Путь изменивший всё.

Прошёл почти год. Та весна осталась в памяти Дзина как что-то не вполне реальное — слишком яркое, слишком правильное, чтобы быть правдой. Но Каори была реальной. Она просыпалась рядом с ним по утрам, воровала одеяло, смеялась с набитым ртом и утверждала, что рамэн из круглосуточного магазина — лучшая еда на свете. Она была реальной, тёплой, живой. И Дзин до сих пор иногда ловил себя на мысли, что просто смотрит на неё — без повода, без слов — и чувствует, как внутри разливается тепло. Лето в Сендае было влажным и душным. Даже вечером воздух стоял густой, как сироп, и единственным спасением был парк — там хотя бы деревья давали тень и ветер иногда долетал от реки. Они сидели на своей скамейке у фонтана. Уже три месяца это была «их» скамейка — Дзин не помнил, когда именно присвоил её, но теперь проходил мимо и мысленно отмечал: вот здесь мы сидели во вторник, а здесь Каори рассказывала про дурацкого клиента, который заказал тридцать белых роз, а потом вернул половину, потому что «недостаточно белые». Фонтан журчал. Утки — два жирных селезня, которых Каори называла Толстый и Ещё Толще — плавали кругами и косились на них в ожидании хлеба. — У меня для вас ничего нет — сказал Дзин уткам. — Даже не смотрите. — Ты с утками разговариваешь — заметила Каори. — А ты им имена дала. — Это другое. Это классификация. Она ела мороженое — ванильное, в вафельном рожке. Мороженое таяло быстрее, чем она успевала, текло по пальцам, капало на асфальт. Она слизывала его, смеялась, ругалась, снова слизывала. На коленях у неё уже расплылось влажное пятно. — Давай салфетку — сказал Дзин. — Не надо. Я так. — Ты вся липкая. — Это часть опыта. Мороженое нельзя есть аккуратно. Это противоречит самой идее мороженого. — Чьей идее? — Моей. Я лично придумала. Она лизнула рожок сбоку, и капля упала на платье. Каори посмотрела на неё с философским смирением. — Видишь? — сказала она. — Судьба. Дзин смотрел на неё. Солнце уже клонилось к закату — длинные косые лучи пробивались сквозь листву, рисовали золотые полосы на асфальте, на её волосах, на её плечах. Комар пролетел мимо. Где-то вдалеке лаяла собака. Утки переругивались в фонтане. И тут он вдруг понял. Вот оно. То самое, о чём пишут в книгах и поют в дурацких песнях. Момент, когда всё сходится. Он смотрел на Каори — на её липкие пальцы, на мокрое пятно на платье, на растрёпанные волосы — и осознавал: он не хочет, чтобы это заканчивалось. Сегодня, завтра, через год, через десять лет. Он хочет сидеть на этой скамейке, смотреть, как она ест мороженое и спорит с утками, до конца жизни. — Выходи за меня. Каори замерла с рожком у рта. Мороженое капнуло на колени. Она этого не заметила. — Чего? — переспросила она. Голос у неё был такой, будто Дзин сказал не «выходи за меня», а «я тут подумал, не завести ли нам крокодила». — Замуж. За меня. Выходи. Она медленно опустила руку. Рожок накренился опасно. Дзин на автомате протянул руку и поправил его, возвращая в вертикальное положение. Они оба посмотрели на рожок, потом друг на друга. — Подожди — она сощурилась — Это такой новый метод съехать с темы? Мы обсуждали, кто моет посуду, и ты решил сделать предложение, чтобы я забыла про посуду? — Я серьёзно. — О, отлично — Она откусила мороженое — Тогда я согласна. Где кольцо? — У меня нет кольца. — Ага. Так и знала — Она ткнула рожком в его сторону — Ты вообще не готовился. Это экспромт. Позор, Итадори. Где речь? Где колено? Где скрипачи из кустов? — Я серьёзно, Каори. Она замерла с открытым ртом. Что-то в его голосе заставило её оборвать шутку на полуслове. Рожок накренился, и Дзин машинально поправил его — просто протянул руку и вернул в вертикальное положение. — Ой — сказала она уже тише — Ты правда серьёзно. — Да. — Прямо сейчас? Прямо здесь? — А что не так? Она оглядела себя: липкие пальцы, пятно на платье, растрёпанные волосы. Потом оглядела его: старая футболка, уставшее после смены лицо. Потом оглядела уток. — Это очень странное место для предложения, Я представляла как-то иначе. — Как? — Ну... Не знаю. Ужин при свечах. Ты весь