Хороший день – сегодня

Бывает такое счастье, которое не замечаешь.

Пока оно не начнёт трескаться.

Что нужно человеку для счастья? Хороший заработок? Жить, ни в чём себе не отказывая? Или, может, собственный дом, где ты лично расставишь различные мелочи, чтоб было уютно? А, может, построить семью и завести детей? Для каждого счастье в своём. Каждый выбирает то, где будет поистине счастлив, строит всё из маленьких частиц, лишь бы радовать себя. И неважно, работа это, успешная карьера, уютный дом или семья. Чимин смело может назвать себя счастливым. Он мечтал найти своего человека, быть с ним одним целым и понимать друг друга без слов. И он нашёл. Юнги и Чимин вместе пять лет. Для какой-то пары, которая вместе уже лет сорок, их пять кажется каплей в море. Что такое пять лет? Это ребёнок, который ходит в детский сад и радует маму своими рисунками. Или это срок, после которого ты, наконец, решаешься сменить свой старый телефон на новенький. Или это окончить университет и стоять с улыбкой и слезами на вручении диплома. Для Чимина пять лет — это огромный срок. Это пережитые конфликты и ссоры, которые не всегда заканчивались поцелуями. Это привыкание к друг другу в одной квартире, где они живут. Это принятие чужих привычек, к которым ты раньше мог относиться плохо. Это умение молчать вместе — не потому, что не о чем говорить, а потому, что слова уже не нужны. Это знать, какую сторону кровати кто занимает, и всё равно каждое утро просыпаться в чужих объятиях. Это его дыхание на своей шее, когда он ещё спит, и ты не можешь пошевелиться, потому что не хочешь спугнуть это мгновение. Для Чимина это любовь. Это счастье. Сейчас ему другого ничего не нужно было. Хватало того, что им просто хорошо. Что у них всё хорошо. Чимин заходит на светлую кухню, потягивается и просто старается не уснуть на ходу. Его любимый ещё спит в их тёплой постели, пока младший поджимает губы, тихо завидуя. Юнги всегда встаёт на работу позже. Чимин позволить себе такого не может, иначе не успеет прийти в себя, а потом будет носиться по всей квартире, стараясь не опоздать ко времени открытия цветочного магазина. На подоконнике стоит ваза с пышным букетом из ярких розовых пионов. Чимин ненадолго останавливается, рассматривая цветы. Улыбается. Пионы занимают у него особое место в сердце. Это сейчас Чимин взрослый, со своей маленькой мастерской, где он каждый день собирает букеты для клиентов. И его парень, Юнги, тоже взрослый, главный архитектор в крупном бюро, погружённый в работу, чертежи и дедлайны. А раньше они были молодые, смущённые и влюблённые по уши. Пионы. Где-то там, у метро, чуть больше, чем пять лет назад, они столкнулись впервые. Чимин нёс огромную охапку пионов, пыхтя и практически не видя дороги перед глазами. Кто виноват, что в цветочный, где он работал, срочно нужны были пионы, а курьеры везти их отказались? Может, виновата судьба? Юнги опаздывал на работу, бежал в метро со всех ног. Молился, чтоб начальник его не убил. И понятия не имел, что его убьёт светловолосый юноша с красными щеками и розовыми пионами. Чимин выглядел тогда слегка напряжённым, явно думал о цветах, которые нёс, или проклинал того, кому понадобились эти чертовы цветы. В любом случае, Чимин привлёк внимание сразу. Да и Юнги не промах. Тоже заставил взглянуть на себя. Даже если не собирался так быстро быть застигнутым врасплох. Засмотрелся на этого красивого незнакомца, да так сильно, что споткнулся и чуть не поцеловал землю. Чимин тогда, пожертвовав несколькими цветами, что упали на пол, схватил Юнги за локоть, спасая от падения. Тогда Юнги захотелось поцеловать не землю, а его. Чимин улыбается, вспоминая их знакомство. Хочет углубиться в воспоминания ещё ненадолго, но не может так раскидываться временем. Выдыхает, начиная заваривать себе и Юнги кофе, пока улыбка так и продолжает красоваться на пухлых губах. Он ставит две кружки на столешницу. Делает кофе сначала Юнги (привычка, сначала тот, кого любишь), а только потом себе. Смотрит на свою кружку, на которой появились уже небольшие трещины из-за времени, но выбросить её и заменить не может. Эту кружку они купили на одном из первых свиданий, потому что у Чимина так загорелись глаза, когда он увидел её. А кто такой Юнги, чтоб отказывать этому милому созданию и не купить эту несчастную кружку? Чимин наливает кипяток, пока взглядом цепляется за надпись. «Хороший день — сегодня». Он читает эту надпись каждое утро. Каждый день хороший. Вокруг талии обвиваются сильные руки, которые тут же чуть прижимают к себе. Губы Юнги касаются затылка светловолосого, после чего он сонно мычит. Чимин чувствует его дыхание, ещё тёплое со сна, и где-то глубоко внутри разливается то самое чувство, ради которого и живут. Чимин не может перестать улыбаться. — Твой кофе готов, — разворачивается в чужих руках, рассматривая сонного архитектора. Поправляет чёлку Юнги, а после чмокает в губы. — Просыпайся, на работу опоздаешь. — Ради тебя можно и опоздать, — шепчет, пока тянется к губам младшего. Но Чимин из рук ловко выпутывается. — У меня важный заказ сегодня, никаких опозданий! — и тихо хихикает. — Я первый в душ! Юнги машет головой, тихо фыркая, пока наблюдает за тем, как его любовь уходит в сторону ванной, красиво виляя бёдрами. — Или, — Чимин оборачивается уже у двери, хитро прищурившись. — В душе можем случайно оказаться оба. Чимин игриво подмигивает, после чего окончательно скрывается за дверью ванной. Теперь улыбается и Юнги. Он стоит на кухне, смотрит на дверь, за которой скрылся Чимин, и думает о том, как ему повезло. Пять лет — а кажется, что только вчера они познакомились. Только вчера он впервые взял Чимина за руку на одном из свиданий. И только вчера поцеловал его и всю ночь не спал, прокручивая в голове этот момент. Юнги берёт свою кружку, делает глоток. Горячо. В самый раз. Смотрит на вторую кружку и взглядом цепляется за трещины. Сколько раз он предлагал выбросить её? Чимин каждый раз капризно отказывался, прижимая кружку к груди. «Не трогай. Она мне нравится». Старший никогда спорить не решался. Потому что, когда Чимин смотрит на эту кружку, он улыбается. А Юнги готов целовать эту улыбку вечно.

***

— Чимин, опять? — руки скрещены на груди, одна бровь приподнята, но голос, кажется, не звучит так строго, как хотелось бы. — Я не могу их выбросить… Чимин поджимает губы, сжимая в руках сильнее небольшой букет из нескольких веточек кустовых роз. Лепестки нежные, кремовые с розовым краем, пахнут так, что голова кружится. Как такое можно выбросить? Рука не поднимется. — Куда их ставить? У нас уже нет ваз на твои бракованные цветы, — тихо цокает старший, пока уходит на кухню. В его голосе слышится привычное ворчание, такое же обычное, как утренний кофе. — А что делать? — кричит ему вслед, пока разувается, ставя кроссовки на полку. — Я не могу их продать! А выбросить жалко… Они же живые! Ещё неделю простоят, если правильно ухаживать. Ты посмотри на них, они красивые! Такие ситуации часто происходили в их доме. А правда, что делать Чимину? Продать такие цветы клиентам он не мог, совесть не позволяла. Чуть помятый лепесток, слишком короткий стебель, не тот оттенок, который заказывали — для клиента это брак. Для Чимина — всё ещё самое красивое на свете. Старший что-то бормочет себе под нос, пока Чимин осторожно оценивает обстановку, заглядывая на кухню. Светловолосый замечает милую картину, поджимая губы и стараясь не хихикнуть. Юнги, хоть и бурчит, хоть и выглядит недовольным, но сейчас всё равно переставлял одни цветы к другим, стараясь освободить вазу под новый импровизированный букет. Смирился. Потому что для него эти цветы — уже не просто элемент декора. Это часть Чимина. Забирает кустовые розочки, ставит их в воду, поправляет каждый стебель, словно это не букет, а произведение искусства. Потом обходит Чимина, унося вазу куда-то вглубь квартиры. — Куда это? — тихо спрашивает младший, провожая взглядом спину возлюбленного. — Пусть в спальне стоят. На кухне будет некрасиво, — объясняет спокойно, будто это самое очевидное, что он только мог сказать. Чимин убеждается в том, что живёт с лучшим мужчиной на свете. Он просто улыбается, пока идёт следом. — Ты тоже их не сможешь выбросить, — тихо говорит Чимин, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Молчи, — беззлобно отвечает Юнги, не оборачиваясь. Но Чимин видит, как краешек его губ поднимается вверх. Этого достаточно. Всегда достаточно.

***

Они заканчивают ужинать почти одновременно. Чимин убирает тарелки в раковину, Юнги заваривает им ещё по чашке зелёного чая — привычка, которая тоже стала ритуалом. Младший, видя, что делает любимый, лишь благодарно кивает, забирая свою кружку с трещинками, и снова читает надпись. «Хороший день — сегодня». Улыбается сам себе. Они проходят в гостиную, где тихо играет с небольшой колонки что-то из плейлиста Чимина. Его любимые песни, под которые он иногда танцует, когда думает, что никто не видит (старший видит всегда). Юнги садится на диван и тут же тянет Чимина за собой, усаживая к себе на колени. Тот не сопротивляется — наоборот, улыбается довольно и только старается успеть поставить их чашки на журнальный столик рядом. Парнишка удобно устраивается в кольце рук, прижимается спиной к груди Юнги, чувствуя, как тот носом трётся о его макушку. — Ты сегодня молодец, — говорит Юнги тихо в волосы и шумно выдыхает. — Молодец? Почему? — удивляется Чимин, поворачивая голову. — За то, что ты есть, — отвечает спокойно и все также негромко. — За всё. Чимин молчит. В горле образуется ком. Маленький, но который не даёт нормально дышать. Потому что Юнги редко говорит такие вещи. Не потому, что так не думает. Потому что не умеет переносить свои чувства в слова. Поэтому каждый подобный момент — на вес золота. — Я тоже люблю тебя, — выдыхает Чимин, пока голос чуть подрагивает. — Очень сильно. — Я знаю, — шепчет Юнги и чуть сжимает его в объятиях. — Я тоже. Чимин чувствует, как пальцы Юнги переплетаются с его собственными. На мгновение им становится совершенно всё равно, что происходит вокруг. Есть только этот момент. Теплый, негромкий и такой интимный. Чимин откидывает голову назад и слегка поворачивает ее, заглядывая в глаза Юнги. Смотрит. Молча. Взгляд говорит за двоих: «Ты — мой дом. Ты — мой хороший день. Сегодня, завтра, всегда». Юнги наклоняется и целует его. Коротко, но крепко. Без лишних движений. — Твой чай остывает, — бормочет он, не отстраняясь. — Пусть, — усмехается Чимин. И они сидят так дальше. Чай в кружках и вправду постепенно остывает, но никто из них не торопится сделать глоток. Потому что этот момент — важнее. Потому что в нём больше тепла, чем в любом чае.

***

Восемь часов вечера. Чимин смотрит на часы, поджимая губы. Ужин уже готов. Куриный суп с лапшой, который он научился готовить специально для Юнги, потому что тот души не чаял в этом блюде. На столе стоят две тарелки, две ложки, две кружки. Чимин поправляет салфетку, переставляет кружку в одно место, потом возвращает обратно. Ему кажется, что если он всё расставит идеально, Юнги появится быстрее. Но Юнги не появляется. Чимин берёт телефон и смотрит на экран. Сообщений нет. Он заваривал себе чай, сидел с кружкой на подоконнике, смотрел на вечерний город и ждал. Каждый шорох за дверью заставлял его вздрогнуть и вселял надежду. Но каждый раз младший расстраивался снова и снова: то это был сосед сверху, который вечно что-то ронял, то это ветер, который разгулялся под самый вечер. Он решается позвонить. Гудки тянутся долго, слишком долго, а внутри уже появляется что-то липкое и тревожное, но он пытается заглушить это чувство всеми силами. — Алло? — голос Юнги звучит устало, но ровно. Где-то там, на фоне, Чимин слышит шум — голоса, перекладывание бумаг, стук клавиш. — Привет, — Чимин надеется, что звучит спокойно сейчас. По крайней мере, он очень старается. — Ты где? Ужин готов… — Чимин, прости, — слышит в ответ, и на душе становится чуть спокойнее, потому что голос тёплый. — Работы много. Этот проект… Я не могу сейчас уйти, у нас дедлайн. — Я ждал, — Чимин сглатывает. — Ужин остывает… — Прости, — снова слышится в трубке. — Просто ешь без меня и ложись, хорошо? Я приду поздно. — Ладно, — выдыхает. Его пальцы сжимаются на телефоне. — Я не буду спать. Подожду тебя, не торопись. Он сбрасывает вызов. Смотрит на тарелку, что стоит напротив него с остывшим супом. На секунду Чимину кажется, что ужин потерял весь свой вкус. Но он всё равно садится за стол, берёт ложку и ест в компании тишины. В девять он сидит на диване с кружкой чая в руке, перебирая свои старые наброски букетов в блокноте и поглядывая на телефон. В десять включает музыку, чтобы заглушить тишину. В одиннадцать, когда за окном уже совсем темно, Чимин слышит, как поворачивается ключ в замке. Юнги входит, оставляет вещи в коридоре и разувается. Он выглядит уставшим — синяки под глазами, волосы взлохмачены, галстук ослаблен. Идёт в сторону спальни практически на цепочках, делает всё максимально тихо, ведь уверен, что Чимин спит. Но замирает, когда пытается проскользнуть мимо гостинной. Юнги меняется тут же в лице, когда видит Чимина, сидящего на диване с книгой и кружкой. Усталость остаётся, но добавляется еще что-то одновременно теплое и виноватое. — Ты не спишь? — удивлённо спрашивает, подходя ближе. — Ждал тебя, — спокойно отвечает Чимин, закрывая книгу и ставя кружку на столик. — Ты голоден? Я разогрею суп. — Чимин, — Юнги садится рядом, касается его руки. — Тебе не нужно было ждать. Я мог бы прийти и разогреть сам. — Я знаю, — Чимин пожимает плечами, но на его лице появляется улыбка, мягкая и тёплая. — Просто хотел убедиться, что ты поел. Юнги какое-то время смотрит на него. Взгляд становится мягче, теплее. Потом он наклоняется, целует Чимина в уголок губ, совсем невесомо. — Спасибо, — говорит тихо. — За то, что ждал. Чимин улыбается и убирает книгу на край стола, после сползая с насиженного за несколько часов местечка. Идёт шустро на кухню, словно ему до этого не было тревожно и немного грустно из-за отсутствия Юнги дома. Он быстро наливает суп и ставит его разогреваться, пока где-то там, в спальне, старший переодевается в домашнее. Разогретый суп уже стоит на столе, а рядом аккуратно кладется ложка. Чимин усаживается на соседний стул, ожидая. На кухне появляется Юнги. Замученный, уставший, но даже так, он не может сдержать лёгкой улыбки, когда видит ужин и сидящего рядом парня. — Ты не будешь есть? — замечает, что тарелка стоит одна. — Я ужинал, — Чимин машет головой. — Садись. Иначе и сейчас остынет. Но Юнги не садится. Он уходит в гостинную, а возвращается с нее с любимой кружкой Чимина в руках. Ставит греться чайник, пока молча моет кружку от остатков предыдущей порции чая. Заваривает новый, ставит его Чимину, а только после этого всё же усаживается на своё место, хватаясь за ложку. Голоден был ужасно. Чимин тает. Он делает пару глотков чая, ощущая, как внутри разливается что-то тёплое. И это было далеко не от горячего напитка. — Спасибо за чай, — вдруг говорит Чимин, глядя на кружку. — Ты мог не делать его. — А ты мог не ждать, — отвечает Юнги, поднимая на него взгляд. — Не мог, ты же знаешь, — фыркает так, словно сейчас его оскорбили. — И я не мог, Чимин. И это звучит громче, чем «я тебя люблю». — Как прошёл день? — Чимин окончательно расслабляется.

