Кровь знает

— Ну, проходим, не задерживаемся! Харука дернул плечом, стараясь скинуть тяжелую руку охранника, но ничего не вышло — тот был раза в два выше и крупнее него. Короткий толчок в спину — и Харука оказался в следующей комнате. Там же томились в ожидании остальные полукровки. — Еще раз повторю правила! — громким, писклявым голосом заговорил человек в изящном красном пиджаке. — Лица не кривить! Без спроса не говорить! Больше трех слов не произносить! Подчиняться беспрекословно! Понятно?! Полукровки — а им всем здесь едва ли было семнадцать — уже замерзшие и замученные долгими приготовлениями, закивали. Харука насупился и с ненавистью уставился на человека в пиджаке. Не были бы скованы руки… Охранник за спиной заметил его настроение и больно стиснул шею. Харука не мог не усмехнуться — левая половина лица у его надзирателя до сих пор была опухшей. — Я в последний раз напоминаю, что отказников мы утилизируем! Ну, что ж. Отсюда было два выхода — или в новый дом, или в могилу. Что лучше, Харука еще не решил. Впрочем, у него оставалась призрачная надежда, что его все же не выберут. И он останется в ожидании следующего аукциона. Разнюхает и найдет выход. Сбежать было бы наилучшей перспективой. Наверное, здесь Харука был посредственным. Не слишком высокий, но и не миниатюрный. Без играющих под кожей мышц и без намека на изящество. А волосы и глаза так посмотреть тут у всех были нечеловеческими. У кого больше, у кого меньше. Ему досталась довольно скучная гетерохромия, даже пряди были разделены на черную и белую сторону не симметрично. Считай, просто большой белый клок слева был. «Не так уж и красиво» — заключил оценщик, осматривавший подготавливаемый товар. — Стройтесь! Выходить будете по одному! Сойдете с подиума — сразу в утиль! Полукровки растерянно помялись, но все же выстроились в шеренгу. Харуку впихнули куда-то в середину. Пиджак отдал еще какие-то распоряжения охране и первым в шеренге и выскользнул за дверь, ведущую на подиум. Один за другим полукровки выходили следом. Вышел один, счет до десяти и следующий. Очередь приближалась стремительно. Со сцены гремела музыка и, чем ближе она была, тем громче и тем отчаяннее шибало сердце в груди Харуки. Может, броситься бежать? Ввязаться в драку с охраной? Порченный товар ведь не выставят на витрину? Он почти успел это сделать, но тут настал его черед и его безжалостно выпихнули на подиум. Софиты вцепились в кожу зубами дикой псины. Дорожка света вела куда-то вперед, а по бокам ничего было не разглядеть — так строго и обезоруживающе был выставлен свет. Зло прикусив губу и стараясь не выглядеть напуганным, Харука пошлепал босыми ступнями по бархатному полу. Он ожидал освистания или улюлюканья, но, очевидно, здесь было так не принято. Обнаженный, но не съежившийся и не показавший собственного ужаса, Харука прошел до самого конца дорожки, где его приняли в свои руки следующие двое охранников и отвели на место на витрине. Щелкнули карабины. Харука оперся спиной на гладкий металлический шест. Его запястья были пристегнуты к подвижному блоку над головой. Вроде говорили, что он позволял и присесть, но делать это полагалось только по разрешению гостя — сейчас блок был зафиксирован. Придется стоять. Отсюда был виден подиум. И в отсутствии света можно было разглядеть тех, кто сидел по бокам освещенной дорожки. Гости расположились за круглыми столиками по двое, максимум по трое, провожали проходящих полукровок взглядом и что-то обсуждали. Музыка скрадывала слова. Харука вдруг поежился — на него смотрели. Смотрящего он обнаружил почти сразу, помогло наработанное годами чутье. Наверное высокий, с хищными глазами и торчащими вверх острыми шипами волос. На вид лет ему было не больше тридцати, но то по людским меркам. Вот он усмехнулся и бросил пару слов своему спутнику, не отводя взгляда. Харука невольно напрягся. Зубы у него были острые. Вервольф? Это они же отличаются волчьими зубами даже без превращения. Ну да, и полукровки все были волчьей помеси. Спутник вервольфа, чей овал лица был уж слишком человеческим, а волосы белыми, удостоил Харуку быстрым, но внимательным взглядом и кивнул. Харука выразительно сжал губы, словно говоря «отвали». Проходка закончилась. Все лоты предстоящего аукциона разместили на витрине. Человек в красном пиджаке, взявший теперь на себя роль конферансье, поблагодарил гостей за внимание, еще раз заверил всех в высочайшем качестве предлагаемого товара и предложил перейти к выбору. Свет переключился с подиума на шесты. Харука зло выругался под нос и запретил себе выглядеть жалко. Он старался держаться прямо, так чтобы любому было ясно, что он ничегошеньки не боится. Хватит с него уже унижений. Пусть обломятся увидеть покорность и идут мимо. Сначала эта стратегия работала. Гости покинули свои места и принялись прохаживаться между лотами. Харука смотрел со всем злобным вызовом, на какой был способен. Большинство сталкивались с ним взглядом и отворачивались, наградив то усмешкой, то откровенной неприязнью. Но в конце концов удача Харуке изменила. — Такииши, посмотри-ка сюда! — восхищенный голос вырвался из общего гула отстраненных обсуждений, и татуированная рука схватила Харуку за подбородок, заставляя