в белом. Я вся в черном. И ты такой: «Каори, окажи мне честь». А тут утки. — Утки тоже свидетели. — У меня пальцы липкие — Она показала ему ладонь — действительно липкую, в подтёках ванили — Это не очень романтично. — Я не против. Каори смотрела на него долго. Фиолетовые глаза стали серьёзными — такими, какими он видел их редко, только в самые важные моменты. Она изучала его лицо, будто искала что-то. Может быть, подвох. Может быть — подтверждение. — Встань на колено — сказала она тихо. — Что? — Ты слышал. Вставай. Хочу как положено. С коленом. Дзин послушно сполз со скамейки. Асфальт был тёплый, шершавый. Скамейка скрипнула. Утки за его спиной перестали ругаться и уставились с любопытством — такого представления они ещё не видели. — Так лучше? — спросил он. Каори закусила губу. В уголках глаз у неё уже собирались смешинки, но она держалась. — Речь, речь давай. Дзин вздохнул. Он не готовил речь. Он вообще ничего не готовил. Но сейчас, стоя на одном колене перед липкой, растрёпанной, самой прекрасной женщиной в мире, он понял — речь не нужна. Нужна правда. — Каори Фудзивара — сказал он громко. Проходящая мимо пожилая пара обернулась. Мужчина хмыкнул, женщина дёрнула его за рукав и зашептала что-то — кажется, «не мешай». — Ты самая удивительная женщина, которую я встречал — продолжил он — Ты смеёшься надо мной, когда я пытаюсь быть серьёзным. Ты ешь мороженое как ребёнок. Черт, Ты дала имена уткам.... И при этом Ты делаешь меня счастливым, даже когда у меня были дерьмовые смены и я хотел только спать. Я не знаю, что такое судьба, но если она есть — то это ты. Выходи за меня. — Это вся речь? — спросила Каори. — Да. Она кивнула. Медленно. Потом протянула ему рожок. — Подержи. Дзин машинально взял мороженое. Каори вытерла пальцы о салфетку — тщательно, не торопясь, каждый палец отдельно. Потом скомкала салфетку, сунула в сумочку. Достала зеркальце. Посмотрела на себя. Поправила волосы. — Ты издеваешься? — Женщина должна быть готова к важному ответу. Это не я придумала, это биология. — Биология. — И эстетика. Она убрала зеркальце. Сделала глубокий вдох. Медленный выдох. Дзин стоял с её мороженым в одной руке и своей судьбой в другой. — Вставай — сказала она наконец. — Ты не ответила. — Вставай, дурак. Колени простудишь. — Асфальт тёплый. — Тогда колени протрёшь. А они у тебя симпатичные, будет жалко. — Ты смотрела на мои колени? — Я в душе медсестра. Мы всё замечаем. Вставай. Он встал. Она шагнула к нему — близко, так что он чувствовал тепло её тела и запах ванили — и уткнулась лбом в его плечо. Плечи у неё дрожали — он сначала испугался, что она плачет, но потом услышал тихий смех. — Да — сказала она глухо, в ткань его рубашки — Да, Дзин. Конечно да. Ты вообще сомневался? — Немного. — Зря — Она подняла голову. Глаза блестели — не от слёз, от счастья — Я бы всё равно тебя заставила. — Заставила бы? — Ну, не заставила. Убедила бы. Это другое. — А — сказал он снисходительно — Это другое. Конечно. Она сощурилась. — Ты что, мне не веришь? У меня были планы. — Какие? — Военные — Она улыбнулась. — Окружила бы скамейку и взяла измором. Но ты сдался сам. Это плюс тебе как стратегу. — Я не стратег. — Значит, просто дурак с хорошим вкусом — Она покосилась на рожок в его руке — Мороженое тает. — Мороженое растаяло — поправил Дзин. — Купишь новое. — Почему я? — Ты теперь мой жених. Обязан — Она помолчала — А кольцо... купим вместе. Я хочу выбирать. — Договорились. — И костюм тебе выберу. Ты в моде не разбираешься. — Эй. — Просто констатирую факт — Она улыбнулась — мокро, счастливо — Итадори Каори. Звучит. Долго тренировалась говорить. — Давно? — Недели три. Он засмеялся и обнял её крепче. Солнце село. Утки уплыли в дальний конец фонтана — представление закончилось. Это был хороший вечер. Домой Дзин вернулся поздно. Почти в полночь. Он проводил Каори до её квартиры — теперь это прощание ощущалось иначе, с новым смыслом: не просто «до завтра», а «скоро будем вместе». По дороге к автобусной остановке ноги несли его сами. В груди было тепло, и даже ночной ветер не мог его