***

Говорят, что тишина — это не всегда плохо. Раньше Чимин этого не понимал. Не мог сидеть молча, чувствуя неловкость от повисшей тишины. Ему казалось, что если люди замолкают, то значит, им скучно, значит, нужно срочно искать новые темы, лишь бы заполнить эту пустоту. Пока не стал встречаться и, тем более, жить с Юнги. Юнги научил его другой тишине. Той, которая не давит. Той, которая не требует слов. Той, в которой можно просто быть. Чимин кусает губы, пока сидит на диване, подмяв под себя ноги, и рисует очередной букет, стараясь в голове представить новую композицию. Карандаш легко скользит по бумаге, выводя лепестки и стебли знакомых цветов. Юнги сидит рядом, на его коленях ноутбук, а сам он внимательно и сосредоточенно изучает какой-то чертёж. Лоб чуть нахмурен, губы сжаты, пальцы иногда замирают на тачпаде, иногда быстро скользят, что-то поправляя. Юнги в работе по уши. Но он здесь. Рядом. Чимин пару раз поглядывает на Юнги. Не специально, просто так выходит. И думает о том, что мог бы рисовать Юнги вечно. Не букеты, не клиентские заказы, а его. Сосредоточенным, тихим, своим. Они оба заняты, каждый своим делом, но сидят рядом. Молчат, но вместе. И это всё равно хорошо. Чимин переводит взгляд обратно на свой набросок, рисует еще пару линий, стирает одну, потом возвращает её обратно. Юнги рядом тихо вздыхает то ли от усталости, то ли от того, что чертёж всё никак не приобретет нужный ему вид. Чимин чувствует это движение плечом, почти неуловимое, и где-то внутри становится тепло. Потому что даже его усталость теперь часть их общего вечера. Будучи с Юнги, Чимин вдруг понял, что тишина — это не так уж и ужасно. Иногда в ней больше смысла, чем в самых красивых словах. Иногда достаточно просто сидеть рядом, касаться плечом, слушать, как дышит любимый человек, и знать, что в этот самый момент вы оба там, где должны быть. Чимин опускает карандаш, откидывается на спинку дивана и невольно прикрывает глаза. Усталость накатывает мягко, незаметно. Он чувствует, как старший поворачивает голову, как его взгляд скользит по лицу. — Устал? — тихо спрашивает. — Немного, — шепчет Чимин, не открывая глаз. — Поспи. Я ещё немного поработаю. — Не хочу спать, — врет. На самом деле, хочет. Очень. Но ещё больше хочет остаться в этой тишине. С ним. Юнги не настаивает. Просто возвращается к своему чертежу. Но теперь его плечо оказывается чуть ближе. Или младшему просто кажется. Но Чимин всё-таки засыпает. Прямо на диване, уронив голову на спинку. В его руках карандаш, а на коленях блокнот с недорисованным букетом. А рядом сидит Юнги, который через пару минут заметит, что любимый уснул, тихо закроет ноутбук и накроет спящего пледом. Не потому, что работа закончилась. А потому, что Чимин важнее. Чимин узнает об этом утром. Заметит плед, которого не было, когда он засыпал. И снова улыбнётся. Потому что это и есть счастье.

***

Тишина бывает неплохой. А бывает давит на уши хуже самого громкого шума. Чимин в очередной вечер сидит на кухне, пока в квартире находились только он и оставший чай на столе. Взгляд цепляется за те самые трещины, которые разошлись уже по всей поверхности этой несчастной кружки. Небольшие, но они уже есть. И, похоже, их становится только больше. И, кажется, речь не о кружке. Юнги всё чаще задерживается на работе. Приходит всё позже и позже. Такое уже бывало, когда у старшего случался сильнейший завал, Чимин знает. Но старший всё равно был на связи, писал милые сообщения, жаловался на то, какие вокруг все дураки и просто говорил, что скучает. Всегда брал трубки или иногда звонил сам, чтоб напомнить о том, что он жив и всё хорошо. Сейчас дождаться ответа от него стало практически невозможно. Юнги стал отвечать редко, раз в часа два. Да и можно назвать нормальным ответом короткое сообщение, вроде: «ага», «да», «хорошо» или «ок»? Чимин рассматривает кружку дальше. Замечает еще одну трещину и хмурится. В голову залезает неприятная мысль и резкое осознание. Как давно Юнги говорил о том, что любит его? Месяц назад? Два? Или, может, три…? Чимин шумно выдыхает. Они ведь давно вместе. Зачем вечно повторять о любви, если это, как бы, логично? Они живут вместе, делят на двоих быт, обязанности и постель. Тогда, правда, зачем эти вечные подтверждения о чувствах вслух, если и так понятно? Но Чимину всё равно бы хотелось услышать это снова… На кружке виднеется трещина, которая разрастается сильнее других. Да такая неприятная. Старается влезть в самый центр значимой фразы, разделив её пополам. Выглядит некрасиво. Но почему эта трещина растёт быстрее остальных Чимин не знает. Думает только об одном. Долго ли может длится «хорошо»?

***

Ревность не рождается из пустоты. Она рождается из холода, который замечаешь слишком поздно.

Что обсуждают люди за столом, вечером, когда ужинают после тяжёлого рабочего дня? Наверное, работу, что интересного произошло за день, делятся тем, как, в целом, провели день. Раньше так проходили и их ужины. Чимин ставил на стол горячий суп или рис с овощами, и они садились рядом. Юнги рассказывал про чертежи, которые не сходились, про начальника, который снова требовал переделать проект, про уставших коллег. Чимин слушал, кивал, иногда вставлял свои истории про клиентов, про капризных невест, которые не знали, чего хотят. Они смеялись, делились, а усталость постепенно таяла за этими разговорами. Всё было просто. Только теперь в их обыденные разговоры о прошедшем дне влез кто-то лишний. Сначала Чимин не придавал значения. Ну, появился новый стажёр — что такого? У Юнги и раньше были подчинённые, помощники, практиканты. Чимин никогда не ревновал. Зачем? Он знал, что Юнги возвращается домой к нему, что по утрам обнимает именно его, что его любимый — только его. Но Джихун мелькал в их разговорах слишком часто. Слишком легко. Слишком тепло. — А у тебя, что интересного было? — хмыкает после своего рассказа Чимин, пока неспеша жуёт рис. — Джихун молодец, — отвечает тот сразу же, не задумываясь. Глаза загораются знакомым светом, голос становится живее, и Чимин замечает, как уголок губ Юнги чуть поднимается. — Он предложил такое гениальное решение по фасаду. Я бы и в жизни не догадался. Чимин перестаёт жевать. Рис застревает в горле. Он медленно кладёт ложку на стол, смотрит на Юнги, а тот продолжает рассказывать с азартом в голосе, с той лёгкостью, которой так не хватало в последнее время. Джихун, Джихун, Джихун. Уже почти неделю по вечерам, за ужином, Чимину приходится слушать от любимого про этого молодого и очень талантливого парня, который недавно начал проходить стажировку в архитектурном бюро. То он принёс отличный чертёж, выполненный идеально. То предложил несколько потрясающих идей. То они оба задерживаются на работе, обсуждая какую-то концепцию. Вроде, просто рассказы о новом сотруднике. Но смущало не это. А то, как Юнги говорил о нём. Он оживлялся тут же, иногда улыбался и задумывался о чём-то. Голос становился мягче, как бывает, когда говорят о чём-то или ком-то любимом. Он чувствует, как внутри поднимается глухая, ноющая тревога. Не ревность. Нет. Что-то другое. Похожее на холод. Чимин переводит взгляд на свою кружку с надписью «Хороший день — сегодня», на неровность, что уже пересекла надпись, и на мгновение ему кажется, что трещина стала больше. — Чимин? — голос Юнги вырывает его из мыслей. — Ты чего замолчал? — Да так, — Чимин улыбается, но улыбка получается какой-то чужой. — Просто задумался. Ешь давай, а то остынет. Юнги кивает и снова принимается за еду. Чимин смотрит на него и молчит. Где-то внутри тихо напрашивается вопрос: «А ты меня ещё любишь?». Но он не решается его задать. Боится услышать ответ, который не готов принять. Чимин ловит себя на мысли, что Юнги стал улыбаться чаще словам об этом талантливом стажёре, а не ему.

***

Чимин просыпается первым, как обычно. Тянется к Юнги, чтобы привычно уткнуться носом в его плечо, почувствовать тепло, которое всегда согревало его по утрам. Но Юнги уже не спит. Он сидит на краю кровати, натягивает рубашку, и его движения резкие, собранные, как будто он уже не здесь, а сидит в офисе, обдумывая новый проект. — Доброе утро, — Чимин улыбается сонно, приподнимаясь на локте. — Ты рано. — Проект сдаём сегодня, — коротко отвечает старший, не оборачиваясь. — Я не успеваю. Чимин садится и просто смотрит на него. Ждёт, когда Юнги обернётся, подойдёт, поцелует, как всегда. Но старший просто застёгивает пуговицы и выходит из спальни. Чимин слышит, как на кухне заваривается кофе. Он слезает с кровати, идёт тоже на кухню, трёт глаза. Юнги у стойки, уже в пальто, с портфелем в руке, и допивает свой кофе стоя. Чимин в это время замечает кое что. На столе нет второй кружки. — Ты не завтракаешь? — тихо спрашивает младший, чувствуя, как внутри что-то неприятно ёкает. — Некогда. Я на работе поем, — Юнги ставит пустую кружку в раковину. На Чимина так и не смотрит. Чимин подходит ближе, касается его плеча, надеясь, что Юнги повернётся, увидит его, улыбнётся. Но Юнги просто поправляет ремень на портфеле. — Я вечером задержусь, — бросает он на ходу. — Ты не жди. — Юнги… Но входная дверь уже закрывается. Чимин остаётся стоять посреди кухни. Тишина. Остывший чайник. И одна кружка в раковине, пока его, с надписью «Хороший день — сегодня», стоит в верхнем шкафчике не тронутой. Чимин достает ее и смотрит, читая знакомую надпись. Пытается убедить себя: ну, бывает, он устал, у него правда дедлайн. Он же любит меня. Просто сегодня он торопится. Но внутри уже поселяется маленький комочек из тревог, который прочно начинает пускать корни. Незаметный, как сквозняк из приоткрытого окна.

***

Чимин сидит на диване с блокнотом, набрасывает эскиз нового букета, вспоминая, что клиентка заказала нежные оттенки лаванды и эвкалипта. На кухне закипает чайник. Он слышит шаги Юнги, который проходит мимо гостиной, чтобы налить себе чай, но не останавливается в проходе, как делал это раньше, чтоб просто улыбнуться любимому. Чимин поднимает голову, провожая его взглядом. Внутри уже привычно ёкает. — Ты не хочешь посидеть со мной? — зовёт он, надеясь на обычный вечер, на плечо рядом, на тишину, в которой им хорошо. — Сейчас, — коротко отвечает Юнги. Чимин слышит, как заваривается чай, как открывается холодильник, как тихо звякает ложка о кружку. Всё это звучит знакомо и в то же время отстранённо. Через пару минут Юнги заходит в гостиную, садится в кресло напротив. Не рядом. Чимин смотрит на расстояние между ними и чувствует, как внутри становится больно. — Ты какой-то задумчивый, — осторожно говорит он, откладывая блокнот и карандаш в сторону. — Что-то случилось? Юнги отпивает чай, молчит. Потом пожимает плечами: — Да так, Джихун сегодня принёс потрясающий чертёж. Я даже не думал, что у него такие идеи. Мы с ним до вечера обсуждали, как можно переработать концепцию, — выдыхает, делая паузу. — Он очень талантливый, просто невероятно. Чимин сглатывает. Слова привычно застревают где-то в горле. Он смотрит на Юнги, на его глаза, которые загорелись при упоминании Джихуна, на улыбку, которая появилась на его лице. На ту улыбку, которую он редко теперь видит при обращении к себе. — А у тебя что? — спрашивает Юнги, переключаясь на него, но в голосе пропадает та теплота, которая была секунду назад. — Как прошёл день? Клиенты были? Удачные заказы? — Да, — отвечает Чимин, стараясь улыбнуться. — Сегодня был большой заказ. Свадебный букет. Очень красивый получился, я даже фотографию сделал. Хочешь посмотреть? — Покажи, — кивает Юнги, но Чимин замечает, что тот смотрит скорее в чашку, чем на него. Чимин пересылает ему фото. Юнги мельком глядит на экран, кивает, говорит «красиво» и откладывает телефон в сторону. Без каких-либо дополнительных комментариев, без улыбки. Чимин чувствует пустоту в этом «красиво». Оно звучит как «я не хочу, но что-то должен сказать». — Ты как будто не очень заинтересован, — тихо замечает Чимин. — Я просто устал, — отвечает старший, и в голосе появляется та самая колючая нотка, которую Чимин уже учится распознавать. — Не надо принимать всё на свой счёт. — Я и не принимаю, — он опускает взгляд, и голос его звучит чуть тише, чем хотелось бы. Наступает тишина. Чай остывает. Чимин смотрит на кружку Юнги, которая стоит на столе, и думает, что раньше он сидел с ним рядом. Раньше их плечи касались, а ещё он мог положить голову на колени Юнги и чувствовать себя в безопасности. А теперь кресло напротив и холод, который не заглушить никаким чаем. Чимин берёт блокнот обратно, перелистывает эскизы. Не рисует. Просто смотрит на линии, которые расплываются перед глазами. «Хороший день — сегодня», — вспоминает надпись на кружке. Чимин прокручивает эти слова в голове несколько раз и ему хочется спросить: «А когда хороший день уже наступит?»