подставить лицо под свет. — Какой дерзкий! Харука дернулся, вырываясь, но получилось плохо. Этот тоже из вервольфов? Черные волосы, татуировки, змеиная улыбочка и глаза чуть не кошачьи. Про таких Харука слышал, но никогда не встречал. Но разве… разве здесь не только волчьи полукровки? Почему среди гостей оказались веллвы? — Его характер не имеет никакого значения, Эндо. Второй был с такими же кошачьими, но уже золотыми глазами. И волосы красно-золотые струились по его плечам дорогущим шелком. Но руки у него, в отличие от ладони Эндо, были ледяные. Харука едва дыханием не подавился, когда Такииши грубо облапал его с головы до ног, а после опустил блок вниз по шесту, вынудив сесть на корточки. На корточки же сел и Эндо, все еще придерживая свою жертву и заглядывая в лицо. — Руки убери, — зашипел Харука, пользуясь тем, что охранник оказался занят другим лотом. — Какой смелый, — рассмеялся Эндо, светясь интересом и удовольствием во взгляде. — Мне нравится, Такииши. Давай возьмем его! Холодные пальцы ткнулись в анус Харуки, вошли до костяшек, вынудив теперь шипеть уже от боли. — Он не течет, — безразлично отозвался Такииши, вынув пальцы и брезгливо обтерев их о поясницу Харуки. — Не люблю таких. — Но это же полукровка, не омега, — разочарованно протянул Эндо, отпуская Харуку. — Дрессировка может помочь. Но Такииши уже потерял интерес и двинулся дальше. Эндо похлопал Харуку по щеке и, ободряюще подмигнув, бросился следом. Харуку передернуло отвращением, но, услышав отказ, он выдохнул с облегчением. У оборотней не было женщин, их заменяли омеги. Говорили, что полукровка вполне может унаследовать и альтернативный пол. Говорили, что ради этого шанса аукционы и проводят. Но проверять на себе эти слухи не хотелось. Впрочем, пока Харука отделался малой кровью — полапали да и отстали. После унизительного плена и подготовки к этим торгам это было наименьшим случившимся злом. Оставалось надеяться, что больше никому его дерзкий вид не понравится. Правда, теперь он сидел и встать без очередного разрешения не мог. Сложно смотреть на других хоть сколько нибудь надменно, находясь ниже пояса. — Сакура, вставай, — рядом вдруг нарисовался распорядитель в желтом костюме в полоску. — Тебя купили. Что? Кто? Но ведь торги еще не начались? Разве так можно? Да и разве Харука успел хоть кому-то понравиться?! Проклятье! «Купили» это же просто приговор! Узкий коридор, небольшая комната, три четверти которой заняты кроватью от стены до стены. Дышать нечем, дышать невозможно. Харука облизнул губы, стараясь облегчить дыхание. Не помогло. — Твой господин вскоре сюда пожалует, — предупредил старый лысый слуга с козлиной бородкой, однако наручников не снял. — Не вздумай ничего выкинуть. Опозоришь торговый дом, и лёгкой смерти не жди! Черт бы их всех побрал. Харука бросил гневное ругательство вслед слуге, но дверь хладнокровно закрылась, оставив его в одиночестве. Бежать было некуда: решетки на окнах, дверь тяжелая, не вышибить. Надежда на последнюю отмазку «мне нужно в туалет» тоже рухнула — угол, огороженный ширмой, как раз для этого и предназначался. Железное изголовье кровати с приваренными карабинами недвусмысленно намекало, что согласие Харуки здесь дело последнее. К горлу подкатил горький ком. В этот же миг в коридоре послышался голос управляющего. Харука тут же отскочил к кровати, уставился на дверь. — …уверяю, вы останетесь довольны. Щелкнул замок. В комнату заглянули двое. Харука узнал их сразу. Тот, с острыми зубами, и второй, похожий на человека, с голубыми глазами. Не вервольф? У оборотней они обычно или желтые, или карие были. — Ты был прав, Хиираги, — улыбнулся второй. — Полукровка, но из высших. — А то, — ухмыльнулся Хиираги, в очередной раз продемонстрировав зубы. — Только не затягивай, ладно? Здесь ублюдские правила. — Но позвольте… — робко попытался возразить управляющий. — Я помню, — кивнул второй, не обратив внимания на возглас. — Оставьте нас. Харука нервно сглотнул, но с места не сдвинулся и напряжения из тела не отпустил. Силы явно были неравны. Этот был крупным. На голову почти выше. Но таким нужно пространство, а места здесь было откровенно мало. Может, Харуке и удастся себя защитить. — Ну привет, — он моргнуть не успел, как широкая ладонь вдруг опустилась ему на макушку и потрепала по волосам. — Сакура, да? Харука прянул назад. Быстрый! Большой, но быстрый. Но почему так похож на человека? Даже зубы обычными выглядели. Не вервольф? Гость сел на край кровати и похлопал по простыни рядом с собой: — Садись. Меня зовут Хаджиме Умэмия, и я заберу тебя отсюда. Харука усмехнулся, всем видом показывая, что восторга эта новость у него не вызвала. Условием выхода была метка, какую получали омеги вервольфов. Для полукровки это означало потерять любую волю к сопротивлению и жить по воле хозяина. Стать безвольной куклой так себе перспектива. Но можно сейчас натворить глупостей и завтра умереть в муках. За неспособность выбрать такой путь Харука себя ненавидел. У него эта возможность была с самого начала, но он продолжал отчаянно цепляться за жизнь, в которой уже не было никакого смысла. — Сакура, — тон Умэмии стал настойчивее. В нем было что-то жесткое, что тщательно пряталось