остудить. Он думал об отце. Васукэ нужно было сказать. Не потому что Дзин спрашивал разрешения — он давно уже не спрашивал — а потому что это было правильно. Отец, при всех его недостатках, оставался единственным родным человеком. Он вырастил Дзина один. Плохо, криво, с вечными бутылками и ворчанием — но вырастил. И теперь, когда Дзин собирался создать свою семью, он чувствовал странную потребность поставить отца в известность. Как взрослый мужчина, сообщающий другому взрослому мужчине: у меня теперь своя жизнь. Автобус пришёл пустой. Дзин сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как пролетают мимо огни ночного Сендая. Вывески, фонари, светофоры — жёлтые, мигающие. Город спал. В кармане у Дзина лежала смятая салфетка, которой Каори вытирала пальцы после мороженого. Он не знал, зачем её сохранил. Просто положил в карман, и всё. Старый дом встретил его запахом табака и пыли. Васукэ не спал — сидел на кухне, в том же кресле, что и всегда, с неизменной чашкой чего-то, что он называл чаем, но что на вкус было как разбавленный виски. Телевизор бормотал на фоне — какая-то ночная программа про ловлю тунца. Отец смотрел её без интереса, просто чтобы не сидеть в тишине. — Явился — сказал он, не оборачиваясь. — Явился. Дзин снял обувь, прошёл на кухню и сел напротив. Старый стол, покрытый выцветшей клеёнкой, разделял их, как линия фронта. На плите стояла кастрюля с остатками вчерашнего ужина. В раковине — грязная посуда. На подоконнике — пепельница, переполненная окурками. Васукэ покосился на сына. Что-то в лице Дзина, видимо, заставило его отвлечься от тунца. Он взял пульт и выключил телевизор. Кухня погрузилась в тишину — только холодильник гудел да ветер шуршал за окном. — Чего такой? — спросил он — Случилось что? — Я женюсь. Пауза. Долгая. Васукэ моргнул, потом потянулся за сигаретой. Достал. Прикурил. Затянулся. Выпустил дым в потолок. Всё это он проделал очень медленно — будто давал себе время переварить услышанное. — Женишься? — переспросил Итадори старший. — Да. — На Фудзиваре? — Да. На Каори. — Это та, из цветочного? Которую ты приводил в прошлом месяце? — Её самую. Васукэ снова затянулся. Дым поплыл к открытому окну, но часть осела на кухне — сизым облаком, от которого у Дзина сразу запершило в горле. Он сто раз просил отца не курить дома. Сто раз без толку. — Фиолетовые глаза — сказал Васукэ задумчиво. — Смешливая. Смотрит на тебя как на бесплатную лапшу. — В смысле? — Как будто ей повезло, а она не верит. Дзин не знал, что на это ответить. Васукэ редко говорил что-то настолько... точное. — Ты поэтому её выбрал? — спросил Васукэ — Потому что она на тебя так смотрит? — Я её не «выбирал». Я её люблю. — А, любовь — отец кивнул и стряхнул пепел. Пепел упал мимо пепельницы, на подоконник — Любовь — это хорошо. Любовь — это когда бабочки в животе и всё такое. А потом бабочки дохнут, и остаются два человека, которые смотрят друг на друга через стол и думают: зачем я во всё это влез. — Сам придумал? — Жизнь придумала. Я тридцать лет женат был, забыл? Пока твоя мать не умерла. Дзин помнил. Мать умерла, когда ему было шесть. После этого отец сломался — не резко, а медленно, как дерево, которое гниёт изнутри. Сначала просто выпивал по вечерам. Потом потерял работу. Потом нашёл другую, хуже. Потом перестал улыбаться вообще. Дзин рос среди пустых бутылок и горького запаха табака — и всё равно любил отца. Наверное, это было единственное, что он умел делать безоговорочно: любить. — Я знаю, что у вас с мамой было не всё гладко — сказал он. — Но у нас будет по-другому. — Все так говорят. — Одобряешь? — спросил он напрямую. Васукэ хмыкнул. Потом вдруг прищурился и посмотрел на сына — не с обычной желчью, а с каким-то странным, почти удивлённым выражением. — Ты чего, одобрения моего ищешь? Дзин не ответил. Потому что ответ был — да. Где-то глубоко, в той части души, которую он сам не любил ворошить — да, ему было важно, что скажет отец. Не потому что он не мог без этого обойтись. А потому что Васукэ, при всех его заскоках, оставался последним человеком, чьё мнение имело