушку своими тежелыми копытами и многотонной шерстью, особенно давили на глаза и мозг. Их шерсть была чуть грязной от осеннего ветра, сбитой в большие комки, но отсюда, снизу, с земли она казалась волшебной в своей простой небрежности. Руки чуть тряслись, то-ли от сентябрьского холода — серая шерсть закрывала солнце и даже не думала греть—, то-ли от опять наступившей на горло тревоги. В голове витали мысли, только их полет был тяжёлым, грубым, далеко не птичьим, они бились о череп, как мухи о стекло, и заставили глаза щурится от боли, а пальцы сжимать длинную полу серого осеннего пальто. Думать не хотелось. Хотелось спать, есть, уехать отсюда, просто забыться. Лишь бы никто не трогал, даже не смотрел в его сторону. Хотелось чтобы пара сокурсниц и несколько девчонок помладше молчали, не давили на мозг и голову в целом своими разговорами. Даже звук бесил. Время текло слишком быстро, от этого чужие разговоры казались ускоренными в два раза и записанными в обратной перемотка. И это касалось не только таких мелочей и глупостей как девчонок. Сейчас ему осталось два года. Нет, не жизни. Отсрочки. Скоро, уже в следующем июне он будет ни дома, ни в школе, а далеко, в церкви на краю мира, будет звучать колокол, а сбоку донесуться поздравления и шорохи длинных одежд. Захотелось сбежать еще больше. Раньше казалось, что школа — тюрьма, а оказалось, что нет, совсем не тюрьма, а комната домашнего ареста, где жизнь существует, но лишь через мутное окно и призму разочерований. Но зато она хотя-бы есть, после школы жизни не будет, останеться призма разочерований и обязанности, но уже с чужими людьми, а не родными родителями— надзирателями. И время раньше было добрей, медленнее и ярче. Сейчас все было набито овцами и спешкой. Темноголовая заведущая, командуящая толпой учеников недовольно цокнула, когда перед нем проскользнул седой сосед, нагло сместив все шествие к непроходимому лесу, и по голове Димы этот звук раздался ужасным эхом, как звон десятков колоколов в той, далкой отсюда церкви, где он провел точно несколько лет своей жизни и проведет столько же, но уже потом. А сейчас он, будто отойдя от долго сна, замотал головой, треся мыслями, как яблоками в полупустой корзине. Сашка. Он в соседней колоне, нечто среднем между ровным, почти солдатским стороем, и, просто гурьбой детей, пока на них не смотрел надзиратель, что подрезала его, колупал пальцем жемчужиные пуговицы на руковах, и кажется, совсем ослеп, что не заметил Диму. Сейчас он выглядел как-то по-особенному грустно: опущенная голова, некрасивый для его статуса изгиб шеи, больше походящий на знак вопроса, нежели на намек былой осанки, и меланхоличное движение ладони по собственному рукаву. Его даже стало жалко. Что могло убить в Сашке всю его солнечную жизнерадостность? Яблоки-мысли высыпались из корзины на трявянной пол лесной дороги, теперь все их место занимал Долгоруков. Опять семья? За прошлые года, что Дима провел под тёплым взглядом Алексашки он не разу не слышал жалоб, не видел на его лицо открытой печали, но на каком-то внутреннем, подсознательном уровне чувствовал, что они имеются. Как радар корабля видит собрата, так в Диме отзывались радио-волны Сашки. Наклонившись к земле, он собрал в ладонях небольшую кучу шишек и запустил этот сгусток в тело друга, точно в район между сердцем и правым легким, как только он, коснулся голой кожи на руке — разлетелся фейерверком, разбрызгивая прилипшую на листву и хвою. Тот, проморгавшись, то-ли от долгого присутствия в небытье, то-ли от неожиданного удара, закрутил глазами. Димка чуть посмеивался в такт цокоту чужих ботинок по камням и смешкам второкурсниц с другого конца повозки, от того, как друг вертит себя во всех проекциях, а затем спешно замахал ему рукой. На лице Сашки появилась мягкая сахарная улыбка, поджимающая щеки ближе к глазам, делая их добрее, но все равно слишком хрупкая.