***

Чимин вновь приготовил ужин, на этот раз своё коронное блюдо, которое Юнги всегда просил повторить. Кимчи-чигэ, с тофу, свининой и зеленью, пахнет так, что слюнки текут, пока на плите уже закипает бульон, который он варил почти час. Юноша накрыл на стол, поставил небольшую вазу с сухоцветами (живых цветов уже не было, а просто так оставить стол пустым не хотелось), зажёг ароматическую свечу с запахом ванили и корицы. Чимин хотел сделать этот вечер тёплым. Очень хотел. Юнги пришёл на час позже обещанного. Не предупредил. Просто вошёл, бросил портфель в коридоре, снял пальто и прошёл на кухню. Чимин уже начал переживать, но при виде него выдохнул. Встал из-за стола, подошёл к нему, чтобы обнять, заглянуть в глаза, чмокнуть в губы — как всегда, как привыкли. — Ты пришёл! Я ужин приготовил, твой любимый. Кимчи-чигэ. И даже тофу купил, как ты любишь. Чимин потянулся к нему, но Юнги едва ответил на объятия. Он не обнял в ответ, просто позволил, чтоб коснулись. Его рука не задержалась на талии Чимина, не коснулась его спины, а просто скользнула и опустилась. — Ага, — сказал он ровно, без тепла. И прошёл к столу. Чимин сидел рядом, смотрел, как старший жуёт, как двигаются его руки, как тот поправляет волосы, не глядя на него. Он очень старался не думать о том, что раньше Юнги всегда встречал его взглядом. Что раньше он улыбался, даже если уставал. Что раньше он хотя бы спрашивал: «А ты ел?» — Как прошёл день? — попытался завести разговор Чимин, нарезая кусочек тофу. — Нормально, — коротко, не поднимая глаз. Чимин заметил, что Юнги опять почти не смотрит на него. Только в тарелку, в окно, в стену — куда угодно, только не на него. — У тебя что-то случилось? — Чимин отложил приборы, всматриваясь в его лицо. Пытался найти в нём того самого Юнги, который ещё недавно шептал ему на ухо глупости, с которых оба смеялись. — Всё хорошо, — старший положил на стол ложку слишком громко для тишины, которая повисла между ними. — Просто устал. И я не хочу говорить, ладно? Чимин не ожидал такого тона. Не резкого, нет. Но колючего. Как будто Юнги поставил между ними стену из стекла — он видит его, но не чувствует и не может дотронуться. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Просто кивнул, опустил взгляд в тарелку и дальше сидел молча. Аппетит куда-то исчез. Чимин почти не чувствовал запаха, не замечал вкуса. Только пустоту рядом с собой. Он понял, что впервые за долгое время они ужинали в полной тишине. Не в той хорошей, где им обоим спокойно, и не в той, где даже не нужны слова. А в той, которая давит, забирает воздух, заставляет чувствовать себя лишним. Чимин посмотрел на кружку с трещинами, стоящую на столе, и подумал: «Наверное, хорошие дни заканчиваются быстрее, чем мы думаем». Юнги доел, поднялся и, бросив в раковину тарелку, ушёл в душ, все также не посмотрев на него и ничего не сказав. Чимин остался сидеть один, глядя на свою тарелку с остывшим супом, на свечу, которая почти догорела. Ужин, который он готовил с любовью, так и остался недоеденным. Он долго сидел, а потом медленно убрал всё со стола и заварил себе чай. Взял кружку с трещиной, провёл пальцем по надписи «Хороший день — сегодня» и подумал, что сегодня хорошим день не был. Наверное, дни перестали быть хорошими с того самого утра, когда Юнги ушёл не попрощавшись.

***

Дождь обладает удивительными свойствами. Может погрузить в умиротворение, может заставить расслабиться, кого-то может обрадовать, а кого-то только больше расстроить. Сегодня дождю Чимин был рад. Юнги забыл дома свой зонт (младший заметил это еще утром, когда уходил), а прогнозы твердят, что непогода будет сопровождать всех жителей города минимум до глубокой ночи. И, как же повезло, что у молодого флориста сегодня не было предварительных заказов, а людей, желающих выйти в дождь за букетом, было очень мало. Чимин может позволить устроить себе маленький выходной. Он ходит по мастерской, проверяет всё перед уходом, перебирает цветы, поправляет уже готовые композиции. Поглядывает в окно, о стекло которого с силой бьются большие капли, и думает о том, что где-то там, в своём бюро, Юнги сидит без зонта. Представляет, как тот будет ругаться, когда пойдёт на обед и промокнет. Улыбается этой картине. Он решает, что он обязан это сделать. Дома он хватает зонтик Юнги, ловит такси и едет в офис, чтоб передать эту необходимую вещицу. Да и, на самом деле, просто соскучился. Такой шанс, чтоб увидеть любимого, упускать нельзя. В такси младший пишет сообщение о том, что завезёт забытый утром зонт. Только сообщение не читают. В целом, в последнее время это происходит всё чаще. Чимин уже начинает привыкать, поэтому не ждёт ни ответа, ни реакции, убирая телефон в карман. Пытается не придавать этому значения. Занят человек, бывает. Он же архитектор, у него проект, дедлайны, чертежи. Чимин понимает. Всегда понимает. Он не открывает свой зонт, пока под ливнем добегает до входа в бюро. Тут же жалеет, пока промокший идёт вглубь здания. Он понятия не имел, что бежать придётся всё же прилично, а дождь окажется настолько сильным. Волосы мокрые, рубашка прилипает к телу, капли стекают по шее. Да и чёрт с ним. Главное, отдать зонт Юнги. А то промокнет, заболеет… Нет, так не должно быть. Чимин уверен в том, что не зря приехал. Он поднимается на лифте на нужный этаж, проходит по коридору, уже чувствуя знакомый запах — бумага, кофе и немного типографской краски. Запах бюро. Запах Юнги. Остановиться приходится на самом входе в кабинет Юнги. Чимин видит то, что видеть бы не хотел. Нет, никто не целуется. Никто не изменяет. Но, почему-то, сердце неприятно покалывает. На краю стола Юнги удобно устроился молодой и чертовски красивый парень. Чёрные волосы, острая линия челюсти и глаза, которые блестят. Он сидит удобно, смеётся с чего-то, а после тянется и зачем-то поправляет мышку рядом с ноутбуком и чужой, спокойно лежащей на столе, рукой. Юнги не отодвигается, не убирает его руку или свою. Он просто сидит и смотрит на этого парня спокойно, без раздражения, без той привычной усталости, с которой он иногда смотрит на Чимина. А ещё — улыбается. Чимин не дышит. Смотрит на это. Молчит, пока с волос капает. Видеть этого не хотелось, но увидел. Захочется забыть, но не сможет. Эта картинка въедается в память — как Джихун сидит на столе, почти касаясь руки Юнги. И как старший смотрит на него. И как оба смеются над чем-то, чего Чимин никогда не услышит. Разговоры о новом стажёре — это одно. Оказывается, увидеть их вместе — это совершенно другое. Чимин чувствует, как внутри поднимается что-то горькое. Но это вновь, наверное, не ревность. Ревность он знает — она острая, она требует действий, она кричит. Это чувство — другое. Глухое, вязкое. Похожее на осознание, что ты становишься лишним в чужой истории. — Юнги, — зовёт тихо, будто боится помешать. Голос звучит чуть хрипло. Он делает шаг вперёд, чувствуя, как мокрые кроссовки оставляют следы на полу. Джихун вздрагивает, наконец замечая постороннего. Соскальзывает со стола, тихо ойкнув, отходит на шаг и смотрит куда-то в сторону. Чимин проходит вглубь кабинета, сжимая в руках зонт. — Ты зонт забыл утром, — Чимин протягивает его, глядя куда-то в сторону. Не хочет смотреть ни на этого парня, ни на Юнги. Больно. — Почему не предупредил, что приедешь? — голос Юнги звучит спокойно, без тревоги. Без благодарности. Как будто это не его парень промок до нитки только что, чтобы привезти ему зонт. И Чимин всё же резко переводит взгляд на старшего. Смотрит долго. Разбито. Юнги не удивился, не спросил первым делом почему он приехал, не смотря на рабочий день; не узнал, почему он промок; не поблагодарил. Первое, что спросил — почему его не предупредил. Как будто Чимин — это не его любимый человек, а назойливый курьер. — Я писал тебе. Мог бы иногда вспоминать обо мне и заглядывать в телефон, — младший чуть сжимает зубы. В горле образуется ком. Он чувствует, как на глаза начинают давить слезы, но он не заплачет. Не здесь. Не перед ним. Не перед этим парнем. — Я работаю, мне некогда сидеть в телефоне, — Юнги выгибает бровь, будто не понимает всей этой реакции со стороны своего парня. В его голосе появляется раздражение. Такое уже знакомое. Чимин слышал его уже много раз. Только раньше оно не звучало в ответ на его попытки быть рядом. Джихун не уходит. Стоит также, на том же месте, совсем недалеко от них. Смотрит куда-то в сторону полок с документами, будто там было сейчас что-то важное на уровне вселенского масштаба. — Работаешь, — тихо повторяет Чимин, и голос чуть дрожит. — Я вижу. — Не начинай здесь, ладно? — Юнги всё же забирает зонт, ставит его у стола, рядом с портфелем, и возвращается на своё место. — Дома поговорим, если что. За зонт спасибо. Всё. Коротко. Сухо. Не целует на прощание, как делал это всегда. Даже взглядом не провожает. Юнги уже повернулся к экрану ноутбука, и Чимин видит, как Джихун тихо опускается на стул рядом, будто привык быть ближе. Чимин ждёт. Стоит. Молчит. Но Юнги не оборачивается. Не смотрит на него. Чимин выходит в коридор, слыша, как за спиной снова начинается разговор — голоса смешиваются, звучат легко, и Джихун смеётся какой-то фразе, которую Юнги сказал ему. Джихун не ушёл. Но ушёл, в итоге, Чимин. Ушёл, зная, что эти двое снова будут вместе. Зная, что, наверное, этот стажёр снова займёт место на столе Юнги. Зная, что старший снова будет улыбаться ему. Но не Чимину. Чимин спускается вниз, выходит под дождь и не открывает зонт. Стоит под ливнем, чувствуя, как холодные капли смешиваются с тем, что предательски скользит по щекам. Дождь обладает удивительными свойствами. Может скрыть слёзы. Может заставить поверить, что это просто вода. Он чувствует, что та трещина на кружке стала ещё больше. И заклеить её, кажется, уже не получится.

***

Ужин в тарелке давно остыл. Чимин чувствует себя отвратительно. То ли из-за случившегося, то ли потому что промок и замёрз. Хочется верить во второе. Первое, желательно, выбросить из головы и больше не думать об этом ни разу в жизни. Он сидит за столом, сжимая в руках ложку, которая давно уже не касается еды. Смотрит в тарелку, видит остывший рис, кусочек мяса и не чувствует ни голода, ни желания жевать. Внутри ком, который теперь отказывается покидать его. Появляется каждый раз, надоедливо мешая. Тяжёлый, неприятрый, не дающий дышать. Аппетита нет. Младший смотрит в свою тарелку, ковыряется в еде, пока Юнги рядом молча уплетает приготовленный ужин. Тишина длилась с самого возвращения домой. Никаких разговоров о прошедшем дне, никаких рассказов о работе. Только стук приборов, только звук глотков, только эта давящая пустота, которую младший не знает, как и чем заполнить. Чимин сглатывает. Решается какое-то время. Пальцы сжимаются на ложке сильнее, он чувствует, как холод металла передаётся коже, и это хоть немного отрезвляет. Он проводит языком по пересохшим губам, поднимает глаза и спрашивает в лоб, разрушая мерзкую тишину. — Он тебе нравится? И поднимает чуть красные глаза на Юнги. Внутри всё дрожит. Он боится этого вопроса, боится ответа и, что всё рухнет прямо сейчас за этим остывшим ужином, за двумя тарелками, которые стоят между ними. Но больше молчать он не может. Не может. Не признается, что по приходу домой не сдержался и расплакался. Не признается, что стоял под дверью ванной, слушал шум воды и не мог остановить слёзы, потому что перед глазами стояла картинка — Джихун на столе, рука рядом с рукой Юнги, улыбка, которую он так редко видит теперь. Не признается, что готов расплакаться прямо сейчас, но держится из последних сил. Юнги выдыхает, кладя столовые приборы рядом с тарелкой. Стук металла о деревянную поверхность стола оглушает. — Ты серьёзно? — он смотрит в ответ. В его глазах усталость, но Чимин не видит в них и капли тепла. Только раздражение, которое прячется за ровным тоном. — Хватит. Он просто стажёр. Просто стажёр… Чимин рассматривает лицо старшего. Такое родное… Зацелованное не один раз. Он знает каждую линию, каждую родинку, каждую морщинку у глаз, когда тот улыбается. Он помнит, как эти губы шептали «люблю» в темноте их спальни. И сейчас страшно допустить даже мысль, что зацелованным это лицо было не только им. Чимин чувствует, как голос внутри него срывается, как он хочет крикнуть, устроить скандал, разбить что-то, лишь бы Юнги наконец посмотрел на него по-настоящему. Но вместо этого он продолжает сидеть, сжавшись, и говорит: — Юнги, я слышал, как ты рассказываешь о нём, — продолжает удерживать зрительный контакт. Словно это сейчас поможет. А поможет узнать что-то или не расплакаться — другой вопрос. — А сегодня видел, как ты ему улыбаешься и как на него смотришь. — Чимин, — звучит раздражённо. Младший вздрагивает. Юнги никогда не называл его по имени так. Словно он чужой. Словно он — случайный человек, который пришёл и нарушил его покой. Чимин смотрит на него, и внутри всё обрывается. — Прекрати нести эту чушь. Ты придумываешь это всё, потому что у тебя сейчас мало работы, — выдыхает. А устало или раздражённо, младший уже не понимает. — Ты накручиваешь себя. Чимин молчит. Он мог бы устроить скандал. Мог бы кричать на Юнги, обвиняя в предательстве, орать об измене, о том, что он видит всё своими глазами, что он не слепой, что та улыбка не для работы, она для кого-то другого. Мог разругаться с возлюбленным, да так, что потом бы пришлось собирать осколки от битой посуды. Он мог бы кричать, плакать, бить кулаками в грудь — лишь бы Юнги его заметил. Только ссориться не хочется. Чимин боится. Страшно, что всё катится куда-то не туда. Страшно, что эта ссора станет последней. Страшно, что Юнги не станет его удерживать. Что он просто встанет и уйдёт. И Чимин останется один с остывшим ужином, с кружкой, на которой трещины становились всё больше, и с любовью, которую он не знает, как спасти. — Извини, — говорит совсем тихо. Голос ломается. И страшнее было только доломать всё глупой ссорой. Поэтому он забирает свои слова обратно. Прячет их глубоко внутрь и молча смотрит в тарелку, пока Юнги снова берёт ложку и продолжает есть. Чимин чувствует, как по щеке скатывается одинокая слеза. Он утирает её ладонью, надеясь, что Юнги не заметит. Но Юнги не смотрит. Юнги ест. И тишина становится громче любых криков.