вес. Если бы мать была жива, он спросил бы её. — Ладно — Васукэ махнул рукой и затушил сигарету о край пепельницы. Резко. Зло. Будто сигарета была в чём-то виновата — Мне-то что одобрять. Ты взрослый. Двадцать четыре года. Работаешь. Если девка хорошая — женись. — Она хорошая. — Все они хорошие, пока кольцо не наденут. — Ты это уже говорил. — А ты слушай. Для профилактики — Он помолчал, потом вдруг ткнул пальцем в сторону двери — И жильё ищи. Я с вами жить не намерен. Дзин моргнул. — Я и не планировал... — Вот и не планируй. Мне на старости лет покой нужен, а не вы тут со своими... — он неопределённо повёл рукой — нежностями. Снимешь квартиру. Или того, купишь. Деньги-то есть? — Кое-что отложил. — Кое-что — передразнил Васукэ. — Там, в конверте, на полке. Ты знаешь где. Дзин смотрел на отца. Конверт. Старая заначка, которую Васукэ копил годами — по чуть-чуть, с каждой зарплаты, с каждой случайной подработки. Он знал про этот конверт. Знал, что отец никогда его не трогает, даже когда совсем плохо. Это были деньги на чёрный день...Или, как оказалось, на день, когда сын решит жениться. — Отец... — Всё, иди спать — Васукэ резко отвернулся к окну — Поздно уже. Завтра у тебя смена. Дзин понял: разговор окончен. — Спокойной ночи. — Выключи свет, когда уйдешь. Дзин вышел. На кухне остался только запах табака и тихое гудение холодильника. Васукэ сидел в темноте и смотрел в окно, где за грязным стеклом угадывались огни ночного города. На следующий день Дзин достал конверт. Там оказалось больше, чем он думал. Гораздо больше. Он пересчитал дважды и ещё раз убедился, что отец все эти годы откладывал не просто «кое-что», а почти всё, что мог. Дзин спрятал конверт во внутренний карман куртки и поехал к Каори. Квартиру они нашли быстро. Две комнаты, небольшая кухня, светлая ванная. Дзин влюбился в неё сразу — ещё на пороге, когда Каори побежала открывать балкон и закричала оттуда: «Тут видно наш фонтан!» — Отсюда не видно фонтан — сказал Дзин, заходя следом. — Видно. Если прищуриться. — Если прищуриться, можно увидеть что угодно. — Вот и я о чём. Квартира была пустая, гулкая. Стены пахли свежей краской. В углу гостиной кто-то забыл рулетку — строители, наверное — и Каори тут же её подобрала. — Будем замерять — сказала она — Надо понять, какая мебель влезет. — Может, сначала ключи получим? — Сначала замеряем. Мебель важнее ключей. Дзин не спорил. Они провели в пустой квартире часа два: Каори мерила каждый угол, записывала цифры на обрывке газеты и время от времени выдавала комментарии вроде «здесь встанет комод» или «тут нужен книжный шкаф, у меня слишком много книг». Дзин держал другой конец рулетки и думал, что ещё ни разу в жизни не чувствовал себя настолько... взрослым. У него будет дом. С балконом, с которого видно фонтан. Если прищуриться. Честно говоря, Дзин думал, что со свадьбой придётся подождать. Ну, год. Может, два. Всё-таки они оба работали на не самых высоких должностях: он — медбрат, она — флорист. Денег хватало на жизнь, но на свадьбу, даже скромную, нужно было копить. Дзин уже прикидывал в уме, сколько может откладывать с каждой зарплаты, и даже заходил в банк — узнать про потребительский кредит. Проценты были конские. Он взял брошюру и спрятал в ящик стола А потом Каори сказала: — Я хочу в декабре. — Что — в декабре? — Свадьбу. В начале декабря. Там как раз выходные удобные. Дзин сидел на полу их будущей квартиры и вертел в руках рулетку — они только что закончили замерять комнату под мебель. Он отложил рулетку и посмотрел на неё. — Каори, декабрь через три месяца. — Я знаю. — У нас нет денег на свадьбу через три месяца. — У меня есть. Он моргнул. — Что? Она села напротив — скрестила ноги, положила руки на колени. Вид у неё был такой, будто она собиралась сообщить что-то важное. Или признаться в преступлении. — Я начала готовиться заранее — сказала она. — Заранее — это когда? — Ну... — она замялась — До того, как ты сделал предложение. — До того, как я... — У меня был план. Я же говорила. Военный план. — Ты не шутила? — Я никогда не шучу про военные планы — Она улыбнулась — немного виновато, немного гордо — В общем, я начала откладывать. С каждой зарплаты. Плюс взяла дополнительные смены. Плюс продала кое-какие вещи — бабушкину брошь, старый фотоаппарат. И накопила. Она назвала сумму. Дзин открыл рот. — Это... Каори, это очень много. Я не могу... — Можешь. — Это твои деньги. Я не хочу, чтобы ты... — Дзин — Она подалась вперёд и взяла его лицо в ладони — точно так же, как тогда, в парке — Я ждала этого. Довольно долго. Ты не представляешь, как долго. И я не собираюсь ждать ещё год только потому, что ты хочешь быть гордым. — Я не гордый. — Гордый. Ужасно гордый. Ты влез бы в кредит, да? Он отвёл взгляд. Брошюра из банка всё ещё лежала в ящике. — Я так и знала — Она вздохнула — Послушай. Ты делаешь меня счастливой. Каждый день. Ты этого даже не замечаешь, но это так. Дай мне сделать что-то для тебя. Для нас. Пожалуйста. Она смотрела на него снизу вверх — фиолетовые глаза, длинные ресницы, лёгкая улыбка. И Дзин понял, что не может отказать. Это было важно для неё — по-настоящему важно. Она хотела эту свадьбу не меньше, чем он. Может, даже больше. — Хорошо — Правда? — Правда. Каори просияла и, подавшись вперёд, чмокнула его в лоб. — Вот и славно. А теперь помоги мне встать — у меня нога затекла. Дзин подал ей руку. Она поднялась, отряхнула джинсы и пошла на кухню — там что-то зашуршало, кажется, пакет с печеньем. А он остался сидеть на полу, среди коробок и рулеток. Он вернёт. Не сейчас. Когда-нибудь. Он ещё не знал, как именно. Но себе он уже пообещал. А потом начались три месяца беготни, споров и бесконечных списков. Каори оказалась перфекционисткой — Дзин не ожидал. Она могла потратить час на выбор между двумя оттенками белого для салфеток, а потом ещё час обсуждать, насколько эти салфетки сочетаются с цветами. Сам Дзин слабо представлял, чем белый отличается от кремового, но на всякий случай кивал и соглашался. — Ты вообще слушаешь? — спрашивала она. — Слушаю. Кремовый теплее. — Это ты запомнил или угадал? — Угадал. — Так и знала. Цветы, разумеется, были её зоной ответственности. Каори пропадала в своём магазине допоздна, составляя композиции, и несколько раз приносила домой пробные букеты. Квартира превратилась в оранжерею. Белые розы на кухне. Лилии в ванной. Какие-то мелкие фиолетовые цветочки, названия которых Дзин не знал — на подоконнике в спальне. — Если ты принесёшь ещё один букет — сказал он однажды, — нам придётся спать на балконе. — Ничего — отмахнулась она. — На балконе романтично. — Там холодно. — Будем греться друг о друга. Крыть было нечем. Свадьбу назначили на начало декабря. Зима в Сендае была холодной, но снег в тот год выпал только в горах, а в городе было просто сыро и ветрено. Каори переживала, что гости замёрзнут, но Дзин заверил её, что все взрослые люди и оделись по погоде. Зал был небольшой — арендовали банкетный зал в ресторанчике на окраине. Никакого синтоистского храма, никаких священников. Просто гражданская церемония с распорядителем, которого порекомендовала коллега Дзина. Два десятка гостей. Белые скатерти. Цветы — те самые, которые Каори готовила неделями. На стенах развесили гирлянды из бумажных журавликов — их сделали подруги Каори, пока сама она решала судьбу салфеток. Дзин стоял у алтаря за полчаса до начала и пытался не нервничать. Костюм — тёмно-серый, который они купили вместе, как она и обещала — сидел отлично, но галстук почему-то душил. Он поправил его в десятый раз. Потом в одиннадцатый. — Не дёргай — раздался голос из угла. Васукэ. Он пришёл раньше всех, занял стратегическую позицию в дальнем углу зала и теперь стоял там, как часовой. Костюм ему нашли — пиджак был чуть великоват в плечах, брюки чуть коротковаты, но в целом смотрелось прилично. Он смотрел на Дзина с минуту, потом вздохнул, подошёл и молча отодвинул его руки от галстука. — Стой смирно. — Я сам. — Ты криво завязал. Стой, сказал. Дзин замер. Отец работал молча, сосредоточенно — его пальцы, грубые, с въевшимся табаком, двигались удивительно ловко. Он распустил узел и завязал заново — ровно, туго, как