142

Сознание возвращалось не сразу — оно наползало урывками, как грязный снег, тающий на асфальте. Сначала был запах. Холодный, стерильный, с химической ноткой, от которой першило где-то глубоко в горле, хотя она не была уверена, дышит ли еще горлом. Запах напомнил ей больницу в пригороде Сеула, куда она однажды пришла зашивать рваную рану на предплечье после драки с коллекторами. Тогда еще жив был глаз. Тогда еще были живы надежды. Потом пришел свет. Он был не теплым и не желтым — он был бело-голубым, режущим, как осколок льда. Он давил на веко. Единственное веко. Она попыталась открыть глаз. Не смогла. Мышцы не слушались. Тело, которое всегда было ее оружием — быстрым, резким, бьющим на опережение — теперь лежало чужой неподъемной тушей. Она чувствовала холод металла под спиной, но не могла пошевелить даже пальцем. Паралич? Наркоз? Она не знала. Страх пришел не сразу. Сначала пришла холодная, аналитическая ярость. Та самая, которая помогала ей выживать с десяти лет. «Вставай. Дерись. Беги». Но тело предало ее впервые в жизни. В поле зрения, расплывчатом и мутном, двигались тени. Розовые тени. Охранники. Те самые, в масках, из-под которых смотрели только черные провалы для глаз. Они молчали. Она слышала только мягкое шуршание ткани их комбинезонов и металлический звон. Звон инструментов. И вот тут страх добрался до сердца. Не острый, панический страх загнанной жертвы, а медленный, парализующий холод, растекающийся откуда-то из области солнечного сплетения. Она знала этот звук. Она слышала его однажды в телевизионной передаче, которую случайно включила в дешевом мотеле, прячась от облавы. Передача была про черный рынок органов. Ведущий с прилизанными волосами рассказывал про «тихие операционные», про подпольных хирургов. Тогда она выключила телевизор, потому что перед глазами встало лицо той девочки. Маленькой дочери бизнесмена. Лицо, которое она старалась забыть годами, заглушая память алкоголем, наркотиками и драками. Ирония была почти идеальной. Почти комичной. Когда-то она сама стояла по ту сторону. Она была хищником. Она передала спящего ребенка в чужие руки и не обернулась. А теперь ее собственное тело — всего лишь товар на холодном металлическом столе. Голоса зазвучали ближе. Приглушенные масками, но слова разобрать было можно. Они говорили на корейском. Быстро, буднично. — Начинаем. Давление падает, но еще держится. Удивительно для такой кровопотери. — Мне все равно, что там держится. Мне нужны роговицы и почки. Не копайся. — Роговица всего одна, если ты не заметил. Заказ был на трансплантат глаза. Будем снимать с единственного. Надеюсь, он здоровый. — Какая разница? Заплатят как за парный орган, если преподнести правильно. Оформляй как «экстренное изъятие, дефект донора не учтен». Они говорили о ней как о вещи. Как о машине, которую разбирают на запчасти. Она хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Губы даже не дрогнули. Она почувствовала, как чьи-то пальцы в латексных перчатках, холодные и безжалостные, оттягивают единственное веко вверх. В глаз ударил яркий луч маленького фонарика. Свет пронзил зрачок, и на мгновение она увидела мир ослепительно белым. Ее глаз — тот самый, которым она смотрела на грязные улицы своего детства, на лица людей, которых обманывала, на лицо Нам Гю... «Здоровый», — коротко бросил голос. Ее не убили во время игры. Пуля прошла по касательной, разворотив ключицу и плечо. Или, может быть, ее ударили ножом в суматохе, когда она пыталась прорваться к заветной двери, она забыла, и ей уже было все равно. Сейчас боль почти не ощущалась, скрытая за пеленой медикаментов. Но страх за свое тело был острее любой боли. Она услышала звук скальпеля, разрезающего ткань ее футболки. Шорох рвущейся материи был почти интимным. Холодный воздух коснулся обнаженной груди. Она почувствовала, как маркер рисует линии прямо у нее на коже. Разметка. Как мясник разделывает тушу. И тогда, когда первый холод скальпеля коснулся кожи чуть ниже ребер, тьма на периферии ее единственного глаза начала сгущаться. Сознание ускользало, и она цеплялась за него из последних сил, потому что боялась, что умрет, не успев осознать. А может, боялась, что не умрет до конца, пока ее будут резать. «Так вот как это чувствуется», — подумала она, чувствуя, как лезвие входит в плоть. «Вот как это...» И мир погас.

***

Две недели назад. Сеул. Подземный переход станции Синчон.