***

Чимин просыпается с тяжёлой головой и ощущением, что его тело ему больше не принадлежало. Горло саднит, каждый глоток даётся с трудом, а температура, судя по тому, как дрожат руки, перевалила за тридцать восемь. Он лежит в постели, смотрит в потолок и пытается понять, когда успел так разболеться. Наверное, когда он простоял под дождём без зонта и замёрз до костей, возвращаясь домой. Или позавчера, когда не спал всю ночь, сидя на небольшом балконе их квартиры и прокручивая в голове их ссоры, которых становилось только больше. Чимин не знает. Знает только, что ему очень плохо. Он поворачивает голову. Вторая половина кровати пуста, Юнги ушёл на работу ещё до того, как Чимин открыл глаза. На тумбочке холодная кружка с недопитым вчерашним чаем и записка, которая лежит уже несколько дней. Чимин не поднимает её. Он знает, что там написано: «Буду поздно, не жди». Чимин тянется к телефону. Пальцы дрожат, экран плывёт перед глазами. Он открывает контакт Юнги и долго смотрит на его имя. В груди пустота и надежда, которую он ненавидит в себе. Он нажимает вызов. Гудки. Один, второй, третий. Чимин сглатывает, чувствуя, как горло раздирает, и думает о том, что, может быть, не стоило звонить. Может, он опять будет лишним. Но ему так плохо, что он готов рискнуть. — Алло? Голос Юнги сухой, занятой. Чимин слышит, как на фоне что-то шелестит. Бумаги, чертежи, работа. — Привет, — Чимин старается говорить ровно, но голос его хрипит. — Я… Я заболел. Температура, очень плохо. У нас домаведь нет лекарств… Закончились, когда ещё ты болел, мне нечем сбить жар. Ты не мог бы… Приехать? Он замолкает. Ждёт. Надеется. В груди поселяется что-то тёплое, но глупое — надежда, что Юнги скажет «я сейчас». Что он бросит всё и приедет, хотя раньше никогда так не делал. Юнги выдыхает. Долгий, усталый выдох. Чимин слышит, как он перекладывает трубку к другому уху. — Чимин, — говорит он. — Я на работе. У меня встреча через полчаса. Я не могу уйти. Ты взрослый человек, закажи доставку из аптеки. Или попроси кого-нибудь. Чимин закрывает глаза. Слова Юнги падают на него, как камни, и внутри что-то обрывается с каждым тяжелым словом. — Я не могу встать, — пытается он возразить, но голос его звучит слабо. — Мне очень плохо, Юнги. У меня нет сил даже за водой сходить на кухню. — Чимин, — в голосе появляется раздражение. — Не начинай. Я правда занят. Ты справишься. И он кладёт трубку. Чимин смотрит на телефон. На чёрный экран, где отражается его лицо — бледное, больное, с мокрыми от слёз глазами. Он медленно опускает руку, кладёт телефон на подушку и смотрит в потолок. «На что я рассчитывал?» — думает он. — «На что я рассчитывал, когда звонил ему? Что он бросит всё и приедет? Что я снова стану для него главным?» Он смеётся. Тихо, горько, и этот смех переходит в кашель. Он никогда не приезжал, когда младший болел. Он всегда был на работе. Всегда занят. Всегда не мог. А Чимин всегда ждал. Всегда надеялся. Глупо. Как глупо. Чимин чувствует, как слёзы скатываются по щекам, смешиваясь с жаром, который разливается по всему телу. Ему хочется умереть. Провалиться сквозь землю и исчезнуть, чтобы больше не чувствовать этой боли. Он лежит так долго, не зная, сколько времени прошло. Может, час, может, два. Температура поднимается выше, его трясёт, в голове шумит, и он чувствует, как теряет контроль над собой. Он снова тянется к телефону. Хочет снова позвонить. На этот раз не Юнги. Тэхёну. — Алло? — голос Тэхёна весёлый, а на фоне шум из голосов. Он явно где-то в компании. — Чимин! Как ты? — Тэхён, — Чимин сглатывает, чувствуя, как голос срывается. — Я… Мне плохо. Температура… Лекарств нет. — Чёрт, — Тэхён сразу меняется. В его голосе появляется тревога. — Ты где? Дома? — Да. — Слушай, я сейчас на репетиции, но я приеду, — говорит Тэхён, и Чимин слышит, как он, кажется, собирает свои вещи на фоне. — Через полчаса буду. Ты можешь встать? Воды выпить? — Не могу, — качает головой Чимин, и слёзы снова текут. Он чувствует себя таким слабым. Таким беспомощным. Таким ненужным. — Держись, — Тэхён говорит быстро, но в его голосе слышна твёрдость. — Я сейчас приеду. Не умирай там без меня, хорошо? Я привезу лекарства, суп, всё привезу. — Спасибо, — шепчет Чимин. — Ты настоящий друг. — Я знаю, — отвечает Тэхён, и Чимин слышит, как он уже бежит по улице. — Даже не думай плакать, я скоро буду. Чимин кладёт телефон, улыбается сквозь слёзы и снова смотрит в потолок. Юнги никогда бы не сказал «я приеду». Даже если бы мог. Даже если бы не был занят. Он бы всё равно не приехал. Чимин осознает всё. Он закрывает глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Тэхён приедет. Тэхён всегда приедет. Только почему это не он? Почему не тот, кого он любит? Через полчаса он слышит, как открывается входная дверь. Тэхён вбегает в комнату, нагруженный пакетами и запыхавшийся. — Чимин! — он бросает пакеты, садится на край кровати, трогает его лоб. — Боже, ты весь горишь. Сейчас, я сделаю тебе чай. Чимин смотрит на него, и в его глазах — благодарность и боль. — Спасибо, — говорит он хрипло. — Ты даже не знаешь… — Знаю, — обрывает его Тэхён. — Я знаю, что ты позвонил ему. Не надо скрывать. Я вижу по твоим глазам. И он не приехал, да? Чимин молчит. Сжимает пальцы на одеяле. — Не приехал, — тихо говорит он. — И никогда не приехал бы. Я дурак, что надеялся. — Ты не дурак, — Тэхён садится рядом, сжимает его плечо. — Ты просто любишь. А любовь иногда ослепляет. Чимин хочет ответить, но не может. Нет нужных и правильных слов сейчас. Вместо этого он просто кладёт свою ладонь на руку Тэхёна и закрывает глаза. Он не плачет. Слёз больше нет, как и слов. Только пустота и тихая благодарность за то, что кто-то всё-таки приехал.

***

Чем чаще ты извиняешься за то, что тебе больно, тем меньше остаётся тебя

Чимин листает ленту, просто чтобы занять руки, чтобы не смотреть на Юнги, который сидит рядом с ноутбуком и снова чертит что-то. Пальцы скользят по экрану, и он не замечает, как оказывается на странице Джихуна. Не по своей воле. Просто алгоритм подсовывает, просто так совпало. И он видит лайк. Маленькое сердечко под фото из бара, где Джихун смеётся, в руке бокал, за спиной размытые огни. Совершенно обычное фото. Ничего особенного. Но Чимин смотрит на этот лайк, и внутри что-то неприятно царапает. Он сглатывает, поднимает взгляд на Юнги. Тот не замечает. Уткнулся в экран, хмурится, что-то правит, перетаскивает линии. — Ты лайкнул его фото, — говорит Чимин тихо. Почти без интонации. Просто констатирует факт. Юнги поднимает голову. В его глазах мелькает что-то снова неприятное. — Ты следишь за моими лайками? — голос звучит ровно, но Чимин чувствует в нём холод. — Это паранойя. — Я не слежу, — Чимин пытается объяснить, но слова путаются. — Я просто увидел. Это же не специально. — Ты сидишь и проверяешь, что я лайкаю? Это уже слишком. Чимин сжимает телефон в руках. Хочет сказать, что это не так. Что он просто листал ленту, что случайно наткнулся на фото Джихуна, что не искал специально. Но слова застревают где-то внутри, потому что он понимает — это звучит как оправдание. И это делает его слабым. Юнги отворачивается к ноутбуку. Жёстко. Резко. Закончил разговор. Чимин смотрит на него, на его профиль, на то, как он исключил его из своего пространства. В груди снова разрастается ком. Как будто что-то внутри него пытается крикнуть: «Посмотри на меня!» Но голосом озвучить это не выходит. Он делает вдох. Медленный, глубокий. Потом тихо произносит: — Извини. Тихо. Почти шёпотом. Словно он снова виноват. Юнги не оборачивается. Не говорит «всё нормально». Не говорит ничего, просто продолжает работать. Чимин кладёт телефон на стол, отодвигает его подальше от себя, будто это телефон был причиной их ссор, а не что-то другое. Отворачивается к окну. Смотрит на тёмное небо, на отражение их комнаты в стекле. Видит, как Юнги сидит на кресле, а он на диване, и между ними снова это расстояние. Он сжимает пальцы в кулак, кусает губу, чтобы не заплакать. И думает о том, что извиняться за свои чувства — это, наверное, самое унизительное. И всё равно он будет это делать. Потому что боится потерять его. «Хороший день — сегодня», — повторяет снова и снова его любимая кружка. Чимин смотрит на неё и не верит.

***

Юнги задерживается, не предупреждает. Опять. Чимин смотрит на часы. Сначала с лёгким беспокойством, потом всё с той же нарастающей тревогой. Ужин остывает уже второй раз, он поставил его в микроволновку, разогрел, и снова достал, когда стрелка перевалила за девять. Теперь он просто стоит у столешницы, смотрит на тарелку и не знает, что делать. Он пишет сообщение. Короткое, без упрёков: «Ты скоро?» Никакого ответа. Через пятнадцать минут он звонит. Гудки долгие, тягучие. Чимин закусывает губу, переминается с ноги на ногу. — Алло? Голос Юнги звучит глухо. На фоне слышен привычный шум голосов, стука клавиш. Ничего нового, просто гул офиса. — Привет, — Чимин старается, чтобы голос звучал ровно. — Ты где? Уже поздно. — На работе, — голос Юнги резкий, колючий, как лезвие. — Ты чего звонишь? — Я просто… Ужин готов, я жду тебя, — Чимин сглатывает, чувствуя, как внутри поднимается что-то неприятное. Но это становится уже слишком привычным. — Чимин, — Юнги выдыхает, и в этом выдохе слышится усталость и раздражение одновременно. — Я не могу отчитываться каждую минуту. У меня проект, дедлайн, я занят. Чимин молчит. Он хотел сказать, что просто волнуется, что хочет быть с ним, что соскучился. Но теперь это кажется глупым. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — единственное, что он может сказать сейчас. — Всё в порядке, — отрезает Юнги. — Я приду, когда закончу. Не жди. И сбрасывает вызов. Чимин смотрит на телефон, пока в груди всё больше места начинают занимать пустота и горечь. Он ставит тарелку с ужином в холодильник. Не знает, что делать. Через какое-то время садится на диван, поджимает ноги и просто смотрит в одну точку. Он не злится. Он просто устал. И боится, что это становится привычкой. Что он привыкает ждать. Что он привыкает, что его не ждут.

***

Чимин предлагает провести выходные вдвоём уже не первый раз. Он подходит к Юнги, садится рядом на диван, заглядывает в его уставшее лицо. Юнги сидит с телефоном, что-то листает, пока в глазах переливается тусклая, въевшаяся усталость, которая за последние недели стала почти постоянной. — Слушай, — начинает, как можно мягче. — Может, в эти выходные куда-то сходим? Давно не были нигде вместе. В парк, например. Или в кино. Что хочешь? Юнги не поднимает взгляда. — Не могу, — коротко бросает. — Устал. Хочу просто побыть дома. — Но мы и так постоянно дома, — тихо возражает Чимин, стараясь, чтобы голос не звучал жалобно. — Я хочу провести время с тобой. Не рядом с ноутбуком. Юнги вздыхает. Смотрит на него устало, почти с лёгкой досадой, будто Чимин просит чего-то невозможного. — Чимин, я правда устал. Давай на следующих выходных, хорошо? Чимин смотрит на него, и внутри что-то неприятно сжимается. Следующие выходные. Он слышит это уже не в первый раз. Сначала он ждал, надеялся, думал, что Юнги просто перегорит на работе. Но недели проходят, а «следующие выходные» так и не наступают. Он отворачивается к окну, чтобы Юнги не видел его глаз. Смотрит, как на улице медленно опускаются сумерки, как в домах напротив зажигаются огни. В чьих-то квартирах кто-то ужинает вместе, кто-то смеётся, кто-то обнимается на диване. А он сидит рядом с любимым человеком и думает о том, что не помнит, когда в последний раз они просто выходили из дома вдвоём. — Хорошо, — тихо соглашается он. — На следующих. Но на следующих — опять работа. Юнги снова задерживается, снова у него проект, снова он устал. Чимин ставит чашку на столик, где уже образовалось кольцо от холодного чая, и уже не смотрит в сторону Юнги, когда тот все же оказывается в этом дурацком кресле неподалёку. Выходные проходят так же, как и все дни до этого. В тишине. В ожидании. В надежде, которая уже начинает тихо умирать.

***

Чимин начинает сомневаться в себе. Он сидит на кухне, сжимая в руках уже остывшую кружку, и смотрит на трещину, которая пересекает надпись «Хороший день — сегодня». Проводит по ней пальцем, чувствуя неровность керамики, и думает. Может, это правда он слишком требовательный? Он прокручивает в голове их последние разговоры. Свои вопросы, свои взгляды, свои попытки поймать улыбку Юнги. Свои «ты где?», «когда придёшь?», «почему ты не смотришь на меня?». Он слышит свой голос, и он кажется ему навязчивым. Липким. Раздражающим. Чимин признает себе, что ревнует. И осознает, что раньше не был таким ревнивым. Чимин помнит себя прежнего — лёгкого, доверчивого, того, кто не проверял лайки, не вслушивался в интонации, не искал скрытые смыслы в каждом слове. Он просыпался и просто знал, что его любят. Ему не нужно было доказывать. Не нужно было спрашивать. А теперь он ловит себя на том, что считает, сколько раз Юнги сказал «Джихун» за ужином. Замечает, как его глаза загораются при упоминании этого имени. И тихо умирает внутри. «Может, я слишком много требую? — думает Чимин. — Может, я душил его своей любовью, а он просто устал? Может, я сам виноват в том, что он отдаляется?» Он ставит кружку на стол, прячет лицо в ладонях и сидит так долго. Чувствует, как внутри разрастается холод, который он пытается заглушить теплотой воспоминаний, но не может. Потому что теперь даже воспоминания кажутся ему ложными. — Может, он прав, — шепчет в пустоту кухни. — Я просто накручиваю себя. Я всё придумал. Я стал слишком ревнивым. Я всё испортил сам. Он поднимает голову, смотрит на кружку и пытается улыбнуться. Не получается. Он не знает, как перестать чувствовать то, что чувствует. И это самое страшное. — Может, мне просто нужно перестать обращать внимание, — говорит он тихо кружке, не ожидая ответа. — И всё наладится само. Но он не верит в это. Потому что внутри — холод, который с каждым днём становится всё больше, вытесняя прежнюю любовь.