под балдахином веселья и расслабленности, и от этого чего-то у Харуки волоски на шее встали дыбом. Проклиная себя, он медленно сел на край постели, все еще держа дистанцию. — Умница. Давай-ка руки, снимем с тебя эту гадость. Он достал из кармана золоченый ключ — символ покупки — и Харука поспешил протянуть запястья к мнимой свободе. — Не боишься? — ухмыльнулся он, когда железо жалобно звякнуло об пол. — Вдруг я брошусь. В этом было больше бахвальства, чем угрозы, и Умэмия рассмеялся: — Бросайся. Меня это порадует больше, чем неловкие игры в кошки-мышки. Харука фыркнул, но пренебрежения не почувствовал. Бросаться тоже не стал. — Ладно, — Умэмия скинул свободный кашемировый кардиган. — Давай все же к делу. Я дал бы тебе больше времени, но без метки к утру ты отправишься в утиль, а мне вернут деньги. Я платил их не для этого. Харука вздрогнул. Не хотел, но не успел сдержаться. Почему-то у него не было сомнений в том, что Умэмия осуществит задуманное. Предательски поползла липкая слабость под кожей. Не показывать страха, не показывать страха… Одежды на Умэмии не осталось. Харука продолжал внутренне храбриться, но аргументов для смелости уже сформулировать не получалось. Он просто запрещал себе что-либо чувствовать. Разница в росте не была критичной, наверное. Наверное, Харука мог бы дать отпор. Наверное… Умэмия встретил его взгляд и кивнул к середине постели. Мол, перебирайся. Забыв спросить собственный разум, тело повиновалось. Одно слитное движение, и вот они оказались рядом, нос к носу, и Харука невольно отпрянул, как отдергивает горло от зубов хищника белая лань. — Сакура, — в голосе Умэмии было столько же тепла, сколько и приказа. — Не бойся. В следующий миг он еще подался навстречу, и Харука, вскинув руку, вдруг наткнулся ладонью на густую шерсть. Перед ним на постели лежал огромный, белый волк. Голубые глаза его смеялись. Тело отказало окончательно. Верлинг! Зверь под маской человека, не скованный ни магией, ни лунным светом. В отличие от вервольфов, верлинги перекидывались когда их душе было угодно, были крупнее и ни одно людское заклинание на них не действовало. Высшая каста даже среди высших оборотней! Что такой полукровка, как Харука мог ему противопоставить? Волк ткнулся носом ему в шею, навалился, и через миг Харука оказался под ним буквально весь, беспомощно хлопая глазами. Волк наклонил голову на манер огромной собаки и вывалил на бок язык. Не… не страшный. Харука осторожно положил ладонь ему за ухо и провел до самых лопаток, перебирая жесткую шерсть. И еще раз, не встретив недовольного оскала. Напротив, волк продолжал подставлять башку и будто смеялся, растянув уголки губ. — Умэмия? — прошептал Харука, не слишком веря в происходящее. — Мм? — тот перекинулся мгновенно и теперь лежал на Харуке с таким же довольным выражением лица. — Так я тебе больше нравлюсь? — Ты мне вообще не нравишься, — зло пробормотал Харука. Злился он, правда, больше на себя. Нормальные люди стараются держаться от чудовищ подальше. От диких зверей тоже. Но сам он реагировал наоборот — стоило Умэмии перекинуться, и ледянящий страх пошел на спад. Теплый, пушистый. Зубами правда может шею Харуке перекусить, но лыбился как собака какая. Разве… разве он может сделать что-то плохое? Харука зажмурился, стараясь выгнать глупые мысли из головы. Умэмия чуть слышно усмехнулся, аккуратно провел пальцами по линии роста волос, подчеркивая белые пряди на голове Харуки: — Понимаю. Но постарайся сейчас не думать. Не нужно. Прикосновения успокаивали. От постельного белья пахло порошком и цветочным кондиционером, но чем дальше, тем больше Харука улавливал другие ноты, каких не мог разобрать и какие резонировали в его легких липкой щекоткой. Не встретив сопротивления Умэмия потерся носом о левую щеку Харуки, проложил дорожку сухих, невесомых поцелуев по скуле к виску, по волосам, за ухо и вниз до челюсти. После губы сменились короткими касаниями зубов, но без боли. Наоборот, по всему телу разбегались мурашки и все мышцы, все сухожилии вдруг обмякли, став податливыми и чужими. — П-прекрати, — он дернулся, упираясь руками Умэмии в плечи и стараясь оттолкнуть, вывернуться. — Сакура, — зубы стали острее, оцарапали кожу и теплые капли крови потекли на постель. — Тише. Боль отрезвила. Сила вернулась в мышцы, но голос разума тоже вернулся, и Харука замер, спасая себе жизнь. — Хорошо, — Умэмия облизнул губы и его рука снова вернулась к белым прядям Харуки. — Что тебя напугало? — Ничего меня не напугало, — Харука снова заерзал, уворачиваясь от его ласк по мере сил. — Ты вообще понимаешь, что тут, черт возьми, происходит? Отвали от меня. Он хотел сказать больше, он хотел сказать другое. Но получалось несвязно, торопливо. Слова вязли на языке, слипались в ком и выходили бессмысленными. Неужели… неужели вот так теряют разум? Неужели вот так, здесь, раз и навсегда Харука себя потеряет? Во рту стало горько, и он заткнулся, стараясь собраться с силами. Умэмия не ответил. Он выглядел все так же: внимательно, расслабленно. Взгляд его блуждал по лицу Харуки, пальцы гладили корни волос. Он весь был тяжелым, теплым. Харука невольно начал рассматривать его в ответ. Ишь ты, даже ресницы были белыми. На губах