Вспоминай обо мне, когда увидишь подснежники

Холод на сегодняшний собрании клана был не только от порывов ночного ветра, пробирающихся сквозь щели высокого сруба, — он исходил от самих людей. Шаманы сидели полумесяцем у погасающего костра, на него будто тоже давила атмосфера совершающегося действа; на лицах у всех были те же ритуальные узоры, что и у Эла, но только он чувствовал, что чужой, неправильный и странный, когда находился среди таких же, как и он, шаманов. Воздух пах дымом, еле ощутимой весенней свежестью и той тишиной, которая наступает, когда все уже знают приговор, но ждут, чтобы кто-то произнёс его вслух. Голос верховного шамана звучал ровно, без злобы — от этого было даже страшнее: — Ты полюбил, а значит, отдал свою силу. Теперь она не принадлежит клану. Иди и проживи свой последний день так, как сочтёшь правильным. Никто не спорил. Никто не опустил глаз. И ни один из тех, с кем Эл годами сидел у одного костра, ни один, кому он когда-то помогал распутывать следы духов или учил слышать, как шепчет песни ветер в кронах деревьев бессмертного леса, не поднял головы, чтобы хотя бы взглядом или улыбкой поддержать его. Ни учитель, который когда-то взял его в ученики, ни тот парень, что учился вместе с ним шаманского мастерству и всегда смеялся над его неловкими шутками. Никто. Эта мысль ударила сильнее слов приговора: «Никто не решился попрощаться. Даже не сделали вид, что им не всё равно. И он сам никто». Его время на этой земле ещё не истекло, а он уже будто стал бесплотным духом, невидимым и безмолвным для окружающих. Эл почувствовал, как внутри что-то съёжилось, стало маленьким и холодным, как замёрзшая котенок, жаждущий тепла и ласки. Он вдруг остро осознал, как долго он старался быть «правильным шаманом»: не спорить, держать голос ровным, прятать усталость за лёгкой улыбкой и стараться до потери сознания — и в итоге стал для них просто частью узора, как один из завитков узора на его собственном лице. Узора, который легко стереть, не заметив, что под ним был живой человек. Он кивнул, потому что знал: возражать бессмысленно. Закон был старым, как эти леса, и таким же неподатливым. Он уже начал терять свою магию, да и бессмертный лес должен оставаться чистым от заблудших душ. Эл повернулся и пошёл прочь, стараясь, чтобы шаги звучали твёрдо, хотя колени подрагивали. А где-то внутри тихо, но настойчиво пульсировала обида — не злая, а какая-то беспомощная, детская: «Ну хоть кто-нибудь мог хотя бы кивнуть. Хоть кто-нибудь. Одиночество - это страшно». Его келья была маленькой, впрочем как и все в этом поселении: чтобы войти, приходилось наклонять голову. Очень удобно, так никогда не забудешь поклониться духам, охраняющим твоё жилище. Внутри уже было темно. Стены из потемневших от времени брёвен хранили запах смолы и травяных настоев; на узкой лавке лежало одеяло, сшитое когда-то из лоскутов его матушкой, а на вбитых в стену колышках висели вещи, каждая из которых когда-то имела особое значение. На полке стояли глиняные плошки, расписанные самодельными красками, они были доверху наполнены сухими лепестками, пара бусин, которые он не успел сегодня вплести в волосы, и маленькое зеркальце в медной оправе — подарок учителя. В углу лежал свёрток с запасной рубашкой, расшитой защитными узорами; рядом — гребень с треснувшей ручкой. Здесь не было ничего лишнего, и именно это сейчас давило сильнее всего, здесь не было его души: каждая мелочь будто напоминала, сколько лет он строил свою жизнь по правилам, которые в один вечер перестали иметь силу. Он сел на лавку, и тишина комнаты накрыла его, как мокрый плащ в юности— тяжёлая, липкая, глушащая любые звуки снаружи. Ему вдруг отчаянно захотелось услышать хоть чей-то голос, пусть даже строгий, пусть даже упрёк — что угодно, лишь бы не эту звенящую пустоту, в которой он остался один на один с тем фактом, что его вычеркнули, как ненужную строчку из старого свитка. Эл медленно провёл ладонью по груди. Его сердце ужасно болело. И он не мог понять, это от безысходности, или в сердце уже начали прорастать бутоны, чтобы украсить его вымышленную могилу, которой в реальности не будет. Там, под тканью рубашки тянулся длинный шрам — неровный, белёсый, с чуть стянутой кожей. Этот шрам он получил на одном из испытаний в бессмертном лесу, когда был ещё учеником. Тогда его отправили в чащу без огня и без еды, чтобы он научился слышать голоса, которые обычные люди не различают. В третью ночь на него вышел дух-охранитель леса — не злой, но строгий: он не говорил словами, а показывал образы, и каждый образ был как удар. Нельзя было отступить, даже когда дыхание сбивалось и в ушах шумело так, будто весь лес кричал разом. В какой-то миг дух оставил на его теле знак: огненную полосу, которая потом превратилась в шрам. Сейчас Эл усмехнулся этому воспоминанию сквозь подступающую горечь: он стоял, когда было страшно, терпел холод и стучащее в ушах сердце, верил, что это клеймо сделает его «своим» навсегда, — а оказалось, что верность и выдержка ничего не значат перед древним законом. «Стоял, когда было страшно, — подумал он с горькой усмешкой, — а теперь