надо. — Откуда ты умеешь? — спросил Дзин. — Твоя мать меня научила — сказал Васукэ, не поднимая глаз. — Говорила, позор — взрослый мужик, а галстук завязать не может. Он закончил, отступил на шаг, оглядел результат. — Ну вот. Теперь как человек. — Спасибо. Васукэ ничего не ответил. Просто кивнул — коротко, едва заметно — и отошёл обратно в свой угол. Дзин проводил его взглядом. Ком в горле никуда не делся, но дышать стало легче. Гости начали собираться. Коллеги из больницы: медсестра Танака в парадном кимоно, доктор Ямамото с женой, пара санитаров, которых Дзин позвал просто потому что они попросились. Подруги Каори — три девушки из цветочного, все с одинаково блестящими глазами. Родители Каори — пожилая пара из Осаки. Отец — сухощавый, с прямой спиной, в очках. Мать — маленькая, улыбчивая, с такими же фиолетовыми глазами, как у дочери. Увидев Дзина, она тут же обняла его, как родного, и зашептала что-то про то, какой он красивый и как она рада. Брат Каори — высокий, плечистый, с хмурым лицом — подошёл отдельно. Встал напротив Дзина. Ничего не сказал. Просто смерил взглядом — долгим, изучающим. Молчал секунд десять. Потом так же молча кивнул и отошёл в сторону. Дзин выдохнул. Кажется, это был не приговор. А потом вошла Каори. Дзин не помнил, чтобы у него когда-нибудь перехватывало дыхание. В прямом, физическом смысле. Но сейчас — перехватило. Воздух просто кончился. Сердце ударило в рёбра и замерло. Она была ослепительна. Белое платье — простое, без кринолина и рюшей, только тонкая ткань, спадающая до пола. Волосы собраны наверх, открывая шею и плечи. Несколько прядей выпущены — обрамляют лицо. Никакой фаты — только маленькая заколка с белым цветком. Она шла под руку с отцом, и её фиолетовые глаза сияли так, что Дзину казалось — зал освещён только ими. Каори дошла до алтаря. Отец передал её руку Дзину — сухо, официально — и отступил. Она посмотрела на Дзина. Губы дрогнули. — Привет — прошептала она. — Привет. — Красивый. — Это ты красивая. Я... — он осёкся. — Ты ослепительная. — «Ослепительная» — повторила она. — Хорошее слово. Сам придумал? — Нет, в книжке прочитал. — Врёшь. Ты не читаешь книжки. — Читаю. Медицинские. — В медицинских книжках не пишут «ослепительная». — В этой написали. Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, — и сжала его ладонь. Распорядитель начал церемонию. Клятвы. Обмен кольцами — простыми, серебряными, которые они выбрали вместе в маленьком ювелирном на окраине. Каори настояла, чтобы без бриллиантов: «У меня работа с цветами, я их потеряю через неделю». Дзин не спорил. — Объявляю вас мужем и женой. Первый поцелуй как мужа и жены. Быстрый, неловкий, под аплодисменты двух десятков человек. Подруги плакали. Мать Каори плакала. Танака плакала. Доктор Ямамото делал вид, что у него аллергия. А потом был банкет. Саке, тосты, неловкие речи. Коллеги желали счастья. Подруги рассказывали смущающие истории про Каори — как она однажды перепутала заказы и отправила похоронный венок на свадьбу. Каори прятала лицо в ладонях и кричала: «Это было один раз!» А потом случилось странное. Где-то через час Дзин заметил, что его отец и брат Каори сидят за одним столом. Между ними стояла бутылка саке. Ещё одна — уже пустая — валялась рядом. Они не разговаривали — просто пили. Брат наливал, Васукэ выпивал. Потом Васукэ наливал, брат выпивал. Ритмично. Как часы. — Они что, соревнуются? — шепнула Каори, подсев к Дзину. — Похоже на то. — Твой отец вообще пьющий? — Бывает. — Мой брат — нет. Вообще. Он на всех семейных праздниках сидит с соком — Она прищурилась — Это что, мужская дипломатия? — Кажется, ему весело. — Твоему отцу или моему брату? — Обоим. Каори покачала головой и тихо засмеялась. К концу вечера бутылок было три. Победителя не выявили — оба держались с одинаковым каменным упорством. Когда гости начали расходиться, брат Каори встал, поправил воротник и с абсолютно трезвым видом кивнул Васукэ. Васукэ кивнул в ответ. И на этом молчаливое состязание закончилось. Дзин так и не узнал, о чём они договорились. Но позже, когда Васукэ уходил, он