***

Любовь не умирает в скандалах. Она умирает в тишине после примирения

Снова ссора. Снова и снова. Чимин чувствует, как внутри закипает что-то, что он копил слишком долго. Слова рвутся наружу, как вода сквозь трещину в плотине и он уже не может сдержать себя, не может остановиться. — Ты просто не хочешь меня видеть! — его голос срывается, становится громче, острее. — Ты всегда находишь причину, чтобы быть подальше. Работа, усталость, Джихун. Этот чёртов Джихун! Я что, настолько неважен?! — Чимин, прекрати, — Юнги пытается сохранять спокойствие, но его голос тоже начинает дрожать от напряжения. Он стоит, скрестив руки на груди, но Чимин видит, как он сжимает пальцы в кулаки. — Нет, не прекращу! — Чимин бросает на стол книгу, с грохотом, и ему становится легче. — Я устал быть тем, кому ты говоришь «на следующих выходных», «я устал», «не начинай». Я устал быть один, даже когда ты рядом! Ты не смотришь на меня, ты не слышишь меня, я не помню, когда в последний раз ты обнимал меня просто так, а не потому, что я устраиваю скандал! Он не замечает, как слёзы начинают течь по его щекам. Он кричит, и голос ломается от боли, которую он копил неделями, месяцами. Он чувствует себя слабым, глупым, ненужным, но не может остановиться. Слова льются потоком, и каждое из них, как удар. — Я просто хочу, чтобы ты смотрел на меня так же, как смотришь на него! Почему я должен просить о том, что когда-то давалось просто так?! Где ты?! Где тот Юнги, который был моим?! Который обнимал меня по утрам и шептал, что я самый красивый, даже когда я просыпаюсь с растрёпанными волосами и слюной на подушке! Он замолкает, тяжело дыша, размазывая слёзы по щекам. Чувствует, как в груди всё рвётся, как внутри становится пусто, и он просто стоит посреди их гостиной, с мокрым лицом, с дрожащими плечами и ему в очередной раз хочется провалиться сквозь землю. Юнги смотрит на него. В его глазах — растерянность. Такая настоящая, такая живая. Он не говорит ни слова. Просто делает шаг вперёд. Потом ещё один. И целует его. Без предупреждения, без вопроса. Просто прижимается своими губами к его мокрым и солёным. Чимин чувствует, как рука Юнги ложится на его затылок, притягивая ближе, как пальцы перебирают его волосы, нежно и очень осторожно. — Не плачь, — старший шепчет в его губы. — Пожалуйста. Не плачь. Чимин не знает, откуда берутся силы, но он отвечает на новый поцелуй, вцепляясь в плечи Юнги, сжимая пальцы так сильно, что наверняка останутся следы. Он чувствует его руки, его дыхание, его тепло, и внутри что-то разрывается — не от боли, а от желания поверить, забыться, сломаться и собраться заново. Поцелуи становятся более жадными, более отчаянными. Руки Юнги скользят по его спине, сжимают талию, прижимают к себе. Чимин чувствует, как твёрдые пальцы скользят под его футболку, касаются горячей кожи, оставляя мурашки после себя. — Я здесь, — шепчет Юнги, отрываясь от его губ и касаясь лбом его лба. Их дыхание смешивается, и Чимин чувствует, как дрожат руки Юнги. — Я здесь, я с тобой. — Тогда докажи, — выдыхает Чимин, и голос его срывается. — Пожалуйста. Докажи мне, что я ещё тебе нужен. Юнги не отвечает. Он просто берёт его за руку и ведёт к дивану — старому, продавленному, который помнит их лучшие ночи, помнит их смех, их шёпот, их любовь. Мягко укладывает Чимина на спину, накрывает собой, нависая над ним и опираясь на локти, чтобы не раздавить. Чимин смотрит на него снизу вверх. На его лицо, такое родное, очень красивое, с чуть припухшими от усталости глазами. На его губы, которые сейчас так нежно касались его собственных. Он чувствует, как руки Юнги медленно, нежно стягивают с него футболку, обнажая кожу. Воздух комнаты касается разгорячённого тела, вызывая дрожь или от прохлады, или от прикосновений. — Ты так красиво плачешь, — шепчет Юнги, целуя его влажную щёку. — Но я не хочу видеть твои слёзы. Чимин прикусывает губу, чувствуя, как слова отзываются внутри. Он проводит пальцами по шее Юнги, спускаясь ими ниже, и расстёгивает пуговицы его рубашки почти нетерпеливо. Ему нужно чувствовать кожу. Нужно ощущать его тепло. Нужно снова быть с ним целым. Юнги помогает ему, стягивая свою рубашку, и их обнажённые торсы прижимаются друг к другу. Чимин чувствует, как сердце Юнги бьётся у его груди, и внутри появляется что-то почти забытое. — Я скучал по тебе, — шепчет Чимин, и слёзы снова текут, но уже тише, спокойнее. — По этому. По нам. — Я знаю, — Юнги целует его в шею, оставляя дорожку поцелуев, спускаясь к ключице. — Я тоже. Просто я дурак. Дальше — медленно, тягуче, как вечерний свет. Юнги касается его груди губами, проводит языком по соску, и Чимин выгибается, вцепляясь пальцами в его волосы. Чувствует, как тёплая ладонь скользит по его животу, как пальцы задерживаются на краю штанов, в после медленно начинают стягивать их. — Ты дрожишь, — шепчет Юнги у его ключицы. — Я знаю, — выдыхает Чимин, и в его голосе слышится мольба. — Не останавливайся. Юнги стягивает с него домашние штаны, а после сразу же и белье, оставив Чимина перед ним полностью обнажённым. Прохладный воздух вновь касается кожи и он инстинктивно ёжится, но пальцы старшего тут же поглаживают его бёдра, успокаивая, согревая. — Я сейчас, — шепчет Юнги, поднимаясь. Он тянется к тумбочке, к маленькому ящичку, который стоит там уже много лет. Чимин смотрит на него, на его спину, на напряжённые мышцы, и чувствует, как внутри всё переворачивается. Юнги возвращается с флаконом и маленькой упаковкой, садится на диван рядом с ним, проводит ладонью по его бедру. — Ты уверен? — спрашивает тихо, глядя на младшего. Чимин долго смотрит ему в глаза. — Я никогда не был так уверен в чём-то, — говорит он. Юнги открывает флакон и Чимин слышит мягкий щелчок крышки. Аромат разносится в воздухе — сладковатый, чуть терпкий, смешанный с запахом кожи Юнги и того самого тепла, которое он так любит. — Расслабься, — шепчет Юнги, и его пальцы, смазанные смазкой, касаются внутренней стороны бедра Чимина. Медленно скользят, разогревая кожу. Чимин зажмуривается, чувствуя, как его тело откликается на каждое касание. Юнги опускается ниже. Его пальцы, мягкие и тёплые, касаются самого чувствительного места, и Чимин вздрагивает, прикусывая губу. — Тише, — целует его в живот, успокаивая. — Я здесь. Я с тобой. Он начинает медленно двигать пальцами, входя по одному, и Чимин чувствует, как его дыхание сбивается. Он поднимает руку и вцепляется в подушку, что лежала под головой, вжимается в диван, чувствуя, как пальцы Юнги глубже, мягче, как они раздвигают его стенки, готовят его к тому, что будет дальше. — Юнги, — шепчет Чимин, и это имя звучит как молитва. — Я здесь, — отвечают сразу и напоминает. — Я здесь. Когда пальцы заканчивают свою работу, Чимин чувствует, как его руки трясутся от нетерпения. Он подтягивает колени к груди, обхватывая ногами талию Юнги, открываясь полностью. Юнги берёт его за руку, переплетает пальцы и прижимает их к дивану, прикасаясь лбом к его лбу. — Ты готов? — шепчет он, и Чимин чувствует его дыхание на своих губах. — Да, — выдыхает. — Пожалуйста. Быстрее. Юнги медленно входит, и Чимин чувствует, как всё внутри наполняется теплом, которого так не хватало. Он слышит, как старший тихо стонет, утыкаясь носом в его шею, как его дыхание сбивается. Чимин прижимает его ближе, благодаря ногам, что обхватывали чужой торс, и чувствует, как каждое движение отдаётся внутри, как Юнги двигается медленно, глубоко, будто боится сделать больно. Будто вперые окаался внутри и раньше они ни разу не спали. Младший закатывает глаза, стонет с каждым глубоким толчком только громче, отказываясь сдерживаться. — Ты так хорош, — шепчет Юнги, и его голос хриплый, срывающийся. — Ты всегда был самым лучшим. Чимин чувствует, как слёзы снова текут — но теперь они другие. Тихие, почти расслабленные. Он выгибается навстречу ему, чувствуя, как ритм ускоряется, как тела двигаются в унисон, как их дыхание становится одним целым. — Я тебя люблю, — срывается с губ Чимина. — Пожалуйста, помни об этом. — Помню, — Юнги целует его, вжимаясь глубже. — Я тебя тоже. Сильнее всех. Чимин чувствует, как внутри нарастает тепло, свет, что-то, что не передать словами. Его выгибает, и он сжимает пальцы на спине Юнги, тихо вскрикивая, когда волна накрывает его с головой. Он чувствует, как старший тяжелеет на нём, как его движения становятся глубже, быстрее, как он стонет его имя, вжимаясь в него до конца. Когда всё заканчивается, они лежат сплетённые, тяжело дыша. Чимин чувствует, как Юнги гладит его по волосам, как его дыхание успокаивается. Он прижимается к нему, утыкаясь носом в его ключицу, чувствуя, как тело всё ещё дрожит от пережитого. — Я люблю тебя, — снова шепчет Юнги. — Не забывай это, ладно? Чимин молчит. В горле ком, но он кивает, утыкаясь в плечо Юнги и зарываясь носом в его кожу. Ему хочется верить. Ему хочется забыть всё, что было до этого. И на мгновение он почти верит. Почти забывает. Но где-то внутри остаётся трещина. Маленькая, почти незаметная, как на старой кружке, которая ждёт очередного удара.

***

— Прости, что я такой. Просто выгорел на работе. Ты же знаешь, я люблю тебя. Чимин замирает на секунду, сжимая кружку в руках старшего, пока делал утренний кофе. Оборачивается и смотрит на него. Юнги выглядит уставшим, но искренним. В его глазах мягкая усталость и что-то похожее на вину. Он трогает пальцами запястье Чимина, проводит большим пальцем по коже, и младший чувствует, как тает. Чимин верит. Потому что хочет верить. Потому что альтернатива — разбиться окончательно. — Я знаю, — тихо отвечает он и улыбается. — Я тоже тебя люблю. Юнги подходит, обнимает его со спины, касается губами шеи. И на мгновение всё становится как раньше. Почти как раньше. Юнги предупреждает: — Сегодня снова задержусь. Сдача проекта. Но я буду на связи, пиши. Чимин кивает. Внутри — спокойствие. Потому что он сказал «буду на связи». Потому что он обещал. Весь следующий день они переписываются. Юнги отвечает быстро, ставит сердечки, пишет «скучаю», отправляет голосовое сообщение с усталым, но тёплым голосом: «Думаю о тебе». Чимин улыбается, глядя на экран, и чувствует, как ком в груди начинает таять, заставляя холод, копившийся внутри, отступить. Он смотрит на кружку с надписью «Хороший день — сегодня» и думает: «Сегодня действительно хороший». Снова верит. Снова надеется. Юнги приходит поздно, но приходит. Уставший, но мягкий. Он целует Чимина в висок перед тем, как лечь спать. Чимин закрывает глаза и выдыхает. Кажется, всё налаживается.

***

Когда перестаёшь искать правду в его глазах — значит, правды там уже нет.

Через пару недель Юнги снова становится холодным. Чимин замечает это не сразу — он привык обманывать себя. Сначала он думает, что Юнги просто снова устал. Что проект вымотал его. Что ему нужно время, что это временно, что он просто перегорел на работе. Чимин сам был таким, когда заказов много, когда клиенты капризничают, когда руки опускаются, и хочется просто лежать и смотреть в потолок. Он понимал это, он принимал это, он готов был ждать. Но дни проходят, а тепло не возвращается. Недели сменяют друг друга, а Юнги всё так же холоден. Мимолетной любви и тепла, оказывается, недостаточно. Чимин заваривает кофе по утрам, ставит кружку на стол, опять смотрит на надпись «Хороший день — сегодня» и пытается поверить в неё. Но каждый раз, когда он смотрит на Юнги, он видит пустоту. Неужели, Юнги просто таким наглым образом обманул его? Зачем тогда говорил все те слова, заставляющие поверить, что все хорошо? Зачем был с ним, касался нежно и занимался с ним любовью? Зачем? Юнги, в свою очередь, снова отвечает односложно. На сообщения — «ага», «ок», «понял». На «как прошёл день?» — «нормально». На «я люблю тебя» — «взаимно». Без глупых смайликов и сердечек, без имени, без той маленькой, почти незаметной ласки, которая была в этих словах раньше. Без той теплоты, которая согревала Чимина даже в самые холодные дни. Чимин пытается не обращать внимания. Пытается убедить себя, что это просто усталость. Что всё пройдёт. Что стоит немного потерпеть и всё вернётся на круги своя. Он перечитывает старые сообщения, которые Юнги писал ему раньше, когда в каждом слове была любовь. «Скучаю», «ты мой самый красивый», «не могу дождаться, когда вернусь домой и обниму тебя». Теперь эти слова кажутся чужими, будто их писал кто-то другой. Кто-то, кто больше не живёт в этом теле. Но внутри всё ломается. Он заваривает чай, садится за стол рядом с Юнги, который смотрит в телефон. Пальцы старшего скользят по экрану, и Чимин видит, как его губы чуть поджимаются, как брови слегка хмурятся. Он занят. Всегда занят. Чем? Чимин не знает. Или боится узнать. Тишина между ними опять не та, не хорошая, не уютная. Не та, в которой можно молчать, касаясь друг друга плечами, чувствуя, как бьются сердца в унисон. Эта тишина другая. Она давит, заполняет всё пространство, не оставляя места для воздуха. Она забирает дыхание, заставляет чувствовать себя посторонним в собственном доме, в собственной жизни. Чимин смотрит на свои руки, которые сжимают кружку. На трещину, которая делит надпись пополам. На облупившуюся краску. На следы времени, которые появились на этой кружке. Как и на их отношениях. Он заводит разговор не с крика, а с тишины. Голос его тихий, почти без интонации, но в нём слышится что-то, чего он не мог скрыть. Боль, которая въелась в него за всё это время. — Ты меня ещё любишь? Юнги не поднимает взгляда от телефона. Пальцы его замирают на секунду, потом снова скользят по экрану. Чимин видит, как он прокручивает ленту, как лайкает чьи-то фотографии. Может быть, Джихуна. Может быть, кого-то ещё. Чимин не хочет знать. — Ну конечно, — отвечает он, и в голосе звучит привычная лёгкость. Как будто вопрос глупый и ответ очевиден. Но Чимин чувствует, что в этой лёгкости нет тепла. Слова звучат пусто, как эхо в пустом доме. Чимин смотрит на него дальше, рассматривает. Его профиль, опущенные ресницы, пальцы, которые продолжают листать что-то, что было, видимо, важнее этого разговора. Он замечает, как Юнги чуть заметно улыбается чему-то на экране, и внутри всё обрывается. — Тогда почему я этого не чувствую? — его голос срывается, но он держится. Пальцы сжимают кружку так сильно, что костяшки белеют. Юнги выдыхает. Наконец-то поднимает глаза. В них привычное раздражение, конечно же, в перемешку с усталость. Словно сейчас Чимин отвлекает его и этим выводит из себя, надоедая. Словно его чувства — это помеха. Словно он опять слишком требовательный. — Ты всегда всё усложняешь. Мы же вместе, живём вместе, — его голос звучит ровно, без эмоций, как констатация факта. — Недавно занимались сексом, ужинаем чаще вместе. Что еще нужно? Чимин молчит. Долго. Очень долго. Чувствует, как слёзы подступают к глазам. Он уже столько раз плакал, что сосчитать сложно. А ещё чаще… Извинялся. За свои чувства, боль, которую терпел и испытывал. Столько раз надеялся, что в следующий раз всё будет по-другому. Что Юнги проснётся и снова станет тем, кого он любил. Но этого не происходит. — Я больше не могу, — говорит он. Голос его тихий, но чёткий, как лезвие. Слова режут воздух, оставляя после себя тишину, которая звенит в ушах. — Ты не со мной, даже когда ты рядом. Я не знаю, что у тебя в голове… Чимин замолкает и заглядывает в глаза Юнги. Смотрит так, словно это последний раз. — Но меня там уже нет. Он смотрит дальше и ждёт. Ждёт хоть какой-то реакции. Что Юнги скажет: «Прости, я дурак, я люблю тебя». Или, может, он встанет, обнимет его, прижмёт к себе, скажет, что всё будет хорошо. Ждёт, что он хотя бы попытается его удержать. Юнги молчит. Не спорит. Не оправдывается. Просто смотрит на него, и в его глазах ничего, кроме пустоты. Или усталости? Или облегчение от того, что это наконец сказано? Чимин не может разобрать. Но он знает одно: там нет любви. Там вообще ничего нет. Потом он произносит фразу, которая убивает наповал. Слова падают в тишину, как камни в воду, оставляя круги на поверхности. — Наверное, ты прав. Чимин закрывает глаза. На мгновение ему кажется, что он ослышался или просто не понял сути сказанного. Он открывает глаза, смотрит на Юнги, ищет в его взгляде хоть что-то. Может тень сожаления или хоть каплю боли. Но там и намека на подобное нет. Он просто смотрит и Чимин убеждается, что не ошибся. Увидел то, отчего хочется выть. В его взгляде облегчение. Как будто он ждал этого момента, будто он хотел и уже мечтал, чтобы это закончилось. Будто Чимин был для него обузой, от которой он наконец-то избавляется. Чимин медленно встаёт из-за стола, чувствуя, как ноги подкашиваются, но он держится. Оглядывает кухню, светлую, уютную, которую он обустраивал сам, которую он превратил в их дом. Здесь он выбирал шторы, расставлял вазы, вешал картины. Здесь он ждал Юнги с ужином. Здесь он был счастлив. И сейчас он уходит из этой квартиры. Из собственной квартиры, которую снимал на свои деньги. Потому что остаться здесь, с человеком, который больше не хочет его видеть — невозможно. Чимин идёт в спальню, открывает шкаф, достаёт рюкзак. Собирает самое нужное — документы, пару футболок, зарядку для телефона. Не смотрит на фотографии на полке, на их кровать, где они ещё недавно любили друг друга, где они строили планы, где они были счастливы. Он задерживается у зеркала на секунду. Смотрит на своё отражение: красные глаза, опухшее лицо, растрёпанные волосы. Он почти не узнаёт себя. Где тот Чимин, который улыбался каждое утро, глядя на кружку с надписью «Хороший день — сегодня»? Где тот Чимин, который верил в любовь? Который думал, что они пройдут через всё? Он выходит в коридор, чувствуя, как руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как каждый шаг даётся с трудом. Юнги сидит всё там же, на кухне. Боком к нему, но смотрит в телефон. Не поднимается. Не оборачивается. Не пытается его вернуть. Чимин останавливается в дверях, смотрит на его профиль, резко вспомирая, как целовал Юнги, не оставляя и места на лице. Зацеловывал всё: губы, щеки, нос, лоб, скулы. Всего и без остатка. Чувствует, как внутри всё разрывается, но он не может уйти молча. — Я ухожу, — говорит он дрожащим голосом, даже если не хотел бы показаться настолько слабым сейчас. — Я пока поживу у Тэхёна. Когда съедешь, просто напиши. Я вернусь, когда тебя здесь не будет. Юнги не поворачивается. Не отвечает. Только чуть заметно кивает, не отрываясь от проклятого гаджета. Чимин ждёт ещё пару секунд. Надеется, что Юнги скажет: «Не уходи». Или «Я не хочу, чтобы ты уходил». Или просто посмотрит на него. Но Юнги молчит. Чимин переводит взгляд на оставленную кружку на кухонном столе. Свою, старую, с трещинами, с надписью «Хороший день — сегодня». Он задумывается, следует ли забирать её с собой. Потому что знает, если он возьмёт эту кружку, он не сможет уйти. А если не возьмёт, то у него не останется ничего, кроме воспоминаний. Но он не берёт её. Она остаётся там, с трещинами, которые стали больше. Или, может быть, они были такими всегда. Просто он не замечал. — Пока, — шепчет он, и это слово звучит тихо, еле слышимо. Он закрывает за собой дверь. Также тихо, как и попрощался с тем, кого любит. Без криков, без битья посуды. Чимин даже не хлопает дверью, не даёт выходу своей злости. Просто уходит в ночь, чувствуя, как внутри него всё окончательно разбивается в дребезги. Как пазл рассыпается на тысячи кусочков, которые уже не собрать в единую красивую картину. Как любовь, которую он носил в себе пять лет, превращается в пустоту. Юнги не пытается его вернуть. Чимин идёт по пустой улице, сжимая лямки рюкзака. Дождь начинается внезапно. Неприятный, мелкий, холодный, как слёзы, которые он больше не может сдерживать. Они текут по его щекам, смешиваясь с дождём, и он не вытирает их. Потому что ему больше не нужно держаться. Потому что некого бояться потерять, ведь он уже потерял всё. Он останавливается у фонаря, смотрит на своё отражение в мокром асфальте и видит там не себя, а того мальчика, который когда-то нёс охапку пионов и столкнулся с Юнги у метро. Тот мальчик верил, что любовь — это навсегда. Тот мальчик был счастлив. Чимин не знает, как долго он задержится у Тэхёна и будет жить под одной крышей с лучшим другом. Но знает одно: он не вернётся. Потому что возвращаться не к кому. Потому что дома больше нет. Есть только квартира, которую он снимал, где на кухне осталась кружка с трещинами, которая ждёт, когда её выбросят. Как и их история. Как и его разбитое сердце.