За две недели до того, как стать товаром на операционном столе, она сидела на холодных ступеньках подземного перехода и считала мелочь. Монеты в 100 и 500 вон лежали на грязной ткани ее рюкзака. Не хватало даже на пачку самых дешевых сигарет. Осенний ветер задувал в переход, принося с собой запах жареных сосисок в тесте и мокрой пыли. Мимо шли люди — студенты с рюкзаками, клерки в мятых костюмах, старухи с тележками. Никто на нее не смотрел. Для них она была просто тенью в темном углу. Очередной неудачницей-иностранкой, коих в Сеуле пруд пруди. В животе урчало от голода. Последние три дня она питалась только рамёном из автомата. Деньги, которые она украла из кассы подпольного игорного клуба, закончились. Убежище, где она пряталась, «сгорело» — хозяин ночлежки узнал, что ее ищут, и сдал полиции за вознаграждение, правда, полиция опоздала. Она ушла за час до облавы, почуяв неладное. Инстинкт самосохранения у нее был звериный. Долг рос. Сумма, которую она должна была корейской мафии, увеличивалась каждый месяц, как снежный ком. Проценты капали быстрее, чем она успевала дышать. Она уже не помнила точную цифру — где-то за сто миллионов вон. Изначально было меньше, но азартные игры и глупые попытки «подняться» и «завязать» лишь затягивали петлю на шее. Она проигрывала не потому, что была плохим игроком, а потому что карты ее никогда не любили. Удача — это для тех, кто родился в шелковых пеленках. Ей же достались только грязные пеленки матери-алкоголички. — Не помешаю? Голос раздался откуда-то сверху. Спокойный, ровный, с идеальным сеульским выговором. Она подняла голову и увидела мужчину в дорогом костюме. Он был хорош собой, слишком хорош для этого грязного перехода. Безупречная прическа, легкая улыбка, в руке кожаная сумка. От него пахло деньгами и уверенностью. Такие, как он, никогда не заговаривали с такими, как она. — Чего надо? — ее голос прозвучал хрипло. Корейские слова она выплевывала с сильным гортанным акцентом, похожим на русский, но все же отличающимся. Это был акцент, который она никогда не пыталась исправить. Мужчина ничуть не смутился. Он присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. В его взгляде не было брезгливости, только деловой интерес. Он смотрел на нее как на интересный экспонат. — Я обратил внимание, что вы давно здесь сидите. И вы явно не из тех, кто просит милостыню. Гордость не позволяет, — он усмехнулся. — А еще я вижу вот это, — его палец указал на ее правую руку. Костяшки были сбиты, под ногтями запеклась кровь. Не от драки — просто от грязи. — Вы умеете бить. Вы голодны и злы. И вы в отчаянном положении. Она промолчала, сверля его единственным глазом. Повязка на левом глазу, старая, из черной ткани, вызывала у прохожих любопытство или жалость. У этого мужчины — ни того, ни другого. — Не хотите сыграть в простую игру? — он достал из кармана два квадратных свертка. Красный и синий. Ддакджи. Она узнала игру. В нее играли дети на улицах. — Если выиграете, я дам вам сто тысяч вон. Прямо сейчас. — А если проиграю? — она усмехнулась, обнажая зубы. — У меня нет денег. — А мне и не нужны ваши деньги, — его улыбка стала шире. — Если проиграете, получите пощечину. Справедливый обмен, не находите? Она должна была послать его. Должна была встать и уйти. Но сто тысяч вон — это еда на неделю. Это шанс купить билет на автобус и свалить в другой район. Кроме того, она не боялась пощечин. Она их получала всю жизнь. От матери, от пьяных ухажеров матери, от школьных хулиганов, от своих же подельников. Еще одна пощечина ничего не меняла. — Давай, — сказала она, поднимаясь на ноги. Колени хрустнули. Первая игра была короткой. Он дал ей бросить. Она неумело швырнула синий сверток, и он, перевернувшись в воздухе, упал не той стороной. Мужчина цокнул языком. — Увы. Пощечина была молниеносной. Голова дернулась в сторону, в ухе зазвенело. Кожа на скуле загорелась огнем. Он бил сильно, не как человек, который играет. Как человек, который знает, как бить, чтобы было больно, но не осталось синяков. Она сплюнула на пол и снова подняла на него взгляд. Ярость вскипела в груди, но она задавила ее. — Еще раз. Теперь она смотрела внимательнее. Она поняла механику. Нужно было не просто кидать, а бить с оттяжкой, вкладывая запястье. Это как ножом — не сила решает, а угол. Она прицелилась, вспоминая все драки, все падения. Бросок. Синий квадрат ударился о пол, отскочил, и... перевернул красный. — Браво, — мужчина захлопал в ладоши, не скрывая иронии. Он протянул ей купюру в сто тысяч вон. — Видите? Вы быстро учитесь. А ведь жизнь — это тоже игра. И в ней тоже можно выиграть гораздо больше, чем сто тысяч. Он полез в карман и достал коричневую визитку. На ней был только номер телефона и три символа: круг, треугольник, квадрат. — Если захотите сыграть по-крупному, позвоните по этому номеру. Игры проходят несколько раз в год. Призовой фонд — десятки миллиардов вон. Для таких, как вы, это единственный шанс. Вы ведь понимаете это, правда? Она взяла карточку. Картон был плотным и приятным на ощупь. Он развернулся и пошёл прочь, стуча дорогими ботинками по кафелю. Она смотрела ему в спину, сжимая в руке карточку. — Подожди! — крикнула она. Он остановился, но не обернулся. — Как тебя зовут? — Моё имя не имеет значения, — ответил он через плечо. И ушёл. Просто растворился в толпе, как будто его и не было. Она осталась стоять посреди перехода, сжимая в одной руке деньги, а в другой — карточку. В голове крутилась одна мысль: «Десятки миллиардов». Достаточно, чтобы не просто выплатить долг, а исчезнуть навсегда. Купить новые документы и уехать. Туда, где тепло, где море, где можно убежать от прошлого. Недели спустя, стоя в центре огромного поля с гигантской куклой-роботом, она поняла, что это было ошибкой.