Умэмии блуждала неуловимая улыбка, скорее ощущавшаяся, чем заметная. Левую бровь пересекал короткий шрам. Наверное, рана была глубокой. Она заросла, но так и осталась узкой, выдранной полосой. — Я не сделаю тебе плохого, — Умэмия закрыл ладонью правую сторону лица Харуки. — Пусть кровь говорит сама. А человеческое оставь. Харука недоуменно моргнул. Смотреть одним глазом было неудобно. Но в голове вдруг стало тише. Накопленный ужас завяз в этой тишине, и странное умиротворение снова растворилось под кожей. Свет лампы стал неприятно ярким, вынуждая щуриться. Короткие поцелуи вернулись, очертили щеки, подбородок. Приятно. Держаться за плечи Умэмии тоже было хорошо, кожа под пальцами была шелковистой. Дыхание вдоль яремной вены, у адамова яблока, опалило ключицы. Тело отозвалось. Харука вздрогнул, но под рукой Умэмии голова была ватной, и мысли путались в этой паутине. Зато ласки резонировали, и вскоре Харука перестал хотеть от них уворачиваться. Наверное, не было ничего плохого в том, чтобы ненадолго почувствовать себя лучше. Последние несколько дней прошли как в ночном кошмаре, в котором у него больше не было никаких прав ни на свое мнение, ни на свое тело. Его, как и других полукровок, постоянно дергали, осматривали, ощупывали, промывали, приводили в какое-то одному богу известное подобие порядка. И сейчас, когда безразличие и грубость сменились текучей, осязаемой заботой, сражаться совсем не хотелось. Прикосновения лились теплым водопадом. Очерчивали сантиметр за сантиметром, изучая, рассматривая. Харука следил за происходящим из-под белых ресниц. Казалось, Умэмии нравилось то, что он видел. Там, где мгновение назад были его руки, он проводил носом и губами, словно одного раза было недостаточно. Харука продолжал держаться за его плечи как бы говоря «я тебе не доверяю, я за тобой слежу». Тепло. Так тепло у горящего камина поздней, зимней ночью. Хотя нет, у костра. У самой кромки пламени, когда мороз и сырость остаются за кругом света и перестают жалить голые пятки. Харука медленно уступил, перестав смотреть. Во рту у него пересохло, и он благодарно отозвался, когда Умэмия вдруг накрыл его губы своими. За грудиной бухнуло, в висках зашумело, но стоило пальцам Умэмии вновь зарыться в волосы Харуки слева — и тишина вновь оплела все паутиной. Подчиняться. Это не было мыслью, это было данностью. Правильной данностью, с которой не нужно бороться. Впервые в жизни Харука столкнулся с силой, которая струилась вокруг и сквозь него. Той, что была сильнее. Обычно чье-то превосходство вызывало в нем желание сражаться и победить или погибнуть непобежденным. Теперь же все было иначе. Харука невольно застонал Умэмии в рот и прижался всем телом. И тут же дернулся, ощутив собственное желание. Рывок получился коротким — Умэмия поймал его сразу: — Все в порядке. Все хорошо. Не спрашивал. Утверждал. Харука помотал головой и заерзал, но стало только хуже: его отчего-то вставший член упирался Умэмии под ребра и это было до омерзения приятное чувство. — Я не хочу… — пробормотал было Харука и потерял голос, не договорив. — Я знаю, — в тоне Умэмии не было сожаления. — Но мы здесь. Просто не думай. Да-да, Харука знал. Они здесь и выход только один. Для Умэмии наверное два, а для Харуки нет ни одного, и в среднем получается единица. Хотелось драться, но тело больше было не его, и на Умэмию почему-то нельзя было поднять руку. Вязаное покрывало из поцелуев укрыло от горла до самых бедер. Пришлось жмуриться, жмуриться так сильно, что перед глазами засветились звезды. Миг, движение, и Харука оказался грудью и лицом в подушке. Плечи сразу замерзли, но тут же расслабились, согретые дыханием. Харука инстинктивно подставил шею. Это действительно было в нем и от осознания стало горько. Сколько бы он не огрызался, не отрицал, не гнал от себя — волчья кровь знала, где ему место. Клыки Умэмии царапнули кожу, безболезненно, осторожно. Заныла от его горячих ладоней поясница. Жар опалил крестец, ягодицы… Харука зарылся глубже в подушки. Лучше так: будто бы спрятавшись. Люди не оборотни, и полукровки не омеги. Будет больнее, чем на осмотрах, особенно если дойдет до вязки. Перетерпеть бы. — Сакура, — Умэмия потерся щекой о его ухо, — ты хорошо справляешься. Просто продолжай. Какое бесячее это слово было «просто». Это ему, зверю из высших, все было просто. Харука стиснул зубы, но все равно пробормотал что-то обидное. Умэмия не расслышал. А может, и вовсе не обратил внимания. Его руки на ягодицах. На бедрах. Под коленями. Поза кошмарная: задницей кверху, грудью в постель. Харука предпочел бы не ощущать ничего. Но ничего сегодня за пределами мечтаний. Поглаживания между ягодиц чувствовались влажными, и Харука мысленно молился, чтобы это не было языком или губами. В промежности все тянуло, собственный член требовал внимания. — Ишь ты, — в голосе Умэмии промелькнуло удивление. Чувствительный донельзя анус уступил давлению мгновенно. Харука дернулся, но тут же замер под предостерегающий возглас Умэмии. Что за… Это не было похоже на болезненные, царапающие вторжения. Внутри было скользко, и два больших пальца, поочередно проникающие до самого основания, не причиняли ничего, кроме странного, противоестественного