Вечер.

Качель скрипнула под Диминым весом, толстая цепочка шумно застонала, а затем почувствовав еще один толчок неумолимо-печально смолкла. Трава под качелями была стерта чужими ногами, а земля пылила дорогую одежду и девственно-чистый воздух. Здесь, в отделение от праздника, на остатках от детской площадки богом забытой деревни, что была оставлена в прошлом десятилетие, было тихо и по-особому чисто. Гул от надоедливых первокурсников, крики старост и плач водницы из болота становился неназойливым фоном, чем-то несуществующем, неважным и ненужным. —Больше не кидайся так в меня. И не ослеп,— свое "ослеп" он почти проныл, слишком увеличивая кидательные способности Димки и размер шишки. —Я подумаю, — Сашка фыркнул, его длинные рукава на теплой кофте, подобно злым забастым рыбам, клацнули, и поглотили запястья— холодает, и железо качелей начинает прилипать к рукам: — Как ты? Не писал мне нечего, — последнее Дима сказал с некой обидой, понурив лицо, он скрылся за чёлкой. Обидой, конечно, не вселеннской, но остаточной, за три месяца у него не хватило времни хоть раз черкнуть другу? —Прости, — парень сильнее толкнулся ногами о песок, вокруг него образовалась завеса, и сквозь эту пыль Дима еле высмотрел как Сашка до крови закусил губу: — Стабильно. Ничего нового. Дима отвернулся. Он помнил, что новое было. Та же свадьба Жени, что случилась чуть больше месяца назад. Это разве не повод? Да и он обрадовался простому привету, для дружбы ведь повод не нужен. Но в их случае ни-че-го стало никчёмной пустотой, а не глупыми письмами. —Дим, ты меня слушаешь? Отстранённый какой-то, — Воронцов дернулся, цепь опять натужно зазвенела и больно врезалась в ладонь холодным металлом. И это он отстранённый? Не он прячет лицо за песком и забывает о чьем-то существование на месяцы, а потом делает прискорбный вид: —Яблоко, говорю, будешь? Саша перекидывал из руки в руку красное налитое яблоко, в последний момент подхватывая его, будто он — неумелый жонглер. Но делал он все это как натужно-радостно. Яблоко хватал ловко, но в глазах была пелена, смеялся громко, но надрывисто, будто вот-вот и упадёт в конвульсиях истерики и рыданий. Даже руки он держал странно, замкнуто, поближе к туловищу, дергая ими, как едва живая ящерица. —Я делить не умею, кусай первый, — Сашка, играючи, подкинул в воздух это несчастные яблоко, бессовестно утащенное из чьего-то огорода по пути на площадку. Совести у Сашки не было, у него был только Дима. А сам Дима, чертыхаясь, ловил яблоко, как тот волк в игре с бездонными корзинами и яйцами — единственная игра из мира маглов, которую Воронцов принимал. Наконец словив, он вытянул из фрукта тёмную плодоножку и начал крутить яблоко во все стороны, искать где можно его сломать. Место не находилось, и он лишь безуспешно пускал по ладоням сок, вдавливая в яблоко кожуру и пальцы. —Ну успокойся уже, я с твоих рук не буду его доедать, откуси и не мучайся, — Саша, крутя на качелях солнышко, наверно, едва разбирал в силуэте парня движения, то он хватается за кованные цепи предплечьями, то изворачивается и пыхтит, стараясь разбить в пух и прах яблоко, а не свое лицо. Шумно выдохнув, Дима бросил это действо на моменте, когда яблоко снаружи еще было