ненадолго задержался у двери. — Этот — сказал он, кивая в сторону брата Каори — крепкий. Уважаю. Это была высшая похвала, на которую отец был способен. Вечером, когда гости начали расходиться, Дзин вышел на улицу проводить последних коллег. Танака долго трясла ему руку и обещала принести на работу свадебные фотографии, Ямамото хлопнул по плечу и сказал что-то про ответственность, санитары просто помахали и ушли в сторону автобусной остановки. Он остался один на крыльце. Декабрьский воздух обжигал щёки. Изнутри, из банкетного зала, доносился приглушённый смех — кажется, подруги Каори всё ещё не могли успокоиться. Дзин сунул руки в карманы и вдохнул холод. Хорошо. Всего много, но хорошо. — Итадори. Голос раздался сбоку. Дзин обернулся. Брат Каори стоял у стены. — Фудзивара-сан — кивнул Дзин. — Кенто — поправил он — Теперь можно. — Кенто-сан. Повисла пауза. Кенто смотрел на Дзина — не на лицо даже, а куда-то сквозь, будто пытался разглядеть что-то внутри. Дзин не отводил взгляд. — Я не очень умею говорить речи — сказал Кенто наконец. Голос у него был низкий, ровный — такой, каким отдают команды, а не ведут задушевные беседы — Поэтому коротко. Каори — моя младшая сестра. Она... Он осёкся, будто подбирая слово. — Она слишком добрая. Слишком доверчивая. И слишком долго была одна. Если ты... — Кенто. Голос раздался прямо у него за спиной. Кенто замер. Буквально окаменел. Плечи под пиджаком напряглись, спина стала ещё прямее — хотя казалось, прямее некуда. Каори стояла в двух шагах позади него, закутанная в светлый палантин поверх свадебного платья. Она появилась бесшумно, как призрак. И улыбалась. Это была не та улыбка, которую Дзин знал. Не смешливая, не кокетливая, не нежная. Это была улыбка человека, который застал кого-то за важным делом — и совершенно не собирается его прерывать. Просто стоит и ждёт. Терпеливо. Со значением. Кенто медленно обернулся. — Я... — начал он, и Дзин впервые услышал, как у этого железного человека дрогнул голос — Я просто... Мы просто разговаривали. О погоде. — О погоде — повторила Каори всё с той же улыбкой. — В декабре. — Да. Холодно. Я говорил, чтобы он одевался теплее. — Как заботливо. — Да верно. Каори сделала шаг вперёд. Кенто сделал шаг назад. Дзин молча смотрел на это — на то, как грозный старший брат, только что собиравшийся, кажется, перечислять статьи Уголовного кодекса, отступает перед хрупкой девушкой в свадебном платье. — Ты ему угрожал? — спросила Каори всё тем же мягким, почти ласковым голосом. — Нет. — Кенто. — Я... давал рекомендации. — Рекомендации. — Семейные. Братские. Это нормально — давать рекомендации мужу сестры. Это традиция. Улыбка Каори стала на полмиллиметра шире. Дзину стало не по себе. Он видел эту улыбку раньше — кажется, когда она застукала его за тем, как он съел её пирожное из холодильника. Нет, тогда улыбка была другой. Менее... многообещающей. — Кенто, Ты помнишь случай с твоим выпускным? Громила замер. Глаза его чуть расширились. — Ты не посмеешь. — Помнишь тот случай, когда ты признался Ямаде-сан в любви, а там оказалась не Ямада-сан? — Это было пятнадцать лет назад. — Хорошие истории не имеют срока давности — Каори склонила голову набок — Я думаю, Дзину будет интересно послушать. И твоей жене. И, может быть, твоему начальнику. Ты же ещё работаешь с тем самым Танакой, который... — Понял — сказал Кенто быстро — Я всё понял. Он повернулся к Дзину. Взгляд его уже не был угрожающим — скорее, взгляд человека, который только что проиграл битву превосходящим силам противника и признаёт это с достоинством. — Береги её — сказал он коротко. И добавил тише, почти шёпотом: — Пожалуйста. — Обещаю. Кенто кивнул. Потом развернулся и быстрым шагом направился к стоянке такси. Уши у него горели. Каори проводила его взглядом. Улыбка всё ещё была при ней, но теперь в ней появилось что-то тёплое — сестринское, родное. — Хороший брат — сказала она негромко — Просто слишком громкий в своей заботе. — Он сказал «пожалуйста» — заметил Дзин. — Да — Она повернулась к нему, и улыбка стала обычной — той, которую он любил — Это