удовольствия. — Не больно? Вопрос ударил хлыстом, и магия момента осыпалась осколками кривого зеркала. — Вытащи, — прохрипел Харука, отжимаясь на руках в попытке сбежать. — Убери сейчас же! Уйти не удалось. Умэмия прижал его обратно к постели промеж лопаток. Задница, лишившаяся части стимуляции, заныла в ожидании продолжения. Харука зло фыркнул, но вышло жалко. — Пожалуйста, Сакура, посмотри на меня через другое плечо. — Да пошел ты, — прошипел Харука. Как вообще можно было здесь оказаться? Как можно было допустить до такого? Люди боялись оборотней, но смотрели на них и полукровок свысока. Шутка ли, выглядеть мужчинами и сношаться как животные! Сейчас, оглядываясь на Умэмию из-под взлохмаченной черной челки, Харука сгорал от злости. В горле поднялась волна бессильной ненависти. Накатившее было удовольствие схлынуло, заболели стиснутые зубы. Умэмия нахмурился. Костер потух, зашипел, словно заливаемый водой, но обрадоваться или расстроиться этому Харука не успел. Умэмия выпустил его, позволил отползти в сторону по кровати и перекинулся. Какой же он все-таки был огромный. Харука невольно подумал, что диких волков такого размера не бывает. Больше самой крупной собаки, какую он видел. Волк сел и наклонил голову, выжидая. Сердце в груди Харуки споткнулось и замедлило темп. В этом белоснежном звере было нечто волшебное. Не страшное, не отталкивающее. Наоборот, к нему хотелось протянуть руку. Харука обругал себя самого и подтянул колени к груди. Нужно было уже решиться. Хоть на что-нибудь. Время шло. Волк не двигался. Харука тоже. Он бесполезно облизывал и кусал губы, ненавидя и себя, и Умэмию одновременно. Зачем, зачем Умэмия его выбрал? Там было достаточно других, кто был бы рад и такому исходу. Почему именно Харука? Нос отек изнутри и дышать стало тяжело. Харука приоткрыл рот, насилу протягивая воздух. Пахло шерстью, отдаленно напоминавшей собачью. Костер тлел, едва проклевываясь искрами из-под мокрого, черного пепла. Волк вытянул лапы и ткнулся Харуке холодным носом в лодыжку. Рука невольно потянулась к широкому лбу: — Я не хочу, — пробормотал Харука, глотая скользкий ком в горле. — Не хочу умирать. Последние слова он произнес совсем беззвучно. Предательски задрожали губы, и он поспешил снова стиснул челюсти, стараясь не сломаться. Медленно перебирая лапами, волк подполз ближе, подставляя под ладонь Харуки лоб, уши, загривок. Через некоторое время он сел, опять слишком высокий, и Харука, чтобы не смотреть снизу вверх, прижался лицом к пушистому воротнику длинной шерсти на его шее. Левая сторона лица пульсировала, справа голова болела. Наверное, сказывалось напряжение. Харука продолжил рыться пальцами в густом меху. Это успокаивало и можно было дышать. Умэмия пах лесом, дикостью и костром, что вновь разгорался тонкими языками пламени среди беззвездной северной ночи. — Если бы у нас было больше времени, — прошептал он Харуке в макушку, и тот вдруг обнаружил, что сидит уже не с волком, но с человеком, прижавшись лбом к ключице. — Хотя бы на сутки больше. Харука едва усмехнулся уголком губ. Перед смертью не надышишься. И что бы они тут делали сутки. Но за дверью шло время, щелкало минуты его жизни жестяными ножницами, и финальный выбор, как именно они откромсают последние, оставался за Харукой. Сгинуть в неизвестности или ступить во всепожирающее пламя. Не к месту вспомнился красный пиджак с десятком подменных лиц: злобный и кривой с полукровками, учтивый и лебезящий с гостями. Харука легко мог представить, как он брызжет слюной и давится ругательствами, получая назад невостребованный товар. Как требует немедленно направить в утиль. И было бы здорово лишить его уплаченных денег, но по коже будто бы ползут ржавые пятна от одного образа этого ублюдка. Если Харука уступит сейчас, если получит метку и перестанет быть собой… не будет ли это катарсисом от всего дерьма, через которое уже пришлось пройти? Не сгорит ли эта вся грязь в огне, трещащем раскаленной сосновой смолой? Он откинул затылок на локоть Умэмии: — А быстрее не справишься? — прошептал он так, чтобы прозвучало хоть немного с вызовом. — Справлюсь, — Умэмия кивнул, не озаботившись подколкой. — Положись на меня. Харука пожал плечами, будто говоря «делай, что хочешь». Губы снова встретились, но на этот раз поцелуй вышел подавляющим. Харука попытался ответить, но уступил, пропуская язык Умэмии в рот и позволяя хозяйничать. Правый висок взорвался болью, задергало глаз до слез в уголке. Тело не обратило на это внимания: едва утихшее желание вновь просыпалось под ладонями Умэмии, сливалось в одну волну и растекалось под кожей. Пальцами Харука стиснул простынь, запретив себе хоть как-то мешать происходящему. Как они снова оказались в горизонтали, Харука не запомнил. Получив его неловкое, скомканное разрешение, Умэмия забрал все на себя, и Харуке оставалось только не мешать. И он не мешал. Млел под исцеляющими, массирующими его голову руками, подставлял губы под поцелуй, терял дыхание от ласковых, безболезненных укусов в шею. Он не справился с собой лишь однажды: когда пришлось раздвинуть колени и впустить в себя тщательно смоченные слюной пальцы. Но и тут инстинкт вскоре взял верх: мышцы ануса простреливало