***

Время лечит, говорят. Но оно только учит жить с шрамами.

Чимин переезжает к Тэхёну — музыканту, весёлому, но с удивительной способностью чувствовать чужую боль. Он не лезет с советами, пока его не просят, и умеет молчать рядом так, что это молчание не давит, а согревает. Квартира у Тэхёна маленькая, вечно пахнет кофе и нотными листами, но Чимину здесь спокойно. Почти. Тэхён встречает его на пороге, забирает рюкзак, смотрит в красные глаза Чимина и ничего не спрашивает. Просто обнимает крепко, по-дружески, и Чимин чувствует, как внутри что-то начинает таять. — Заходи, — говорит Тэхён. — Места мало, но ты поместишься. Я на диване посплю, если что. — Нет, я на диване, — пытается возразить Чимин. — Ты гость, — улыбается Тэхён. — Гости спят на кровати. Чимин не находит сил спорить. Просто кивает и идёт в маленькую комнату, где Тэхён быстро застилает кровать свежем постельным бельем. Валится на неё без сил и делает глубокий вдох, прикрывая глаза. Пахнет лавандой — такой запах у Тэхёна всегда, он верит, что это помогает от бессонницы. — Ты как? — спрашивает Тэхён, присаживаясь на край кровати. Голос мягкий, осторожный, будто он боится спугнуть. — Не знаю, — честно отвечает Чимин. — Всё внутри пусто. — И это нормально, — друг кладёт ладонь на его плечо. — Ты имеешь право чувствовать пустоту. Ты имеешь право быть слабым. Никто не требует от тебя силы прямо сейчас. Чимин поднимает на него глаза. В них тихая благодарность и слишком громкая усталость. — Спасибо, — говорит он. — Что не задаёшь вопросов. — Зачем мне вопросы? — Тэхён качает головой. — Ты сам расскажешь, когда будешь готов. А пока… Я здесь. Молчу, слушаю, если нужно. Мы можем играть музыку, можем молчать, можем смотреть глупые фильмы. Что хочешь, что угодно. — Может, глупые фильмы? — тихо улыбается Чимин. — Отличный план, — Тэхён встаёт. — Я заварю чай и найду что-нибудь с ужасными актёрами и предсказуемым концом. Это лучшее лекарство от всего. Чимин смотрит на него и впервые за несколько дней чувствует, что дышать становится чуть легче. Хотя бы на мгновение.

***

На следующий вечер, когда Чимин сидит на кухне с чашкой остывшего чая, Тэхён садится напротив и аккуратно, не глядя ему в глаза, говорит: — Чимин, я не буду говорить тебе, что делать. Но можно я скажу пару вещей, которые мне помогли, когда я был в такой же яме? Чимин поднимает взгляд. Кивает. — Блокируй его, — мягко говорит Тэхён. — Не потому, что он плохой. А потому что ты должен перестать ждать. Если ты будешь видеть его профиль, его сторис, его лайки… Ты не дашь себе шанса. Ты как будто держишь его за руку, когда он уже давно отпустил тебя. Ты так не сделаешь себе легче. Ты сделаешь только больнее. Чимин сжимает кружку. Смотрит на её край. Вспоминает свою кружку с трещинами и надписью. И чувствует, как внутри снова начинает саднить. — У меня нет сил, — признаётся он. — Я хочу. Понимаешь, я хочу выкинуть всё, забыть. Но я беру телефон, открываю его профиль… И не могу нажать ничего. Как будто если я нажму — я потеряю его окончательно. А я не готов. Я всё ещё надеюсь. — Надеяться — это не страшно, — Тэхён тихо кладёт руку на стол, чуть касаясь пальцев Чимина. — Но если ты будешь жить надеждой, которая не возвращается, — ты умрёшь в этой надежде. Медленно, каждый день, по чуть-чуть. Позволь себе хотя бы попытаться. Не нужно стирать его из памяти, ты не сможешь. Но дай себе хотя бы шанс дышать без него. Чимин молчит. Потом качает головой и говорит: — Ты прав. Я знаю, что ты прав. Просто это так больно… — Знаю, — Тэхён сжимает его пальцы. — Я не говорю, что будет легко. Я говорю, что будет иначе. По-другому. Без этой постоянной боли. Но для этого нужно сделать первый шаг. Ты справишься. — Справлюсь, — повторяет Чимин. И в его голосе появляется тень решимости. — Я попробую. Я правда попробую.

***

Чимин пытается. По-настоящему пытается. Но по ночам, когда Тэхён спит в гостиной на диване, Чимин лежит на кровати в маленькой комнате и не может уснуть. Он берёт телефон, открывает старые фото и листает их бесконечно. Смотрит на Юнги, на его улыбку, на его глаза, на то, как он обнимает его, как их пальцы переплетаются. Он закрывает глаза и вспоминает его запах. Древесина, кофе и дождь. Он слышит его голос, который шептал его имя. Он чувствует его руки на своей талии. Чимин сжимает подушку, утыкается в неё лицом и дышит, дышит, пытаясь успокоиться. Не получается. Тэхён иногда заглядывает. Подходит, садится на край кровати, молча кладёт ладонь на руку, плечо, голову или спину. Не важно куда. Важно, что он просто сидит так, рядом, пока дыхание Чимина не становится ровнее. — Ты как? — спрашивает он шёпотом. — Думаю о нём, — признаётся Чимин. — Скучаешь? — Скучаю. По утрам. По кофе. По его рукам. По тому, как он улыбался, когда я приносил цветы. Тэхён гладит его по спине, медленно, успокаивающе. — Это пройдёт. Не сразу, не завтра. Но пройдёт. А пока ты можешь скучать. Чимин поворачивает голову, смотрит на друга. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. Что не говоришь «забудь» и «не ной». Что просто сидишь рядом. Тэхён улыбается, но в глазах у него серьёзно. — Потому что я знаю, что такое терять. Не все потери одинаковые. Но я знаю, как это, когда мир перестаёт быть цветным. Поэтому я буду рядом. Пока не станет лучше. И даже когда станет. Ты не один.

***

Ночь. Тишина. Только редкие звуки города за окном. Далёкие гудки машин, где-то лай собаки, шум ветра. Чимин лежит в той же небольшой комнатке у Тэхёна, укрывшись пледом, но не спит. Он смотрит в потолок, на котором виднелись только полосы от света уличных фонарей, и старается дышать ровно. Старается не думать. Старается забыть. Но мысли возвращаются снова, как волны, которые не дают выплыть на берег. Он не заметил, когда слёзы начали течь. Сначала просто влажные глаза, потом — тихие всхлипы, которые он пытается сдержать, закусывая губу, вжимаясь уже лицом в подушку, чтобы Тэхён не услышал. Но тело предаёт. Плечи начинают дрожать, дыхание сбивается, и Чимин не может больше держать это в себе, всхлипывая слишком громко несколько раз. Он плачет. Тихо, старается делать это беззвучно, но выходит все равно так отчаянно, что кажется, будто внутри разрывается что-то, что он так долго пытался склеить. Или не кажется. — Почему? — шепчет он в темноту, чувствуя, как слёзы заливают щёки. — Что я сделал не так? Чего ему не хватало? Почему я перестал быть для него важным? Он сжимает плед в кулаках, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. Он не может остановиться. Слёзы текут и текут, смешиваясь с отчаянием и с вопросами, на которые нет ответов. — Я так старался, — шепчет он. — Я давал ему всё, что мог. Я ждал. Я любил. Я прощал… Почему этого было мало? Почему он стал таким холодным? Когда это началось? Когда я перестал быть для него тем, кого он хотел видеть рядом? Он зажимает рот ладонью, чтобы не разбудить Тэхёна. Но поздно. Дверь тихо открывается. Тэхён, который часто по ночам не спит, сидит за ноутбуком в гостиной, что-то пишет или просто думает, услышал. Он всегда слышит. Он подходит к кровати, привычно садится на край, и Чимин чувствует, как тёплая ладонь ложится на его вздрагивающее плечо. — Чимин, — шепчет парень, и его голос мягкий, как тот самый плед, которым укрыт Чимин. — Я здесь. Ты не один, помнишь, м? Он не отвечает. Не может. Просто продолжает плакать, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как слёзы пропитывают наволочку. Тэхён ложится рядом, обнимает его, притягивает к себе, позволяя Чимину уткнуться в его плечо. Он гладит его по голове, по спине, не говоря лишних слов. Просто молчит. Просто держит. Даёт ему пространство выплакать всё, что накопилось. — Почему? — шепчет Чимин в его плечо, и голос его срывается. — Почему он перестал меня любить? Я что-то сделал не так? Я был плохим? Я недостаточно старался? Тэхён вздыхает, прижимая его к себе крепче. — Ты не был плохим, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты был самым лучшим, что могло с ним случиться. Он просто перестал это видеть. Может быть, он устал. Может быть, он запутался. Но это не твоя вина. Ты слышишь? Не твоя. — Но почему он так со мной поступил? — Чимин сжимает пальцы на футболке Тэхёна, чувствуя, как она в опеределенном месте намокает от слёз. — Почему он перестал замечать меня? Почему ему стало всё равно? Я же ничего не менял. Я был таким же, как раньше. Я любил его так же. Что изменилось в нём? Тэхён молчит секунду-две. Потом негромко говорит: — Иногда люди меняются. Не потому что ты что-то сделал не так. А потому что они сами перестают понимать, чего хотят. Он не ценил то, что у него было. Он искал что-то другое, не понимая, что идеальное уже было рядом с ним. Это его потеря. И когда-нибудь он это поймёт. Чимин поднимает на него заплаканные глаза. В них — боль, но уже не та острая, а какая-то щемящая, глубокая. — А если он никогда не поймёт? — шепчет он. — Если он просто… Перестал меня любить? Если я для него больше ничего не значу? Тэхён смотрит на него, гладит по голове. — Тогда ты должен научиться жить без него, — говорит он мягко. — Ты сильный. И ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили так, как ты любишь. По-настоящему. Чимин чувствует, как внутри становится немного легче. Как слёзы текут всё тише, как дыхание становится ровнее. Он всё ещё плачет, но уже не так горько. Вопросы всё ещё остаются без ответов, но Тэхён прав — он не должен искать вину в себе. Он сделал всё, что мог. — Спасибо, — шепчет он. — Снова за то, что я есть? — и смеется тихо, на что в ответ слабо пытаются улыбнуться и кивнуть. Тэхён сжимает его плечо, улыбаясь в темноте и дальше. Чимин продолжает утыкаться носом в плечо друга. Он не перестаёт плакать, но теперь слёзы приносят облегчение, а не только боль. Потому что он знает — рядом есть кто-то, кто не даст ему утонуть. Даже когда он не понимает, почему любовь уходит. Даже когда ответов нет.