значит, что ты ему понравился. Она взяла его под руку. — Поехали домой? — Поехали. Вечером они ехали на такси. Каори уснула у него на плече — устала за день, — а он смотрел на проплывающие огни и думал, что больше никогда не будет одинок. Никогда. Это слово потеряло смысл. В квартире было тихо. Мебель завезли, но не всю — кровать уже стояла в спальне, на кухне появился стол и пара стульев, а в ванной наконец-то повесили полку. Но коробки с вещами ещё громоздились вдоль стен — неразобранные, подписанные маркером: «посуда», «книги», «всякое». В углу гостиной, у балконной двери, сиротливо лежала рулетка — та самая, которой они замеряли комнаты. Дзин подобрал её и убрал на подоконник. Завтра. Всё завтра. Каори сняла туфли прямо в прихожей и со стоном облегчения рухнула на кровать. — Я больше никогда не надену каблуки. — Ты это уже говорила. — Теперь серьёзно. Клянусь. Если увидишь меня на каблуках — бей. — Бить жену? — Воспитательная мера. Самозащита. Дзин лёг рядом. Потолок был белый. За окнами шумел ветер. Где-то лаяла собака. Всё было точно так же, как вчера, позавчера, месяц назад — и всё было совершенно иначе. Каори повернулась к нему — лицом к лицу, нос к носу. — Муж — сказала она, пробуя слово — Итадори Каори. Звучит? — Звучит. — Как будто чужая фамилия. — Привыкнешь. — Уже привыкаю — Она помолчала — Твой отец плакал. — Васукэ? Не смеши меня. — Я видела. Он думал, никто не заметил. У него усы дёргались. Дзин хмыкнул. Представил отца с дёргающимися усами — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я люблю тебя — сказал он тихо. — Я знаю. — Она поцеловала его в нос — Ты говорил. Раз сто. — Буду говорить ещё. — Говори. Мне нравится. И он говорил. Их медовый месяц был не на Окинаве и не в Париже. Они просто взяли по неделе отпуска и уехали в маленький прибрежный городок — три часа на поезде от Сендая. Дзин помнил, как Каори всю дорогу смотрела в окно и комментировала каждый пейзаж: «Смотри, корова!», «Смотри, ещё корова!», «Дзин, ты спишь, а там корова!». Он не спал. Просто закрыл глаза. Гостиница была старая, деревянная, с видом на море. Море было серое и холодное даже летом — не такое, как на открытках, а настоящее: с тяжёлыми волнами, с запахом соли и водорослей, с ветром, который пробирал до костей. Туристов почти не было. Только они, хозяин гостиницы — молчаливый старик, который, кажется, жил там круглый год — и чайки. Чайки орали как проклятые. Они гуляли по пляжу босиком. Вернее, Каори гуляла босиком, а Дзин шёл следом с её туфлями в одной руке и пакетом для ракушек в другой. Каори собирала ракушки с азартом археолога — каждую поднимала, разглядывала, комментировала. — Эта — на счастье. Эта — на удачу. Эта — на богатство. — А эта? — Дзин показал на щербатый обломок. — А эта просто красивая. Не всё должно иметь смысл. Дзин хмыкнул. Пакет уже прилично оттягивал руку. — Счастье не в ракушках — сказал он. — Счастье в том, что мы вместе. Каори замерла. Потом повернулась к нему и сощурилась. — Это очень банально, Итадори. — Но правда же. — Правда — Она вздохнула — Но всё равно банально. И кинула в него водорослями. Мокрыми. Прямо в лицо. Вечерами они сидели на веранде, завернувшись в один плед на двоих. Плед был колючий, старый, пах морем и чем-то ещё — не то старыми вещами, не то временем. Чайки наконец замолкли. Становилось тихо — только волны разбивались о камни где-то внизу. — Дзин — сказала она однажды вечером. — М? — А ты хочешь детей? Он задумался. Вопрос был неожиданным. Они никогда это не обсуждали — сначала просто встречались, потом свадьба, переезд, коробки, рулетка, как-то не до того было. — Наверное, да — сказал он. — Когда-нибудь. А ты? Она помолчала, глядя на море. Чайка-одиночка пролетела над водой — тёмный силуэт на оранжевом небе. — Я раньше не хотела — сказала она наконец. — Боялась. Что не справлюсь. Что не смогу. Что испорчу. А теперь... Она повернулась к нему, и ветер бросил прядь волос ей на лицо. Дзин убрал её — просто протянул руку и заправил за ухо. — А теперь мне кажется, у нас получился бы хороший ребёнок — закончила она.