острым, зудящим удовольствием. И что бы там не вспыхивало в голове, как бы неправильно это не было, Харука не мог сдержать задушенные стоны, в которых было больше желания, чем протеста. Он хотел, он истекал как положено омеге, и мысль об этом была невыносима. Харука вжался ноющей стороной лица в подушку. Умэмия вновь очертил поцелуями челюсть, лоб и скулы, и стало чуточку легче. Что там вообще происходило внизу? Сколько уже пальцев двигалось наружу и внутрь, оглаживая стенки и растягивая их? Харука стрельнул было взглядом, но ничего увидеть не получилось: Умэмия закончил с прелюдией и теперь возился с подушкой, подсовывая ее под крестец Харуки. — Не сзади? — он покачал головой, и Харука устало прикрыл глаза. — Пиздец стыдно. — Не смотри, — ответил ему Умэмия очередным поцелуем в губы. Горячие ладони под коленями. Харука успел заметить собственные пальцы ног на фоне белого, украшенного лепниной потолка, и поспешил зажмуриться. Как же это было… Мысль была «унизительно». Мысль не свершилась. Электрическая цепь замкнулась, и сжигающая нейроны лава потекла по венам. Медленно, медленно наступило чувство заполненности. Потекли жидким свинцом под веками звезды. Харука изогнулся весь, запрокинул голову, хватая воздух ртом и шаря руками по простыни. Толчок, за ним второй. Нарастающее удовольствие поползло из-под крестца, залилось в живот, сковало бедра. Так. так не должно было быть! Харука был полукровкой, не омегой, почему, почему ему было так уничтожающе хорошо? — П… — не время было передумывать, не время идти на попятную! Харука прикусил губу до крови, не находя слов. — Покончи уже с этим… Он хотел просить прекратить, но это было бы уже просто глупо. — Тогда уступи, — голос Умэмии теперь был низким, требовательным, и Харука невольно подумал, что до сих пор пользовался великой милостью. — Просто уступи. Твоя кровь знает, что делать. Харука вроде бы не сопротивлялся. Вроде бы не мешал. Взгляд, до сих пор тщательно скрываемый под ресницами, упал на собственные пальцы, смявшие простынь до заломов на гладкой ткани. Нет, он не сдался. Он терпел, потому что этого требовали обстоятельства. Но до сих пор он не был по-настоящему согласен. Умэмия дал ему достаточно и времени, и ласки, но Харука все еще держался за свою веру в собственную человечность. И не был согласен с ней расстаться. Харука столкнулся взглядом с Умэмией. Светлые волосы его сияли под теплым ореолом потолочных ламп, на плечах блестели мелкие капли пота. Шрам на брови потемнел, в глазах был голод. Любование было в его глазах. Харука облизнул губы и потянулся навстречу. Костер вокруг них вспыхнул, будто в него плеснули масла. Напряжение затрещало в воздухе и разорвало его к черту. Удовольствие нарастало. Оно било молотом по наковальне, раскаляло тело до предела, и пальцы Харуки отчаянно стискивали уже не простынь, а плечи, запястья Умэмии. Внутри стало тесно, почти больно. Харука отпустил голос, позволив ему биться умирающей птицей в клетке стен комнаты. Наконец, волна перехлестнула крепостной вал: оргазм зазвенел, оглушая, Харуку дернуло конвульсиями. Ногти врезались в податливую кожу, Умэмия зарычал и не было ничего на свете лучше этого голоса. Харука подставил шею и забыл закрыть глаза. Боль от укуса прошила плечо над ключицей насквозь. Под кожу потекла густая, тяжелая магия. Харука никогда такой не знал, но чувствовал, как она выжигает окружность метки и проникает куда-то, куда глубже костей. Умэмия уже отпустил его, а она продолжала распространяться, впитываться и вскоре не было ни одной клеточки, где она не осела бы новым, чужеродным чувством. Значит, вот так умирают? Харука тяжело вдохнул. Во рту был непривычный вкус, воздух горчил. Сколько еще минут, секунд, мгновений он будет хозяином себе? Или уже все? Слезы предательски наполнили глаза и потекли к вискам, пока Харука бесполезно пытался их сдержать. — Сакура? — Умэмия встревоженно заглянул ему в лицо, поймал соленые капли сгибом указательного пальца. — Что не так? — Все? — губы стали тяжелыми, язык не ворочался. — Ты все? — Ну, вообще да, — Умэмия заметно смутился и почесал затылок. Сходство с большой собакой стало очевидным, и Харука усмехнулся сквозь слезы. — Тебе больно? Я вроде старался, чтобы не, но… Он вдруг стал таким растерянным, что Харуке стало немного совестно умирать в муках и трагедии. На плечах Умэмии краснели проступающими каплями крови глубокие царапины, брови поднялись домиком и вид у него был совершенно сбитый с толку. — Мог не стараться, — нагрубил Харука, не зная как еще согнать с себя плаксивость. — Все равно же теперь я стану просто бездумной куклой. Когда это, — он ткнул пальцем в ноющую и кровоточащую метку, — подействует? — Погоди… — Умэмия откровенно не понимал ситуации. — В каком смысле куклой? Харука мысленно хлопнул себя по лбу и сбивчиво, огрызаясь, пересказал все слухи, какие только ходили среди полукровок, тщательно поддерживаемые персоналом торгового дома. — Великая Луна! — теперь Умэмия потерял вообще весь вид важный и степенный и стремительно молодел до ошалелого от новостей мальчишки. — То есть ты думал… Сакура, ты правда думал, что меткой можно убить личность? Ты думал, что умрешь и все равно мне доверился? — А что