me and my husband

      Одиночество для Зандика никогда не было страшным приговором, скорее неминуемой реальностью бытия, как нависающая над преступником гильотина. Этот выжирающий в завядшей и гнилой душе старика всё, паразит, его сопровождал на протяжении всей его жизни. И даже в самой тёмной спальне, где жгут дурманящие разум благовония, он сменял ласковый шёпот любовника и повторял гению одну и ту же мысль:       "Ты всегда будешь один".       Поначалу это обижало. Поначалу это даже злило. Как же так, в мире, где принято всегда искать недостающие части себя в окружающих нас людях, только Зандику удалось выйти из чрева матери полноценным, а с тем и скучающим по надобности в чужих людях нуждаться? Но как оказалось, вышел он уж больно дефектным, и никогда не был он правильнее и величественнее других простых смертных. Просто слишком уродливым, чтобы искать себя в других.       Ему казалось, что сердце его держала в руках новоиспечённая Венера в мехах, сидевшая тогда на комично, слишком большом для неё, троне. За заслуги перед новой родиной она всегда нахваливала его, им гордилась, как ласковая мать, которой Зандика лишили. Её сопровождал этот грузный Шут рядом, фыркающий при каждом её новом комплименте мальчишке, будто он сам не верил в её слова. Но такова была роль Шута, не так ли? Предавать сомнения всё, что скажет его госпожа.       Только в тридцать пять лет усвоил Зандик, что спасительница эта, поначалу будто ласкавшая струны его израненной души, на деле держала её в клетке и не собиралась выпускать. Не было ей дела до него, не отличался он от других болванов из местного института, и ту же пластинку, что казалось бы, заводила она исключительно для неё, играла для всех академиков Снежной.       В конечном итоге, пряник сменился кнутом, и всё больше негодований разливалось изо рта девы с чужой короной на голове. Больше Зандику слушать её не хотелось. В отчаянной попытке вырезать себе одиночество, как гниющий абсцесс, он окружил себя такими же дефектными версиями себя, да помоложе. Они друг-друга забавляли, дополняли и сумели создать абсолютную человеческую симфонию в лаборатории Доктора, но оставались всё такими же неполноценными; самые молодые продолжали тянуть руки к обжигающей их, фальшивой ласке, а те, кто были постарше, скрыли испещренные лица свои печалью, от мира жестокого.       Но когда в сад проползла умирающая змея, от которой хозяева поспешно избавились, желая при этом в последний раз на ней нажиться, Доктор её приютил. Способность к сочувствию он потерял в восемь лет — этот факт он выписал в собственное досье собственными чернилами. Но змее Доктор заменил угасающие глаза, помог сбросить старую, прилипшую к ней неприятными воспоминаниями, кожу, и даже лёгкие заменил, позволяя вновь вдохнуть полной грудью.       Только змее перехотелось покидать новую, тёплую обитель свою — безо всякой причины она к нему продолжала захаживать, принося при этом детские, городские гостинцы.       — Это — петушок, — объявил Феофан, крутя в руках карамельную фигурку, застывшую в безжалостных холодах Снежной, — Местные дети просто с ума сходят по нему, выстраиваются в целую очередь, чтобы получить это простое лакомство. Даже мне пришлось постоять, представляшь? Но полагаю, правила для всех едины.       Зандик скептически окинул взглядом этот непонятный презент.       — Чтобы зубы ломать было эффективнее, я так понимаю? — усмехнулся он, — Очень надеюсь, что хотя-бы ты ими не балуешься, друг мой. Копаться в твоих внутренностях, конечно, меня забавляет, но мне совсем не нравится возвращать твои выбитые и сломанные зубы, — он вдруг принюхался, — Старая крыса… Ты к моим рекомендациям по курению так и не планируешь прислушиваться?       В лёгком удивлении, веки Феофана дрогнули и уголки его губ расплылись в миловидной улыбке, сопровождаемой невинным смешком.       — Как жестоко, господин Доктор… Я ведь к вам со всем своим сердцем. Сладости очень полезны для мозговой активности, разве нет? Вы же сами это сказали, когда слопали коробку сумерских угощений за одно с вами наше чаепитие.       Стоило столь унизительному воспоминанию всплыть, как щёки Зандика побагровели и он отвёл взгляд, тактически поправляя свой монокль.       — Я не хочу с тобой делить один кариес на двоих, Феофан. Такая перспектива меня совсем не устраивает, — отрезал Зандик, выдохнув и на этот раз, контролирующий эмоции на своём лице.       Феофан хмыкнул.       — Но почему? Я нахожу это очень романтичным, когда близкие люди так сильно вовлечены в привычки друг-друга, что их уже друг от друга не отделить, — Феофан прошёл ещё ближе, не переставая крутить в руках леденец, — К тому же, разве тебе не нравится моя компания, милый мой друг? В противном случае, ты бы меня уже давно выгнал.       Зандик наблюдал, с какой грацией пантеры разгуливает Феофан по его лаборатории и угрожающе крадётся к нему ближе. Старый банкир, неужто он действительно думает, что способен так легко одурманить великого и вечно одинокого гения простой бравадой и какой-то сосалкой? Да пусть сам сосёт леденцы свои, авось найдёт, наконец, чем заняться!       — Не имею ни малейшего понятия, о какой романтике идёт речь, господин Вексель, когда вы прямо отвлекаете меня от моих обязанностей и мешаете ходу работы. Неужто у вас совсем нет своих дел?       — Я уже давно с ними расправился, и на дне моего списка остаётесь только вы, господин Зандик, — прикрыл в торжестве глаза банкир, нависая над Зандиком и всё приближая неминуемое, а именно петушка к его губам.       Путей для отступления у старого гения совсем не осталось, и пришось принять своё стыдливое, при этом несколько пошлое поражение; он приоткрыл стыдливо рот, дрожали его губы, а Феофан ему на ухо нашепнул "пошире". Всё у этого мерзавца недостаточно! Но Доктор подчинился, раскрыл достаточно рот, дабы лакомство вошло внутрь и соприкоснулось с его горячим языком, тая тягучей патокой и пробирая тело до мурашек.       — Всё-таки послушание вам идёт куда больше, чем это глупое препирание, — объявил довольно Феофан, отпрянув от собеседника.       Зандик обхватил пальцами палочку и, отчаянно стараясь не зацикливаться на всём этом акте публичного унижения, заявил: — То же самое могу сказать и вам. Тягучая карамель застряла между зубов у Зандика, а Феофан вшил себя в гниющую душу его, обрекая себя на немыслимые страдания.