целым, но внутри являлось фаршем из мякоти и сока, громко хрустнув помятый боком, он отдал приличную часть Сашке. Хотя как отдал, тот, раскачиваясь на детской качеле, летал вверх, оборачивая полукруг, поэтому просто провел раскрытой ладонью по вытянутой руке и утянул яблоко, марая и свою кофту, и пальто Димки сладким и липким яблочным соком. Так они передавали огромное яблоко, откусывая сначала каждый со своей стороны— Саша курил, его сторона пахла дымом и никотином, Дима ругался и бесился — потом сходясь на одном боку — Дима смирился с тем, что придётся есть такое, —минут 15, терзая старую качель и собственные уши. Смеркалось медленно, пухлые овцы ушли за гору, далеко на запад, оставив на небе пустое поле звезд. На горизонте возвышался замок, большой, величественный, на его фоне не только люди становились мелкими крошками со всей своей бесполезной суетой, вся жизнь становилась несушественной и глупой перед старым, нет, древнем строением. В башнях начинал загораться свет, запах дыма пропал, на его место пришел запах сырости и леса— праздник завершен, и вот-вот двери в общежития закроются. Ноги коснулись сухого песка с примесью земли и пыли, качель облегченно и тихо скрипнула в последний раз, освободившись от ноши, и один раз качнувшись назад, наконец остановилась. Этим же тусклым вечером, когда на замок опустилась ночь и сон, появился шум из телефона. Гудение от сообщения, быстрый короткий писк, пронзительный и слишком громкий. Развернув сообщение, он сначала скользнул по тексту вдоль, смотря от кого оно. Отец. Так и знал. Остатки белых надежд, что писала мать, растворились вместе с мольбой о пощаде. Мама могла писать об обстановке дома, о том, как собаки съели куст цветов, и что бабушка приедет в октябре, а вот папа так не умел. «Здравствуй, Дима, забыл сказать тебе прямо. Мы с твоей мамой рады, что ты замечательно учишся, но решили, что этого недостаточно для будущего главы рода. На недели жди нашей почты, я отправил тебе все самое важное. Как только закончишь — пиши, у меня много планов.» Письмо — короткое изложение всего его существования. Ни предисловие, ни прощаний. Ни одного "любим" и не только в этом клочке, а вообще в любом из письме. Везде лишь список требований и ожиданий и самый минимум приличия. Впервые за этот месяц захотелось совсем исчезнуть. Раньше — пропасть, сейчас — не существовать вовсе, не быть никем, а просто не быть. Где-то под сердцем закололо, едко, неприятно, будто кто-то пронзил его тело пропитанной ядом иглой. Это не печалило, сейчас яд — освобождение, а не дополнительная мука. Ему слишком надоедло жить во вранье, ожиданиях и беспричинных наказах. "Если завтра я не проснусь — то мне все равно уже сейчас." Мама будет рыдать не так долго, чтобы сойти с ума, отец не проронит ни капли слез, ему нельзя по всем этикетным правилам, а вместе они успеют родить нового наследника. На крайний случай, бразды главенства уйдут своре двоюродных братьев, которые только обрадуются такому исходу событий. Дима — инструмент, функция. Важная, но такая же как все, заменимая. И так для всех. Только кроме Сашки. Ради Сашки жить хотелось, Дима бы не простил бы себе, оставь он его одного в этом глупом и жёстком пространстве.