***

Проходят месяцы. Чимин почти перестаёт плакать. Иногда, когда он слышит песню, которую они слушали вместе, или видит в магазине тот самый кофе, который любил Юнги, в груди всё сжимается. Но теперь он может дышать через это. Он учится не останавливаться. Тэхён помогает ему. По-тихому, без лишнего шума. Оставляет на столе его любимые печенья, ставит чай, когда Чимин слишком долго сидит, копаясь где-то в своей голове. Иногда просто садится рядом и играет на гитаре, создавая фон, в котором Чимин может думать или не думать. — Слушай, — говорит однажды Тэхён, откладывая гитару. — Ты начал рисовать? — Нет, — качает головой Чимин. — Не могу. — А хочешь попробовать? Я тут купил маленький скетчбук, он лежит без дела. Даже карандаши есть. Если хочешь, я принесу. Чимин колеблется, но потом кивает. — Хорошо, — говорит он. — Давай попробуем. Я попробую. Тэхён выглядит счастливым. Он быстро, чуть ли не бегом, приносит скетчбук и карандаши. Чимин садится на пол в своей комнате и смотрит на чистый лист. Приходится взять себя в руки, перевести дыхание и заставить не зависать на пустоте этого листа. Его рука, держащая карандаш, начинает двигаться медленно, неуверенно, будто она разучилась рисовать. Но он рисует. Рисует цветы. Не людей. Никаких людей. Только цветы. Пионы. Потому что пионы — это их история. Но он не рисует Юнги. Только лепестки, только стебли, только то, что не может предать. — Красиво, — говорит Тэхён, заглядывая через плечо. — Ты не потерял свой талант. — Они не такие, как раньше, — тихо замечает Чимин. — Они другие, — соглашается Тэхён. — Но они всё ещё красивые. Как и ты, и твоя жизнь. Она будет другой. Но это не значит, что плохой. — Мне страшно, — признаётся он. — Я знаю, — Тэхён садится рядом. — Мне тоже было страшно. Но я справился. И ты справишься. — А если я не справлюсь? — Ты уже справляешься, — Тэхён сжимает его руку. — Каждое утро, когда ты встаёшь — ты справляешься. Каждый раз, когда ты рисуешь — ты справляешься. Я вижу это. Ты не замечаешь, но ты уже идёшь вперёд. Чимин вытирает глаза, которые успели стать влажными. Улыбается слабо, но искренне. — Тэхён, — говорит он. — Ты самый лучший друг. Ты это знаешь? — Знаю, — отвечает Тэхён, тоже улыбаясь. — Ты сто раз мне это говорил. Но я никогда не устану слушать.

***

Через несколько месяцев он замечает, что может заваривать кофе и не думать о Юнги. Что может пройти мимо архитектурного бюро и не остановиться. Что может смотреть на пионы и не чувствовать, как внутри всё переворачивается. Он начинает понемногу рисовать. Сначала наброски простые, неаккуратные, будто дрожащая рука снова учится держать карандаш. Потом всё увереннее. Он всё ещё рисует только цветы и тени. Только то, что не может причинить боль. Тэхён иногда заглядывает и подбадривает. — Смотри-ка, снова рисуешь, — говорит он с улыбкой. — Я знал, что ты справишься. — Я не чувствую себя сильным, — отвечает Чимин. — Ну, и ничего, — пожимает плечами Тэхён. — Сила — это не когда ты не чувствуешь боли, а когда ты продолжаешь идти, даже если больно. Чимин смотрит на него, потом на свой рисунок. На пионы. Понимает, что видит не просто линии, превращающиеся в красивую картинку. Видит жизнь, которая потихоньку начинает возвращаться в нужное русло. — Спасибо, — говорит он. — Правда. — Не за что, — отвечает Тэхён. — Ты бы сделал для меня то же самое. Чимин улыбается ему тёплой, почти забытой улыбкой. И внутри, впервые за долгое время, появляется крошечный, но настоящий свет.

***

Прошло уже больше трёх месяцев с тех пор, как Чимин ушёл из их своей квартиры. Он постепенно привыкает к новой жизни — к маленькой комнате у Тэхёна, к его гитарам, к запаху кофе по утрам и к тому, что можно не ждать. Не ждать звонка, не ждать сообщения, не ждать, что кто-то вернётся. Он снова начал рисовать. Теперь садится за это дело чуть ли не каждый день, успокаивая себя таким образом. Тэхён купил ему новый альбом и набор карандашей, и Чимин чувствует, как внутри появляется что-то, похожее на спокойствие. Не счастье, нет. Но хотя бы уже не боль. Он просыпается в субботу утром, чувствуя себя почти нормально. Тэхён на кухне играет на гитаре, напевает что-то весёлое, и Чимин улыбается, натягивая свитер. Он заваривает себе чай, садится на подоконник и смотрит на утренний город, пропуская через себя музыку сидящего неподалёку друга. Всё спокойно. Почти хорошо. Он берёт телефон, чтобы проверить время. И видит уведомление. От Юнги. Чимин замирает, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он не открывал их диалог всё это время. Даже не знал, что он писал. «Я съехал уже давно. Забыл тебе написать. Квартира свободна. Забирай свои вещи и кружку, если хочешь». Чимин читает. Перечитывает. Слова медленно впиваются в него, как иглы. «Забыл тебе написать». Через столько лет. Через всё, что было. Забыл. Он чувствует, как слёзы подступают к глазам — не от злости, а от той глупой, наивной надежды, которая всё ещё теплилась где-то внутри, даже если казалось, что всё налаживается. Он ждал, что Юнги напишет что-то другое. Не «квартира свободна». Не «забери кружку». А что-то, что вернёт ему веру в будущее. Чимин сжимает телефон, чувствуя, как руки дрожат. Он не хочет плакать. Он так долго не плакал, чем очень гордился, но слёзы всё равно текут, как бы он не пытался. — Чимин? — Тэхён замечает, как изменился друг. Видит, как тот сжался весь. — Что случилось? — Он написал, — голос Чимина срывается. — Сказал, что съехал уже давно. Что забыл мне написать. Тэхён подходит ближе и просто становится рядом, облокотившись поясницей о подоконник. — Просто дыши, — говорит он тихо. — Я так надеялся… — Чимин качает головой, чувствуя, как слёзы текут быстрее. — Я не знаю, на что надеялся. Но я думал… Может быть, он напишет что-то другое. Тэхён поворачивается и обнимает его, прижимая к себе. — Знаю, — шепчет он. — Я не хочу возвращаться, — говорит Чимин, утирая слёзы ладонью. — Я не хочу туда идти. Не хочу видеть эту пустую квартиру. Не хочу забирать кружку. Пусть она там и остаётся. Я не смогу на неё смотреть. — И не надо, — Тэхён гладит его по спине. — Ты не обязан туда возвращаться. Если хочешь, я сам съезжу, заберу твои вещи. Ты не должен видеть эту квартиру, если не готов. Но ты должен знать, что даже если ты поедешь… Это не значит, что ты не возвращаешься к нему. Ты забираешь только своё прошлое, чтобы начать что-то новое. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть, — говорит тихо, шмыгая. — Забыть невозможно, — мягко отвечает Тэхён. — Но можно научиться жить с этим, помнишь? Чимин кивает. Снова утыкается в плечо друга и закрывает глаза. Он не вернётся в ту квартиру. Не сегодня. Может быть, никогда. Но он знает, что рядом есть кто-то, кто поддержит, когда боль станет слишком сильной. Этого достаточно, чтобы выжить.

***

Самая короткая дорога к прошлому — случайно поднять глаза.

Чимин идёт в кафе за углом. То самое, где они с Юнги любили сидеть по воскресеньям, пить кофе и строить планы. Теперь Чимин заходит сюда редко — слишком много воспоминаний и слишком много боли. Но сегодня ему захотелось просто выйти, вдохнуть утренний воздух и почувствовать себя живым. Он берёт американо, садится у окна, смотрит на улицу, на прохожих, на их улыбки, на их руки, сплетённые в ладонях. Чужие жизни, чужие истории. Чимин просто смотрит на них, чтоб не думать ни о чём другом. Он делает глоток, и в этот момент поднимает глаза. И видит их. Юнги и Джихун стоят у стойки. Джихун что-то рассказывает, смеётся, запрокидывая голову, и Чимин видит, как его рука касается плеча Юнги. Легко, привычно, будто это самое естественное движение в мире. Чимин чувствует, как внутри всё замирает. Он не может дышать, не может пошевелиться, не может отвести взгляд. Юнги поправляет ему шарф, тем же жестом, каким когда-то поправлял шарф Чимину. Только тогда это было механически. Быстро, не глядя, как привычная обязанность, которую нужно выполнить. А сейчас медленно, осторожно, почти нежно. Чимин видит, как пальцы Юнги задерживаются на шарфе, как он поправляет край, чуть касаясь шеи Джихуна, и улыбается той улыбкой, которую Чимин помнил так хорошо. Он сидит, не дыша. Смотрит на них, как Юнги тревожно берёт Джихуна за руку, когда тот ойкает, задев стойку. «Не ушибся?» — слышит он его голос, тихий, обеспокоенный, такой родной и такой чужой одновременно. Юнги никогда не спрашивал у Чимина «не ушибся?». Никогда. Когда Чимин упал с велосипеда на втором году их отношений, разбил колено до крови, Юнги посмотрел и сказал: «Аккуратнее надо». Когда Чимин болел, лежал с температурой и не мог встать, Юнги сказал: «Я на работе». И не пришел. Он редко тревожился, практически не переживал, не спрашивал, не интересовался. А сейчас, глядя на Джихуна, он тревожится. Переживает. Спрашивает. Заботится. Чимин чувствует, как внутри что-то окончательно разрывается. Не громко, не больно. Совсем тихо, как разрывается последняя нить, которая связывала его с этим человеком. Он понимает: он не был главным. Он был просто… Рядом. Пока не появился тот, ради кого Юнги стал тем, кого Чимин так долго ждал. Они уходят. Джихун всё ещё смеётся, Юнги идёт рядом, его рука касается чужой спины, поддерживая, направляя, оберегая. Чимин сидит ещё десять минут. Смотрит на дверь, через которую вышли эти двое и понимает, что очень странно видеть человека, которого ты любишь любил с тем, к кому так ревновал. Внутри становится пусто. Будто вместе с ними из него вышла вся боль, все ожидания и вся надежда. Осталась только пустота. Он медленно допивает свой кофе, который давно остыл. Горький. Холодный. Как всё, что осталось от их любви. Чимин встаёт, не глядя в сторону стойки, где они стояли, делая заказ и нежничая друг с другом. Выходит на улицу, чувствуя, как холодный воздух касается его лица. И внутри него звучит фраза, которую он теперь не сможет выбросить из головы. В ближайшее время точно. «Он умел. Просто не с тобой». Чимин сжимает руки в карманах и идёт вперёд. Домой, к Тэхёну. Там его ждёт горячий чай и уютный диван. Там не будет боли. Там будет только тепло. Но пока он идёт, он чувствует, как слёзы медленно скатываются по щекам. Он не вытирает их. Позволяет им течь. Потому что это последние слёзы о человеке, который уже давно не с ним.

***

Проходит ещё немного времени. Может, неделя, может, две. Чимин больше не плачет по ночам. Он просыпается, заваривает кофе, садится на подоконник, смотрит на город и думает о том, как много воды утекло с тех пор, как он ушёл из той квартиры. Иногда ему кажется, что он слышит запах Юнги — древесину, кофе и дождь. Но он больше не ищет его взглядом в толпе, не проверяет телефон каждую минуту, не ждёт сообщения, которое никогда не придёт, и не пересматривает их фотографии. Тэхён замечает это. Однажды утром он заглядывает в комнату Чимина и видит, как тот стоит у окна с чашкой в руке и смотрит на утренний город. В его глазах нет той боли, которая была раньше. Есть только спокойствие. Или хотя бы что-то на это похожее. — Как ты? — спрашивает Тэхён. Привычная фраза, стандартная проверка. Чимин поворачивается и улыбается искренне. — Знаешь, — говорит он. — Мне кажется, я начинаю дышать по-настоящему. Тэхён смотрит на него и тоже улыбается. Он видит, как Чимин медленно возвращается к жизни. Не сразу, по чуть-чуть, но каждый день становится легче. Он знает, что боль не исчезла полностью. Но она больше не забирает у него способность дышать. — Я горжусь тобой, — говорит Тэхён, не прекращая улыбаться. Чимин кивает, снова поворачиваясь к окну. Смотрит на город, впервые за последнее время чувствуя себя так, словно он дома. — Он умел, — говорит он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к Тэхёну. — Просто не со мной. И это больше не моя боль. Это его потеря. Он делает глоток кофе и чувствует, как тепло разливается по телу. Не так горячо, как раньше, но достаточно, чтобы согреться. Хороший день — сегодня, думает он, и впервые за долгое время верит в эти слова. По-настоящему верит.