стою, когда просто пусто. И это, пожалуй, страшнее». Чуть выше, на плече, был другой шрам — небольшой и круглый, похожий на след от уголька. Его он заработал, когда пытался помочь ребёнку, заблудившемуся в метель. Он нашёл девочку уже почти окоченевшую и, чтобы согреть, развёл костёр из того, что нашлось под рукой, и прижал малышку к себе. Один из углей выскочил и оставил на коже этот маленький круг. Девочка отогрелась и убежала, даже не оглянувшись, и Эл не держал обиды — просто запомнил, как пахнет та метель: снегом, дымом и чем-то неуловимо тёплым, близостью и надеждой на лучшее. Сейчас он касался этого шрама кончиками пальцев и думал: «Я делал то, что правильно — и всё равно в итоге остался один. Может, я просто не умею оставаться рядом с теми, кто мог бы остаться рядом со мной?» Эта мысль была такой тихой и такой тяжёлой одновременно, что на глаза сами собой навернулись слёзы — не от боли, а от усталости быть тем, кто всегда уходит первым, потому что так нужно. Он встал, снял одежду, в которой ещё недавно чувствовал себя «своим», и достал ту самую рубашку, расшитую нежными руками его матери. Ткань была чуть жестковатой от настоев, которыми её пропитывали для защиты. Он надел её, ощутив привычную тяжесть колдовства на плечах, и на мгновение замер: казалось, узоры ещё хранят тепло тех дней, когда он верил, что всё хорошо. Но теперь эти защитные знаки ощущались как тесная неподъёмная броня, которую он носил так долго, что забыл, каково — жить без неё. «А вдруг без всей этой магии меня не существует? Я – её часть. Я никто» — мелькнула трусливая мысль, и он тут же отогнал её, словно назойливую муху: «Нет. Я – это я. Просто сегодня я впервые за долгое время не должен никому ничего доказывать». Затем Эл подошёл к бадье с водой, взял тряпицу и начал смывать узоры с лица. Линии смазывались и расплывались, превращаясь в тёмные ручейки, и с каждым движением тряпицы мир будто становился чуть более реальным — и чуть более пустым. Пока краска стекала по щекам, перед глазами всплыл сегодняшний вечер, когда всё рухнуло. Он помнил, как шёл к дому вождя, как сердце стучало где-то в горле, как он репетировал простые слова, которые в голове звучали смело, а на языке становились неподъёмными. Он помнил её лицо, когда она выслушала его: не злое, не брезгливой, не удивленное, просто холодное, будто он просил о сущей глупости, о которой ей и раздумывать не стоит. Он помнил тишину после её «нет» — такую оглушающую, что её не разрушили ни ветер, ни птицы. В тот миг он впервые закашлялся и почувствовал, как внутри что-то рушится и кровоточит, словно цветок пробивается сквозь камень его сердца. И тогда, стоя перед её шатром, он вдруг остро, до дрожи, захотел, чтобы рядом оказался кто-то, кто просто скажет: «Мне жаль, что так вышло. Пойдём, я тебя согрею». Это чувство он позабыл ещё в далёком детстве. После исчезновения матери рядом с ним никого не было. Когда лицо стало чистым, Эл поднял глаза к маленькому зеркальцу и замер. Перед ним был парень с рыжими волосами и зелёными глазами — молодой, почти незнакомый. Он удивлённо провёл пальцами по скулам, будто проверяя, настоящее ли это лицо или, может быть, мираж. «Так вот как я выгляжу без маски, — подумал он, и в груди снова шевельнулась та самая обида, мягкая и беспомощная. — А узнают ли меня теперь те, кто когда-то называл братом?» Он попытался улыбнуться, чтобы прогнать эту мысль, и улыбка вышла растерянной, кривой, но настоящей — такой, какой он давно себе не позволял. И в этой растерянности было что-то освобождающее: по крайней мере, теперь он свободен. Свободен. Он волен выглядеть, как хочет, думать, как хочет, и делать то, что хочет. Он подошёл к двери, взялся за холодную скобу и на секунду задержался. За порогом было тёмное ночное небо, усыпанное звёздами, такими яркими и волшебными. Он вдохнул морозный воздух, почувствовал, как холод царапает горло, и понял: сейчас он переступит черту, за которой не будет ни клана, ни привычных правил, ни уверенности, куда идти. И снова, как на собрании, его одолело чувство одиночества — не то, когда ты один в комнате, а то, когда понимаешь, что никто не побежит за тобой, не крикнет: «Подожди, давай поговорим!», никто не скажет: «Ты нам нужен». «Может, это и к лучшему, — попытался он утешить себя. — Если никто не пришёл попрощаться, значит, мне не придётся ни с кем прощаться. Значит, я могу просто идти вперёд и ни перед кем не оправдываться». И всё равно внутри ныло то глупое желание: «Ну хоть кто-нибудь. Хоть один человек». Эл отправился в путь. Ветер тронул его волосы, бусины в хвосте тихо звякнули, очищая его мысли, а впереди лежала ночь — длинная, холодная и полная неизвестности. Он не знал, куда приведёт эта дорога, но чувствовал одно: у него есть целый день, чтобы прожить его так, чтобы потом не осталось пустот. И может быть, если повезёт, он встретит кого-то, кому не нужно будет ничего доказывать, с кем можно будет просто помолчать, не чувствуя себя лишним. Эта мысль была крошечной, как первый подснежник среди сугробов, но он ухватился за неё, как за ниточку, которая не даёт окончательно замёрзнуть.