мне, черт тебя дери, оставалось?! — зарычал Харука, чувствуя себя неимоверно глупо. — Сам сказал «уступить»! Умэмия в очередной раз почесал затылок, упорядочивая мысли, и утянул Харуку в объятия. Когда тот попытался отпихнуть его, вернул себе облик старшего и ворочаться Харуке сразу расхотелось. — Ты очень смелый, Сакура, — Умэмия коротко поцеловал его в еще соленый от слез висок. — Я рад, что мы с тобой встретились. Не в тех обстоятельствах, в которых хотелось бы, но лучше так, чем никак. — Мягко стелешь, — проворчал Харука. — Что теперь со мной будет? Тут ни от кого конкретики не добьешься, «все на усмотрение хозяина» говорят. Умэмия поправил прядки его волос. Стало щекотно. Харука дернул головой, восстанавливая беспорядок. Умэмия рассмеялся: — Ну, вот видишь, ничего не изменилось. Ты огрызаешься, ведешь себя как тебе хочется. Имя свое помнишь? — Харука Сакура. — Что и требовалось доказать, — ободряюще произнес Умэмия. — Ты все еще ты. Меткой нельзя стереть личность. Можно сломать, но я поэтому и просил тебя уступить. Ты нужен мне целым. — И, заметив недоверие во взгляде Харуки, приказал, — еще раз повтори свое имя. Харука повторил, чувствуя себя идиотом, но радости все еще не испытывая. — Видишь? Все в порядке, — успокаивающе повторил Умэмия и прижал Харуку к себе. — Отдыхай. Он подтянул сложенное в углу одеяло, но Харука отпихнул его ногой: — Жарко будет. Не надо. Рядом с Умэмией было тепло. Напряжение начало понемногу уходить из тела и только осадок чужой магии вызывал некоторый дискомфорт. Но вскоре и он пошел на спад, и усталость, какой Харука никогда не знал, навалилась на него многотонным грузом. Он пригрелся под боком Умэмии, глаза начали слипаться, и стоило тому перекинуться, как Харука провалился в сон, зарывшись лицом и руками в густой мех. Спустя время за дверью кашлянули. До рассвета оставалось еще чуть больше двух часов, и для посетителей было рановато. Умэмия приподнял голову и коротко рыкнул, разрешая. Сакура на скрип двери не среагировал, продолжил сопеть ему в плечо. На пороге появился Хиираги и радости на его лице не было: — Закончил? — Как видишь, — Умэмия перекинулся, отчего Сакура недовольно заворочался и его пришлось прижать к себе, чтобы успокоить. — Что случилось? — Томияма хочет тебя видеть. Весь торговый дом уже на уши поднял. Его альфа Тогаме тоже не в восторге, что ты себе полукровку верлинга без торгов захапал. — Они бы все равно не перебили ставку, — устало нахмурился Умэмия. — Единственным, кто мог, был Такииши, а с ним мы выяснили, что никаких видов на Сакуру он не имеет. — Я могу это объяснить кому угодно, кроме Томиямы, — потер переносицу Хиираги. — Так что тебе лучше бы утихомирить этого психопата. — Я знаю, — Умэмия поднялся одним движением, укрыл Сакуру одеялом, заботливо подоткнул. — Пусть завтра же его доставят домой. И без лишних глаз. — А смысл, если теперь только мертвый не знает о твоем новом приобретении? — Никто не догадывается, что именно мы купили, — Умэмия заговорщически подмигнул Хиираги, и тот мгновенно утратил признаки усталости: — Думаешь, он наследует омеге? — Он и есть омега, — понизив голос до едва слышного шепота ответил Умэмия. — И, твоей прозорливостью, он теперь мой. — Понял, — кивнул Хиираги. — Сейчас позвоню Каджи.

***

Когда Харука проснулся, во рту было сухо, а тело ныло даже без движения. Тихо выругавшись, он сел. Заболели затекшие мышцы. Через мгновение дверь открылась, и слуга, тот же, что привел его сюда вчера, низко поклонился, едва перешагнув через порог: — Доброго вам утра, господин. Медленно оглянувшись и никого, кроме себя не обнаружив, Харука уставился на слугу, бездумно хлопая глазами. С тех пор, как он попал сюда, лучшим обращением к нему было «эй, ты». — Ты это мне? — на всякий случай Харука решил уточнить. — Да, господин, — узкая, козлиная бородка слуги тряслась в такт словам. — Если вы выспались, то я бы мог проводить вас в ванную и подать одежды. Ваш хозяин велел не будить вас, однако вас уже ожидают к завтраку. — Воды. Слуга исчез из комнаты на мгновение и вернулся с прозрачным хрустальным кубком. Харука осушил его залпом, обтер губы тыльной стороной ладони и сполз с кровати. От подобострастного обращения хотелось помыться. Нет, это, конечно, было в разы лучше того, что было раньше, но от смены личины буквально тошнило. Слуга подал роскошный махровый халат цвета мокрого асфальта и, поминутно кланяясь, провел Харуку в ванную. Что ж, эта комната действительно предназначалась для господ. Позолоченные краны, рамки зеркал, крючки для полотенец. Керамические емкости для средств с золотыми носиками и надписями. Ванная на изящных ножках уже была наполнена водой, и высокая мыльная пена сияла снежной шапкой. Харука уставился на свое отражение и не сразу понял, что в нем было не так. — Позвольте помочь вам, господин, — слуга протянул было руку, и Харука рефлекторно прянул в сторону. — Простите, пожалуйста, если я вам неприятен. Позвольте прислать сюда других помощников. — Не надо, я сам, — быстро отказался Харука, вновь уставившись в зеркало. — Уходите. Ему хотелось сказать грубее. Он знал, что никакой радости старый слуга от их общения не испытывал, но он был вежлив и было как-то