Саша

Перон поезда гудел. С каждым годом он становился больше, шумней и на долю более чужим. В начале, когда-то очень давно их провожали вчетвером: Андрей нес на руках сизого кота, Женя смеялась, поправляя складки юбки, а они с Ритой показывали друг другу языки и мешались под ногами, пока родители что-то обсуждали меж собой. Потом пропал Андрей, он выпустился, уехал, отдалился от семьи. Нет, не от всех, только от младшей ее части. Еще через два года ушла Женя, она больше не смеялась на пероне, она была далеко, занята собой. И сейчас остался только он и Рита. Но это было даже хуже чем нечего. Мать поправляла блюзку сестры, ругалась, что Сашка натянул кофту, а не что "поприличней". Отец вообще не пришёл, он был с Андреем, опять работал, передавал всю власть семьи ему. До младших детей, а особенно до ненужного варианта в виде сына никому дело не было. Андрей — глава семьи, с ним всегда был отец. Женя и Рита — будущие жены, мосты между двумя кланами, их всему учит мать, как сосуществовать и пользоваться этим. А Сашка? А он запасной. Вечно сидит на скамейке за кортом, пока кого-то не подстрелят. Он уже почти не ждёт этого момента. —Саш! Только, пожалуйста, не позорь семью,— а ведь он никого не позорил. Никогда. Всю жизнь он был хорошим, но для них и всего мира недостаточно. Им мало полного пятерок дневника, им мало его успехов в спорте— аилимо поэтому он его и забросил в том году. Им мало всего, что делал Сашка. Никогда он был хорошим в их глазах, как бы не старался, как бы не лез на стену. Сашка лишь кивнул, уходя от матери внутрь вагона, лишь бы вновь не видеть ее противного в момент лица. О семье он продолжал думать долго. Сначала, пока поезд не объявил конечную, и все не разбрелись по сторонам. Потом пока лес не принял их, и стайки учеников не распределились по тучам. Потом, пока в живот не попали шишки, он думал о свадьбе Жени, что она — такой же актив, только вот с ней была мама. Она была нужна ей, и мама удовлетворяла эту нужду в близком взрослом. А вот Сашке, видимо, нет, раз все решили оставить его на самообеспечение, забыв как только он заговорил и смог излагать свои недовольства. Но вся череда мыслей, долгих, как патока тянущихся за ним еще с самого дома, прервалась этим ярким шаром. Недалеко, в пяти метрах от него —Димка. Родной и любимый Димка. Но вот как любимый! Слишком сильно, чтобы продолжать думать о семье. Она надоела, хотелось сбежать, забыть о ней. Это все давило в груди, не давало дышать, а сейчас, когда ему только стукнуло 16, дышать хотелось полной грудью, резво смеясь, опьяненный кислородом. Вот думать о Воронцове было в разы приятней, он не давил, не ругался, а даже если делал это, то дружелюбно и мягко. "А все таки хорошо знать, что там, где тебя нет, кто-то может сидеть и о тебе думать." Как только он, освобожденный после расчета выжедших-пришедших от седого преподователя, Саша со всего разберу прыгнул на Диму. Тот едва удержал его, чуть не повалившись на ковёр мха и жёлтой листвы. Хоть на миг он забыл, о том, что за сотни километров отсюда есть те, кто думают о нем как о запасном. Для Димы он был единственным. Хотелось быть. А потом они наконец начали говорить. Сначала тихо, будто привыкая к обществу друг друга. Встреча — одно, общение дальше — другое. И первое — это резкая вспышка, созданная всплеском серотонина, а второе долгий путь. И их был странным. Чудоковатая тропа, где они познакомились в первый раз по-настоящему в 11 лет, а потом общались с летним перерывом уже 6 год. Но раньше тот перерыв был отдельной жизнью, которая не имела ничего общего с дружбой, поэтому дружить после было легко. Так же легко, как продолжить общаться, если вы уходите спать в разные комнаты и не видитесь всю ночь, на утро делаясь снами. Разница между ночью и тремя месяцами раньше была другой, несушественной. И только сейчас она исправилась. Или наоборот сломалась. Когда вся толпа учеников, попутно галдя, как чайки, ушла к замку, а пустое поле стало лично Саши и Димки, он стояли тихо. Еще не нашли нужных слов, но уже нашли силы на переглядки. Переминаясь с ноги на ногу, Долгоруков иследовал внешность друга. В глазах Саши Дима, точно, подрос, раньше его голова упиралась в ямку ему под губой, сейчас он стал выше на целое ухо, глаза стали светлее, будто выцвели на солнце вместе с волосами. Те отросли до середины шеи, ровно до двух родинок, лежащих на одной прямой с кадыком. —На качели?