Я приеду к тебе в пятницу

***

      Есть связи, которые скреплены самой природой, которые мы не выбираем по своему желанию – это даётся нам свыше кем-то, кто распределяет судьбы, когда мы только превращаемся из песчинки во что-то осмысленное.       Родственные у́зы – какое красивое словосочетание, значит нерушимые, неделимые... Но порой они превращаются в тяжёлые цепи, сковывающие не только тело, но и душу. Вместо тепла кто-то получает холод отчуждения, вместо поддержки – нескончаемый груз обязательств, вместо искренних чувств – упрямую привычку делать так, как положено, или просто чтобы заполнить глухую пустоту. В таких отношениях обоюдная любовь перерождается в обязанность, а близость в формальность, выверенная до минуты и лишённая всякой душевной теплоты. Извечная проблема отцов и детей, как мантра или бремя, заученные столетиями, вызубренные наизусть, хотелось бы того или нет.       Вот так вот и Тэхён несёт на своих плечах это незримое бремя, как нескончаемое паломничество через весь шумный, равнодушный город. И не по зову сердца, не ради душевных разговоров за чашкой чая, отнюдь, а из‑за глухого, настойчивого голоса внутри: «Так надо».       Этот голос звучит в его голове с тех пор, как распался его брак, словно развод стал не просто личной драмой, а неким рубежом, после которого он обязан «искупать свою вину» перед семьёй, доказывая свою надёжность и ответственность.       Конфликты между Тэхёном и его супругом вспыхивали всё чаще, и казалось, ссоры стали привычнее, чем вдохи и выдохи, обыденнее, чем утренний кофе. Альфа обрушивал на омегу потоки едких упрёков, не выбирая слов. Его голос, когда‑то тёплый и родной, теперь звенел от ярости, а из уст срывались слова жестокие, словно режущие наживую. Он обзывал его, уничижительно сравнивая с безмозглым индюком, напрочь лишенным умения создать уют и подарить мужчине ощущение, что он самый важный человек на свете.       — Хоть бы раз ты встретил меня с улыбкой, — люто цедил он сквозь зубы, плюясь омеге под ноги, — Хоть бы тень радости в глазах! Всё через силу, всё будто из‑под палки, будто я мусор!       Слова падали, как камни, оставляя на душе Тэхёна глубокие раны.       По ночам, когда город за окном затихал и часы показывали далеко за полночь, он прятался в укромном уголке ванной комнаты. Слёзы струились по щекам бесконтрольно, беззвучно, а плечи содрогались от подавленных рыданий. В эти мгновения мир вокруг него словно растворялся, и оставались только боль и вопрос, застрявший в сознании, как заноза: — Куда всё делось?       Тэхён отчётливо помнил тот день, много лет назад, когда они шли к алтарю с сияющими глазами и трепещущими сердцами. Тогда он верил, что их любовь – это не просто вспышка, а вечный огонь, способный согреть в любую непогоду. Он выходил замуж по‑настоящему, всем сердцем, искренне веря во «вместе и навсегда». А потом они стали жить под одной крышей, делить пространство одной квартиры, становясь чужими людьми. Словно два призрака они бродили по комнатам, избегая взглядов друг друга, затаив в душе взаимную горечь и даже ненависть.       Каждый шаг, каждый взгляд, каждое случайно оброненное слово напоминали о пропасти, разверзавшейся между ними. И никто вокруг не догадывался, какая буря бушует в душе омеги. Никто не слышал его безмолвного крика, рвущегося изнутри, – крика, от которого, казалось, лопались тончайшие капилляры внутри, а сердце сжималось в комок.       Внешне Тэхён как-то старался держаться, сохраняя видимость спокойствия, но внутри он давно превратился в марионетку, чьи нити дёргали чужие ожидания и затверженные до автоматизма лозунги:

Так надо.

Ещё один день прошёл.

Выдержи.

Продержись ещё чуть‑чуть...