неправильно хамить в ответ. На полку легла стопка чистых вещей, на другую три полотенца, на крючок — новый халат, на этот раз медового-бежевого оттенка. Харука дождался, пока дверь закроется, и, наконец, потрогал свои волосы. Белых стало больше. Если вчера эта белая полоса заканчивалась где-то на уровне виска, уступая основную площадь черным прядям, то сегодня она занимала почти половину его головы. Левая бровь тоже стала будто бы белее и обычно мутновато желтая радужка левого глаза теперь была почти золотой. Метка над ключицей схватилась коркой, но до сих пор была опухшей и пульсировала при нажатии. — Да ты же насквозь прокусил, сволочь, — пробормотал Харука, обнаружив симметричные следы над лопаткой. Вода в ванной подостыла, пока он себя рассматривал, и не была обжигающе горячей. Харука лег и откинул голову на бортик. Что ж. Он определенно был еще жив. Воспоминания никуда не делись, то, что бесило раньше, бесило и сейчас. Значит… Значит, не солгал. Но теперь у Харуки к Умэмии было еще больше вопросов. Надо было привести себя в порядок и выходить. Хотя ванна была так роскошна, что вылезать не хотелось. Дверь открылась бесшумно и незаметно. Харука, занятый бесполезной попыткой смыть красноватые следы поцелуев с локтя, скорей почувствовал движение, чем увидел. Мочалка ударила вторженца в лоб и тот, неловко ойкнув, плюхнулся на задницу. — Ой, за что?! Харука зарылся поглубже в пену и уставился на вошедшего. Они были примерно одного возраста. Но пришелец был ростом не выше Харуки, имел светлые волосы пшеничного цвета и такого же оттенка глаза. Одет был дурацки: в какую-то цветастую рубашку и неподходящий к ней черный пиджак с зеленым кантом по рукавам и воротнику. — Ты кто, черт возьми? — растерянно рыкнул на него Харука. — Акихико Нирей, — пришелец мгновенно вскочил на ноги и засветился улыбкой. — Новый член клана Бофурин, и ты мое первое задание! Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Я уже навел справки и забрал твое досье и документы, выбрал подходящий завтрак и вещи по размеру. Тебе принесли их уже? Да-да, вижу, принесли. А ты… — Обороты сбавь, — попытался заткнуть его Харука, обезоруженный потоком слов. — Я тебя не звал… — Да, понимаю, — закивал Нирей. — А теперь все же скажи, какой размер обуви ты носишь? В досье этого пока нет, но я сейчас исправлю… — Выйди, блин! — заорал Харука, вскакивая в ванне. Наконец, осознав, что звучит отнюдь не просьба, Нирей коротко извинился и выскочил за дверь. Харука устало опустился в воду. Вся нега и покой улетучились, адреналин схлынул и голову сдавила тяжесть. Ладно, пора и честь знать. Смыв с себя мыло, Харука выбрался из ванны. Все же для господ все иначе. И коврик под ногами был как облачко, и пол теплый, очевидно, с подогревом. Черт, даже стены с подогревом — полотенце и халат тоже оказались теплыми. Халат Харука, правда, проигнорировал, влез сразу в подготовленные вещи. Набор оказался простым: хлопковые штаны да футболка. Что ж, Нирей не солгал, действительно подготовился. Все было в пору, даже боксеры, по которым, как по детали одежды, Харука соскучился за последнее время неимоверно. Легкие кроссовки были большеваты, так что Харука просто затянул потуже шнурки. А вот с завтраком Нирей не угадал. Впрочем, он и не мог угадать. Что в приютах, что здесь еда была паршивой, и никаких предпочтений у Харуки не было. Так что рис с овощами съел, не сильно задумываясь. Нирей сидел напротив, пил чай и всем своим видом показывал, как ему не терпится задать все свои вопросы. Наконец, с завтраком было покончено, и Нирей, быстро поблагодарив слуг за еду, повел Сакуру к выходу. Харука ожидал, что их будут задерживать, однако им только кланялись и открывали одну дверь за другой. Вот значит, как относятся к тем, кто принадлежит клану оборотней. А вчера за человека не считали. Харука старался не смотреть на слуг. Он разглядывал Нирея и все в нем казалось странным. Не оборотень, зубы не острые. Но и на верлинга не похож. Правда, верлинга Харука знал лично только одного, и то был Умэмия. Неужели тоже полукровка? Вот открылась последняя дверь, высотой во всю стену, солнце ударило в лицо, и Харука зажмурился на секунду, отвыкший от яркого света. — Наконец-то, — мрачно буркнул кто-то. — Садитесь быстрее. В паре метров, на грунтовой дороге, стоял широкий зеленый внедорожник. Возле него, очевидно, уже не первый час маялись двое. Один старше, со светлыми волосами и ровной стрижкой, второй — шатен с повязкой на глазу. — Познакомься, Сакура, — поспешил представить своих спутников в таких же, как у него пиджаках, Нирей. — Это Хаято Суо, — одноглазый с достоинством кивнул. — А это Рэн Каджи. Мы проводим тебя в Бофурин. — Я сказал, в машину, — Каджи не стал тратить времени на обмен любезностями, и Суо галантно открыл заднюю дверь. — Какие дружелюбные, — оскалился Харука и быстро вскочил внутрь. Каджи сел за руль, Нирей — на пассажирское, а Суо следом за Харукой и захлопнул дверь. Взревел двигатель, и внедорожник, глубоко и раскатисто урча, покатился по дороге прочь от торгового дома. Впереди расстилалась серая, меловая степь, но над горизонтом сияло синее, бескрайнее небо, и Харуке почему-то показалось, что на этот раз все будет хорошо.