— Дима подал голос первым, он не дрогнул, не изменился в лице. Сделал это предложение обычно и повседневно, как следовало. Сашка кивнул. Пути они болтали так же мало, и скрипя, но, кажется, это чувствовал только Долгоруков. Дима вел себя как надо, это Саша медлил, тянул слоги и слишком много думал. Хотя думать с Димой не надо было, он принимал все и целиком. Когда шли мимо огородов, Саша заметил яркое красное пятно яблони. Пушистые от листвы ветки, усыпанные алыми яблоками тянули запретно сильно, как будто сам змей его манит, нашептывая прямо в ухо. Рука быстро потянулась к дереву, оторвала спелый плод, сунув тот сразу же в карман. Дима ворчал: он часто так делал, и Саша принимал это за хороший знак. Когда он курил, Дима ругался, когда получал выговоры от учителей просто из-за лени тоже, когда таскал чужие яблоки — особенно сильно. Значит, что эта пропасть, эти три месяца одиночества заросли двумя "Идиот" и одним "Если тебя не подстрелят, я сам тебе дам по лбу". Стало тепло. Физически тоже, от Димки всегда исходил такой тёплый свет, что кожа покрывалась росыпью мурашек, а зажатые мышцы начинали приятно расслабляться. Качель скрипнула под Сашиным весом, цепь шумно застонала, а затем почувствовав еще один толчок навзрыд затянула и заткнулась. Трава под качелями была стерта чужими ботинками, а земля пылила одежду и девственно-чистый воздух. Здесь, в отделение от школы, на клочках от детской площадки ведьминой деревни, что была забыта еще в прошлом веке, было тихо и по-особому приятно. Интимно. Гул от чужих криков и плач водницы из болота становился неназойливым фоном, чем-то несуществующем, неважным и ненужным. Они качались тихо, не потому что опять вспомнили о лете, а из-за стона цепей. Они заглушали звуки, проглатывли их полностью, честко резонирую под их голоса, и слова начинали сливаться с этим фоновым сопровождением. Эта тишина была хорошей, она была продолжением их разговора и их самих. Будто нога или шея, только эта конечность была общей, через неё их кровь смешивалась, менялась под каждого, но оставалсь единой. —Больше не кидайся так в меня, я чуть не ослеп,— Сашка, выстанивая слова, уныло повесил голову на плечах. —Я подумаю,— затем, через минуту,— Как ты? Не писал мне ничего нового? Саша сжался, вопрос повернул его вверх ногами, выпотрошил только переставшую кровоточить рану. Дима ведь знал, что лето он провел с родителями, но провел не по желание. Была бы его воля, он бы остался тут, в школе, где никто не видел его, но это все списывались на простое расстояние. Именно в обществе ощущаещь одиночество. Дома оно было. А здесь был Дима. Саша сжал губы, и чтобы не искусать их до крови, отправил весь импульс в ноги, толкнувшись от песка слишком сильно— вверх полетела туча пыли. Саша не понял, в какой момент Дима стал разглядывать его, изучать и исследовать, как картограф местность, но только он заметил его пристальный взгляд, натянул на лицо привычную улыбку. Видимо, его маска испортилась, стала трещать около глаз и рта, теперь он плохо прятался, он плохо скрывал свою уродливую личину, некрасивую и плохую часть себя. Ту о которой хотелось молчать, ту которая много молчит, бесполезно думает и медленно сходит с ума. Он не хотел, чтобы Дима видел ее. Для Димы хотелось быть лучше. Хотелось быть для него Лучшим. На секунду он испугался своих мыслей. Таких резких. Слишком быстрый для него сейчас. Но пугающе правдивых.