      Их постель, некогда бывшая святилищем нежности и доверия, спустя годы превратилась в поле незримой битвы. Каждый вечер Тэхён с ужасом ожидал знакомого, шаркающего звука шагов, сопровождаемого смрадом перегара. Каждый вечер, ложась рядом с альфой, Тэхён ощущал, как ледяной страх сковывал душу. Страх перед близостью с мужем въедался в кожу, став частью его ночных кошмаров.       Требование супружеского долга уже давно перестало быть просьбой и лаской – это был приказ, отданный с той небрежной жестокостью, с которой отдают распоряжения для вещей. Его чувства, его «нет», его измождённое тело – всё это не имело веса перед мужской похотью и прихотью. Альфа не спрашивал – он брал, словно тело омеги было не частью живой и чувствующей, а бездушной вещью, обязанной исполнять долг по первому зову.       Усталость?       Отчаяние?       Нежелание касаться его, видеть его лицо – всё это не имело значения. Очередной отказ омеги грозился разбудить бурю злости и поток язвительных упрёков, ядовитых оскорблений, бесконечных претензий, травящий, и без того, хрупкий мир их дома.       Тэхён научился притворяться спящим и неподвижным, затаённым, прислушивающимся к дыханию рядом. Сердце билось где‑то в горле, отдаваясь пульсацией во всём теле. Где‑то глубоко внутри он отчётливо понимал – они балансируют на самом краю пропасти, и один неверный шаг и всё будет кончено...       Альфа, некогда обаятельный и внимательный, превращался в тень самого себя, когда его поглощала алкогольная зависимость. Сначала это были редкие застолья «по случаю и по поводу», потом наступали вечера с бутылкой после работы, а затем и затяжные запои, во время которых альфа становился чужим, злым, непредсказуемым. Тэхён долго пытался спасти то, что осталось от их брака: он уговаривал его, он плакал, водил его по врачам и церквям, верил в обещания альфы «завязать». Но каждый раз всё возвращалось на круги своя и силы иссякали, как влага на солнцепёке.       Окончательный разрыв произошёл после одной особенно тяжёлой ночи. Альфа, едва держась на ногах, пришёл домой пьяным вдрызг и в который раз кричал мужу в лицо обидные слова, обвиняя во всех своих неудачах, грозясь показать ему, «кто здесь главный». Тогда омега понял, что так больше нельзя жить – не только ради себя, но и ради детей. Тэхён, дрожа от страха и отчаяния, собрал вещи, разбудил детей и среди ночи, пока альфа храпел на диване, уехал к папе.       Развод с мужем, который когда‑то казался ему опорой всей его жизни, обернулся для омеги единственным выходом из ситуации. Всё проходило мучительно и тяжело: суды, бесконечные упрёки бывшего мужа, который теперь винил омегу и в несуществующих изменах. Сколько гадостей Тэхён выслушал и не сломался – осталось загадкой. Как же мерзко было делить нажитое в браке имущество: Тэхён смотрел и не мог поверить – вот этого человека он когда-то любил и отдал ему лучшие годы своей жизни!? Господи, этот ублюдок, только бы да напакостить бывшему, даже срывал линолеум с пола, тыча пальцем, что это он покупал, а когда Тэхён напомнил ему, что бо́льшую часть семейного бюджета вложил именно он, то звонкая пощёчина завершила их споры... Альфа ещё как-то пытался реабилитироваться, мол, сам виноват, нечего было его выводить на эмоции, вот сам же и напросился.       Тэхён с ужасом вспоминал те тяжёлые времена, когда он разрывался между детьми и работой, между желанием жить и желанием сдохнуть...       Жить с папой, пусть и непродолжительное время, оказалось тоже несладко: три поколения в одной квартире – это невыносимый психологический квест, который в любом случае, рано или поздно, но даёт сбой. Вечные распри между дедушкой и подрастающими детьми доводили омегу до белого каления, и Тэхён всё своё свободное время искал любое съёмное жильё, только бы закрыться в четырёх стенах и не стоять меж двух огней.       Папа Сокджин, омега шестидесяти восьми лет, не понимал увлечения близнецов, омежки Чимина и альфы Хосока, компьютерами и телефонами, и всё чаще делал замечания сыну, что из них вырастут самые обычные бестолочи. Он так и говорил, мол:       — Втыкнули башку в телефоны и хоть бы хны!       Это извечное тыканье пойти заняться чем-то путным, чем сидеть без толку, жопы просиживать да штаны протирать, доводили Тэхёна до сумасшествия, и ему хотелось бросить и просто исчезнуть. И так каждый день последние несколько недель, а потом омега не выдержал и взял в ипотеку крохотную квартирку в другом конце города, да ещё и напутствие получил от папы, дескать:       — Только и знаешь, что бежишь от проблем!       А Тэхён и не знал уже, от чего ему бежать – может быть он от самого себя и бежал?       А потом как-то зимой ему позвонили на телефон, и как оказалось – это был врач скорой помощи, и сообщил Тэхёну, что его папа неудачно упал и сломал шейку бедра. Омега слушал в трубке чужой, безразличный голос и знал, что уже и седые волосы полезли...       И слава Богу, что благодаря полису операция папы прошла бесплатно и успешно, хотя и пришлось пожилому человеку полежать в гипсе добрых четыре месяца, за время которых Тэхён действительно успел заработать первые седые волосы. С тех пор, на протяжении четырёх лет, он раз в неделю ездил к папе, помогал чем мог – убирал, готовил есть, всё как по накатанной.       