***

Судьба любит злые шутки. Особенно над теми, кто только начал дышать

Почти спустя год, после того, как они расстались, Чимин окончательно привык и просто старается жить дальше. Он больше не просыпается с мыслью о Юнги, не проверяет телефон в надежде увидеть его имя, не ищет его профиль в соцсетях, не вглядывается в лица прохожих, надеясь случайно увидеть. Он просто живёт. Работает. Рисует. Собирает букеты для чужих свадеб и иногда, очень редко, для себя. Он научился дышать без него. Чимин получает крупный заказ — оформление цветами нового архитектурного бюро в центре Сеула. Солидный проект, большая компания, хороший бюджет. Тэхён радуется за него, хлопает по плечу и говорит, что это шанс. Чимин улыбается, собирает эскизы, берёт свой любимый альбом и едет на встречу. Он не знает, какое именно бюро. В заявке было только краткое описание и адрес. Чимин не проверял. Может быть, подсознательно не хотел знать. А может, просто не придал значения. Он приезжает с эскизами, заходит в конференц-зал. Светло, современно, пахнет бумагой и кофе. За длинным столом сидит несколько человек, но Чимин смотрит только на одного. За столом сидит Джихун. Чимин замирает на секунду, чувствуя, как внутри всё переворачивается, будто затронули то, чего трогать совсем ре стоит. Но он берёт себя в руки. Он уже не тот Чимин, который плакал по ночам и боялся своего отражения. Он выдыхает, поправляет папку в руках и подходит к столу. — Привет, — говорит Джихун, поднимаясь. Он улыбается вежливо, профессионально. — Ты, наверное, флорист? Чимин молчит секунду. Смотрит на Джихуна, на его лицо, которое он запомнил в тот день, когда стоял у кабинета Юнги и смотрел на ту картинку, которая отпечаталась в памяти: Джихун на краю стола, рука рядом с рукой Юнги и улыбка, которую он, на тот момент, уже редко видел. Он говорит ровно, без лишних эмоций: — Да, флорист, — кивает. — Я Чимин. Джихун бледнеет. Его улыбка исчезает, лицо становится серьёзным, почти испуганным. Он узнаёт. Конечно, узнаёт. Чимин видит, как он сглатывает, как его пальцы сжимают край стола. — Чимин… — повторяет Джихун и его голос теряет те нотки уверенности. — Я… Я не знал. — Я тоже, — отвечает Чимин. — Но раз уж так вышло, давайте обсудим заказ. Встреча проходит формально, но Чимин чувствует, как Джихун смотрит на него всё оставшееся время. Как он пытается поймать его взгляд, как он нервно поправляет ручку, перебирает бумаги. Чимин не смотрит на него. Он просто делает свою работу. После встречи, когда все расходятся, Джихун подходит к нему в холле. Догоняет, чуть запыхавшись. Его лицо выглядит так, словно он боится пожалеть о том, что хочет предложить. Или боится чужой реакции? — Чимин, — зовёт он. — Ты не хочешь… Выпить кофе? Может, поговорим? Чимин хочет сказать нет. Уйти. Забыть. Закрыть эту страницу навсегда. Но внутри что-то щёлкает — любопытство, злость, или, может быть, желание наконец поставить окончательную и жирную точку. — Хорошо, — говорит он. — Но только недолго, у меня много работы. Они выходят после встречи в маленькую кофейню через дорогу. Джихун сидит за небольшим круглым столиком и вертит стаканчик в руках, мнётся, явно не зная, с чего начать. Чимин же сидит напротив, смотрит в окно и ждёт. — У тебя очень знакомое лицо, — наконец говорит Джихун. — Я сразу не узнал, а потом… Когда ты сказал своё имя, я всё понял. Чимин поворачивается к нему. Смотрит ровно, без гнева, без боли. — Мы оба встречались с Юнги, — говорит он твердо и сухо. Джихун молчит, смотря в свою чашку. Явно думает о чем-то, собирает огромное количество мыслей в одну кучу. И только когда укладывает всё, поднимает глаза на Чимина. — Я не знал, что он был с тобой, когда мы начали, — говорит он тихо. — Он сказал мне, что вы уже расстались. Что вы просто живёте в одной квартире, мол, так дешевле. Я не знал, что ты всё ещё любил его… Чимин чувствует, как внутри снова начинает саднить, но он держится. Не позволяет себе раскиснуть. Он сделал слишком много шагов вперёд, чтобы позволить этому разговору снова отбросить его назад. — Я знаю, — отвечает он. — Мне уже всё равно. И в этот момент он почти верит в свои слова. В кармане звонит телефон, который флорист тут же достает, отвечая. Он не врал о работе, ее действительно было сейчас достаточно. — Я скоро буду, да. До встречи, — он не смотрит на Джихуна, пока говорит, но отчетливо чувствует, как тот не отрывает глаз. — Извини, но мне пора. Был, наверное, рад встрече. — Может, пообедаем завтра? — неожиданно предлагает он. — Нам есть о чём поговорить… Чимин смотрит на него. На человека, который был частью его боли, который стоял между ним и его любовью, который частично и стал причиной его слёз. — Хорошо, — говорит он. — Но я выбираю место.

***

Иногда правда нужна не для того, чтобы стало легче. А чтобы наконец перестать искать.

Они сидят в маленьком итальянском ресторане, который выбрал Чимин. Уютное место, где пахнет базиликом и сыром, где играет тихая музыка и никто не смотрит на них с любопытством. Чимин заказал пасту, но едва касается вилкой, просто водит по тарелке, размазывая соус и не чувствуя вкуса. Он почти не смотрит на Джихуна, как и вчера, только на свои руки и на салфетку, которую сминает пальцами. Джихун рассказывает сам, без вопросов. Торопливо, сбивчиво, словно боится, что Чимин встанет и уйдёт, не дослушав. — Мы были с Юнги почти полгода, — начинает он, не глядя на Чимина. — Началось ещё до вашего официального расставания. Он говорил мне: «Мы с ним уже не вместе, просто живём в одной квартире». Обещал, что вот-вот съедет. Чимин молчит. Пальцы замирают на вилке, чуть сжимая её. Слова Джихуна впиваются в него, но не так больно, как раньше. Он уже знает, что Юнги врал. Он, кажется, знал это с того самого дня, когда увидел их в бюро. Но слышать это от Джихуна и подтверждать свои догадки вызывает непонятные чувства. — Я не знал, что ты до последнего верил, — голос Джихуна становится тише. — Он мне врал. И тебе, получается, тоже. Чимин поднимает взгляд, но не на него. В окно, на прохожих, на улицу. Думает мимолетно, что погода сегодня неплохая. — Я знаю, — отвечает он. Голос ровный, отстраненный. Впускать Джихуна куда-то глубже он и не собирается. — Я уже понял это. Джихун мнётся, но продолжает. Словно ему нужно выговориться, словно он тоже носил это в себе и теперь должен освободиться. — Он покупал мне кофе каждое утро, — говорит он. — Запоминал, какой я люблю. Однажды я простыл, ничего серьёзного, просто насморк. Он приехал с лекарствами в час ночи. Сказал: «Я волновался». Чимин чувствует, как нож входит ровно под рёбра. Он закрывает глаза на секунду, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжёлое и липкое. Потому что он болел. По-настоящему. С температурой, когда не мог встать, когда трясло, когда он звонил Юнги с мольбой в голосе. И прекрасно помнит, как никто за него не переживал и, тем более, не приехал. Чимин сжимает салфетку, чувствуя, как ногти впиваются в бумагу. — А потом он стал холодным, — продолжает Джихун, и его голос тоже начинает дрожать. — Исчезал на три дня без объяснений. Я писал ему, звонил, но он не отвечал. А потом пришёл как ни в чём не бывало. Я спросил его: «Ты меня ещё любишь?» А он ответил: «Я не знаю», — шумно выдыхает. — Он рассказал мне всё… После этого, мы расстались через неделю. Джихун замолкает. Чимин смотрит на свои руки, на салфетку, которую он почти разорвал на части. А внутри чувствуется всё перемешивается и разваливается, словно его чувства и спокойствие разорвали также, как и он поступил с несчастной салфеткой. — Зачем ты мне это рассказываешь? — глухо спрашивает. Его голос звучит устало, но без злости. Просто он уже правда устал от этого всего. — Потому что я тоже хотел знать правду, — отвечает Джихун. — Когда мне было больно, я искал ответы. Я думал, что это я что-то делаю не так, что я недостаточно хорош. Никто мне не дал этих ответов. Я хотел, чтобы ты знал, — он пожимает плечами, и Чимин видит, как ему тяжело говорить. — Может, тебе будет легче. Чимин смотрит на Джихуна. На этого парня, чьё имя слышал каждый день от любимого и к кому ревновал до истерик. Которого обвинял где-то внутри, что это из-за него сломалась их история, длинной в пять лет. Но сейчас он видит перед собой просто человека, такого же обманутого, такого же брошенного и потерянного. Чимин не говорит, что легче не стало. Что теперь он точно знает: Юнги умеет быть нежным, заботливым, внимательным. Просто не с ним. И эта правда не делает боль меньше. Она просто даёт всё осознать и понять окончательно. Он молча кладёт на стол деньги за свой обед, больше, чем нужно, как будто спешит уйти. Поднимается, чувствуя, как дрожат колени, и смотрит снова на Джихуна. — Спасибо, что сказал, — говорит он. Его голос почти не дрожит. — Правда. Спасибо. Он выходит из ресторана, чувствуя себя слишком непонятно. Он не плачет, уже выплакал все слёзы. Но внутри пустота, немного разочарование и странное облегчение, как после того, как наконец перестаёшь ждать. Он знает правду. И эта правда дарит ему свободу. Он идёт по улице, сжимая в кармане ключи, и думает о том, как много времени он потратил на человека, который не умел любить его. О том, как он ждал, надеялся, верил. И как он наконец-то перестал. «Он умел. Просто не со мной», — звучит внутри снова, но теперь эти слова не звучат как приговор. Это просто факт. Очевидный, простой, окончательный. Чимин останавливается на углу, смотрит на светофор, на людей, которые спешат по своим делам. Он чувствует, как внутри появляется маленький огонёк. Это не счастье, нет. Но что-то, похожее на легкость от освобождения. Он больше не связан с этим человеком. Он свободен. Он поворачивает за угол и исчезает в толпе, оставляя прошлое позади.

***

Иногда молчание — это не слабость. Это последняя граница, которую ты не готов отдать

Чимин возвращается в пустую квартиру. Ту самую, в которой они когда-то жили вдвоём и были счастливы, а теперь она наполнена пустотой и тишиной, не оставив прежней любви и места. Он вернулся не потому что скучает и хочет окунуться в воспоминания. А для того, чтоб собрать вещи окончательно, отдать ключи владельцу и продолжить жить. Тихо, без лишнего шума, без его вещей, без его запаха. Без него. Он закрывает за собой дверь, чувствуя, как тишина окутывает его. Садится на пол в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене и даже не снимает обувь. Смотрит на коридор, на пустые вешалки, на свет, который просачивается из комнат. Он не плачет. Не может. Он сидит так долго. Не знает, сколько времени прошло. Может, на самом деле, минуту, а может и весь час. Просто дышит. Привыкает. К тишине. К пустоте. К себе. Потом медленно встаёт, идёт на кухню. Механически заваривает зелёный чай. Берёт старую кружку — ту, которую они купили вдвоём пять лет назад, с трещиной, которая стала глубже. С надписью «Хороший день — сегодня», которая уже плохо читается. Чимин смотрит на неё, проводит пальцем по трещине, чувствуя неровность керамики под подушечками. Он стоит и просто вспоминает, как они выбирали эту кружку, как Юнги ворчал, но всё равно купил, потому что Чимин так загорелись глаза. Как он пил из неё кофе по утрам, как держал её в руках, когда было холодно, как она стала символом их дома. А теперь она просто стоит на полке. С трещиной. С прошлым, которое больше не вернуть. Чимин ставит кружку обратно в ящик. Закрывает его. Берёт другую, новую для себя, с которой никогда не пил. Она без трещин, без надписей и без истории. Наливает чай в неё и садится за стол, глядя просто перед собой. И вдруг телефон вибрирует. Чимин смотрит на экран. Сердце на мгновение замирает. Незнакомый номер? Нет. Старый, удалённый, но узнаваемый с первого взгляда. Юнги. Чимин застывает, чувствуя, как пальцы перестают слушаться, как внутри всё сжимается. Он не открывал этот контакт больше года. Почти смог забыть, как выглядит их диалог и сообщения на экране. Почти. Он открывает сообщение. Дышит неровно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. «Я знаю, что не имею права писать. И ты можешь даже не читать это. Но я хочу, чтобы ты знал: я скучаю. По тебе. По твоему смеху, по твоим цветам на подоконнике, по тому, как ты поправлял мой воротник перед выходом. Я был дураком. Я не умел говорить, не умел замечать и не умел ценить. Я искал что-то, чего не хватало, вместо того чтобы посмотреть на то, что уже есть. Ты был лучшим, что у меня было в жизни. Я только сейчас это понял. Слишком поздно. Я не прошу прощения. Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал». Чимин читает. Перечитывает. Текст плывёт перед глазами. Слова Юнги врезаются в него, но теперь они не ранят так остро. Они просто есть. Его правда и запоздалое осознание. Чимин чувствует, как руки дрожат, как внутри поднимается волна из гнева, боли, ностальгии и чего-то ещё, чего он не может назвать. Он хочет крикнуть в лицо Юнги или хотя бы, может, написать: «Ты знаешь, сколько я плакал? Ты знаешь, как я ждал?» Но пальцы застывают над экраном. Чимин смотрит на сообщение, на слова «скучаю», на «ты был лучшим». Он вспоминает, как Юнги покупал кофе Джихуну каждое утро, как он привозил ему лекарства в час ночи, как он поправлял нежно и заботливо чужой шарф, так, как никогда не поправлял для него. Чимин вспоминает о старой кружке, где надпись «Хороший день — сегодня» уже почти не видна. Как и надежда на их хороший день. Он знает, что не может ответить. Не сейчас. Не так. И не ему. Чимин перечитывает сообщение снова и снова, после чего резко, почти бросая, откладывает телефон на стол и закрывает глаза. Он чувствует, как слёзы снова подступают к глазам, но он не даёт им пролиться. Он слишком долго плакал из-за этого человека. «Ты был лучшим, что у меня было в жизни», — звучит в голове. Чимин открывает глаза, смотрит на телефон, видя тёмный экран, который уже заблокировался из-за прошедшего времени. Рука не тянется поскорее включить экран, а сердце сомневается в том, что ответить действительно следует. Просто оставляет телефон на столе — там же, где лежит эта вечная тишина.

***

Самое тяжёлое — не разлюбить. А любить того, кто умел — просто не с тобой.

Телефон в очередной раз гаснет после сотого прочтения сообщения. Чимин смотрит теперь на тёмный экран, где отражается его спокойное и уставшее лицо. Но главное, что уже не разбитое. Он видит в этом отражении себя. Не того, кто плакал по ночам, не того, кто умолял о любви. А того, кто выжил и прошёл через это, оставшись почти целым. Он не отвечает. Не удаляет. Просто оставляет телефон лежать на месте, не желая даже до него теперь дотрагиваться. Это не наказание и не обида. Это выбор, который он делает в этот момент. Чимин поворачивается к окну, смотрит на город, на чужие окна, в которых горят огни. Где-то там, в одной из этих квартир, кто-то ужинает с любимым человеком, кто-то ссорится, а кто-то мирится. А он стоит здесь, один, но не чувствует себя одиноким. Он научился быть с собой. Чимин честно признается себе. Он всё ещё любит Юнги. Наверное, это окончательно не уйдёт никогда. Будет любить где-то внутри и дальше ту версию этого мужчины, которую сам и придумал: которая заваривала ему кофе по утрам, обнимала со спины и шептала глупости; которая «исчезла» ещё до расставания, а он не заметил. Или заметил, но не поверил. Думал, что это пройдёт, что они справятся, что любовь победит всё. Но любовь не всегда побеждает. Иногда она просто учит тебя, что такое боль. Он не знает, ответит ли когда-нибудь на это сообщение. Не знает, захотят ли они снова встретиться, чтобы попытаться начать заново. Но сейчас — не хочет. Ещё нет. Может быть, когда-нибудь, когда боль окончательно утихнет. Когда он сможет смотреть на него без сожалений, без надежд, без ожиданий. Потому что иногда самая сильная любовь — та, которую ты закапываешь. Просто оставляешь в прошлом, как ту кружку с трещинами, которую нельзя как-то починить. Ты помнишь, что она была. Но ты больше не держишь её в руках. Чимин задерживает шторы наполовину, не закрывает полностью, но и не оставляет открытыми, как и всё в его жизни сейчас. Ни да, ни нет. Ни здесь, ни там. Просто возможность. Которую он пока не готов выбрать. И, как говорил Тэхён, — «это нормально». Он не должен быть готов, имеет право не знать, что следует делать дальше. Имеет право ждать, пока сам не поймёт, чего действительно хочет. Он отходит от окна, берёт кружку, делает глоток остывшего чая и улыбается почти незаметно. В этой улыбке нет грусти, есть только принятие.

Иногда самый правильный выбор — не выбирать.

Потому что тишина — это тоже голос. Просто очень тихий.

«Хороший день — сегодня», — думает он, глядя на ночной город. И впервые за долгое время он не сомневается в этих словах. Потому что хороший день не всегда идеальный. Иногда он просто тихий. Иногда он начинается с того, что ты выбираешь себя. И это уже хороший день. Самый лучший.