Do I wanna know?

Тишина дешевого гостиничного номера давила, густо и почти осязаемо. Единственным источником света была тусклая лампа между их кроватями, его бледные лучи выхватывали из темноты силуэт спящего на кровати парня. Гаал сидел напротив и не сводил с него глаз. Мужчина был похож на хищника, замершего в засаде, но добычей в этой тихой охоте был он сам, загнанный в угол собственными мыслями. Слова басиста эхом отдавались в его голове, навязчивые, как неотвязный рифф: "Потому что.. Ты нравишься мне. И это убивает меня каждый день.." А следом, как горькое послевкусие, звучали его собственные: "Ты нужен мне.. Без тебя, я не вижу смысла находиться в группе." Он солгал? Нет. Каждое слово было правдой. Но он не сказал всей правды. Это была лишь верхушка айсберга, холодного и безжизненного, скрывающего под темной водой колоссальную, разрушительную массу. Он не сказал, что когда на сцене, в ревущем хаосе метала и света, когда он ловил взгляд Кинга, у самого мужчины перехватывало дыхание. Весь мир сужался до этих двух голубых глаз, в которых отражались прожекторы и его собственное лицо. Не сказал, что тихий смех Кинга где-то в гримерке после концерта был лучшей музыкой, которую он когда-либо слышал. Не сказал, что мысль о том, что басист может исчезнуть из его жизни, была не просто неприятной - она была невыносимой, хуже переломанных костей, хуже сильнейшей физической боли. Это была фантомная боль разорванного сердца, о которой он даже не подозревал, до этого момента. Он всю жизнь строил вокруг себя стены. Ненависть, безразличие, холодная отстраненность - это были надежные кирпичи, защищавшие его от мира, от людей, от чувств. Крепость, которую никто не осмеливался штурмовать. Но Кинг.. Кинг не пытался пробить эту стену. Он не брал ее штурмом, не бил тараном. Он просто подошел и тихонько прислонился к ней, и от его тепла вековой камень начал крошиться, осыпаясь мелкой пылью к ногам. Гаал потер лицо руками, пытаясь отогнать нахлынувшие мысли. Он - вокалист блэк-метал группы, одна из икон экстремальной музыки. Мужчина был очень противоречивым, эксцентричным и жестким человеком. Но сейчас, он сидел на кровати гостиничного номера и чувствовал себя растерянным подростком, впервые столкнувшимся с чем-то, что не поддавалось его контролю, его взглядам, его воле. Гаал был слишком поглощен собой, своим образом, своей ролью лидера, чтобы заметить, как человек рядом с ним медленно рассыпается на части. И одной из причин этого распада, самым острым осколком, был он сам. Мужчина вспомнил, как Кинг смотрел на него во время того проклятого интервью. Эта мимолетная, почти невидимая вспышка боли в глазах басиста перед тем, как он объявил о своем уходе. Гаал видел ее. Он видел, но не смог, или не захотел, понять. "Видеть, как ты смотришь сквозь меня - это слишком больно.." Эти слова впились в сознание Гаала острыми осколками стекла. Сквозь него? Он никогда не смотрел сквозь Кинга. Наоборот, мужчина смотрел лишь на него. Слишком часто. Слишком пристально. Он замечал, как тот закусывает нижнюю губу, когда концентрируется на сложном басовом риффе, и в этот момент выглядел до смешного серьезным. Замечал, как в его глазах появляются смешливые искорки, когда Инфернус отпускает очередную глупую шутку. Замечал, как его пальцы, такие красивые и уверенные на грифе бас-гитары, временами нервно теребят край футболки, когда он волнуется или чувствует себя неуверенно. Гаал замечал все. Он был ходячим архивом этих мелких, незначительных деталей, которые составляли всего Кинга. И как, видя все это, он мог смотреть сквозь него? С кровати Кинга донёсся тихий стон, вырвавший вокалиста из плена собственных мыслей. Парень что-то неразборчиво пробормотал во сне, беспокойно перевернулся на другой бок, теперь лицом к Гаалу. Одеяло сползло, обнажив шею. В слабом свете лампы, кожа казалась почти фарфоровой. Мужчина замер, его взгляд приковала плавная линия ключицы, темная россыпь волос на подушке. Желание встать, подойти, прижать его к себе, просто коснуться, чтобы убедиться, что он здесь, стало почти невыносимым. Гаал не мог ответить на его чувства взаимностью. Так он сказал. Но что такое взаимность? Если это ответная, светлая любовь, о которой пишут в книгах и поют в глупых песнях, то Гаал понимал, что это точно не она. Он не мог облечь в слова то, что чувствовал, но он точно знал: это было намного сильнее, мучительнее и темнее любви. Это чувство, по сравнению с любовью, было чем-то липким, гнилостным и всепоглощающим. Как черная дыра в его груди, которая засасывала весь свет. Его желание быть рядом, животный страх потерять, глухая, ноющая боль, когда этого человека нет поблизости, и острая, режущая, как бритва, боль от его слез. Кинг занимал все его мысли, вытесняя музыку, ненависть, самого себя. И это пугало Гаала до чертиков. Он боялся причинить еще больше боли этому парню. Ему было почти физически больно думать о том, что басист мог его возненавидеть. Мужчина ненавидел саму мысль о том, что Кинг может его бросить, уйти навсегда. Вокалист медленно, бесшумно встал, словно боясь спугнуть тишину. Подошел к кровати Кинга. Осторожно, боясь разбудить, он поправил одеяло, укрывая его до самого подбородка. Его пальцы на мгновение задержались на грубой ткани, в нескольких миллиметрах от щеки басиста. Он чувствовал исходящее от него тепло, живое и настоящее. - Прости.. Прошептал Гаал в тишину комнаты. Это было извинение за все сразу: за свою слепоту, за причиненную боль, за слова, которые он сказал, и за те, что не смог произнести. За собственную трусость. Он вернулся на свою кровать, но не лег. Он просто сидел в полумраке, не сводя глаз со спящего, сторожа сон человека, чей мир он так боялся разрушить, не понимая, что уже давно разрушает свой собственный.