Его пятница начиналась одинаково, с механической точностью, почти с болезненной ритуальностью. В шесть утра резкий звонок будильника, словно удар гонга, возвещающий о начале очередного дня, где нет места мечтам и отдыху. Тэхён вскакивал с постели, ещё не успев до конца проснуться, и тут же окунался в водоворот привычных действий.       Наспех сваренный кофе, который он не очень любил, но давал ему возможность проснуться – без наслаждения ароматом, без минуты тишины, просто чтобы взбодриться, заставить тело двигаться дальше.       Руки дрожали, как обычно, когда он наливал тёмную жидкость в чашку, а мысли уже скакали вперёд него: надо бы успеть всё, не опоздать, не подвести.       Бутерброды для близнецов, аккуратно уложенные в контейнер: слава Богу, что дети уже совсем не дети – по тринадцать лет, и уже вполне способны позаботиться о себе, но Тэхён всё равно делал это по инерции, из желания хоть как‑то проявить свою любовь, пусть даже в таких мелочах. Он смотрел на эти бутерброды и думал: — Может они хоть так почувствуют, что я их люблю? — но сам в это не до конца верил – по мере взросления дети редко его понимали, будто кто-то невидимой рукой разрывал между ними эмоциональную пропасть.       После завтрака стремительный рывок, как гонка со временем – метро, толпа, чужие лица, и Тэхён в этом сером потоке – идёт, опустив голову, стараясь не замечать никого вокруг себя. В ушах шумит кровь, а в груди тупая, ноющая пустота, и только бы успеть на работу, в эту вселенную цифр и отчётов...       Бухгалтерия в небольшой фирме по продаже стройматериалов – мир строгих колонок, накладных и налоговых отчётов, где эмоции неуместны, а чувства заменяются точными расчётами. Звонки, дедлайны, бесконечные проверки – всё это доходит до автоматизма и выматывает, высасывает силы, оставляя лишь усталость и ощущение, что жизнь проходит мимо.       Иногда, глядя на цифры в таблице, Тэхён ловил себя на мысли: — А где же моя жизнь? Где моменты, которые можно вспомнить с улыбкой? Где радость, которая не измеряется в рабочих часах и выполненных задачах?       Послеобеденный перерыв, короткий, как блеск молнии, в коротком омега успевал и поесть и поговорить с детьми по телефону, и всё казалось ему таким механическим, как и всё остальное:       — Уроки сделали?       — Да...       — В холодильнике есть еда. Деньги я на карту кинул. Всё нормально, мальчики?       — Угу.       Короткие фразы, лишь формальность, проверка, что всё на месте. И Тэхён не мог не замечать, что снова слышит в голосе альфочки равнодушие, а в ответах омежки едва скрытое раздражение, и сердце сжималось: когда они успели так отдалиться? Когда простые «Папа, помоги!» и «Папа, посмотри!» сменились этими короткими «да» и «угу»?       Он так бы хотел сказать что‑то ещё, спросить, как дела в школе, что нового с друзьями, но слова почему-то застревали в горле. Время поджимало, на проводе уже следующий звонок, и он торопливо прощался с близнецами: — Ну всё, до вечера... Целую. И да... Сегодня же пятница и я буду поздно, — а из трубки уже привычное, — Ага. Пока.       А вечером дорога через весь город. Через пробки и толчею метро, сквозь шум и суету, которые словно отражали хаос в его душе.       И вот он уже стоит возле многоэтажки, куда обычно и приезжает по пятницам, и видит, как в окнах зажигается свет – в одних раньше, в других позже, в зависимости от времени года и погоды. В каждой квартире своя жизнь, свои радости и печали, а у него только этот путь, который он повторяет раз за разом, как будто идёт по кругу, из которого нет выхода.       Четыре года.       Двести с лишним пятниц.       Двести с лишним пятниц он преодолевал этот путь, задаваясь одним и тем же вопросом: когда же долг перестанет перевешивать желание просто приезжать? Когда вместо обязанности появится искреннее стремление увидеть родного человека? Но вопрос оставался без ответа, а дорога неизменной. И каждый раз, поднимаясь по лестнице к квартире папы, Тэхён чувствовал, как внутри всё сжималось: он знает наверняка, что его встретят не объятиями, а упрёками, и возможно, за то, что он развёлся так скоропалительно, за то, что «не уберёг семью», за то, что теперь тянет всё на себе, как вьючная лошадь...       Остановившись перед квартирой, Тэхён стал копаться в рюкзаке, тщетно пытаясь отыскать ключи, и закрыл глаза, понимая, что он снова их оставил в папиной прихожей. Омега глубоко вздохнул, прежде чем нажать на звонок, и понял, что это уже ритуал – делать всё с точностью до омерзения...       В голове эхом отдавались слова родителя, сказанные в тот день, когда Тэхён вернулся домой с детьми: — Ты сам во всём виноват. Надо было быть мудрее, терпеливее! Ну и что, что пил – все терпят и ты бы мог потерпеть! Не один ты так живёшь – все так живут!       Только Тэхён не все – он такой один, и другого такого не будет...       И вот теперь эти визиты, именно визиты, а не встреча с родным человеком, как ещё одно испытание, проверка на прочность, где каждый вопрос папы, как укол, а каждая пауза, как приговор.       — Иду, иду, сейчас открою! — донеслось из‑за двери, и Тэхён невольно замер на мгновение, прислушиваясь: вот шаркнули по полу старые тапочки с обтрёпанными краями, застучала папина трость, заскрежетала металлическая цепочка, щёлкнул замок – звук, такой знакомый с детства, будто напоминание о том, что в этой жизни ничего не меняется.       На пороге появился папа – седые волосы, прилипшие к влажному лбу, этот неизменный цветастый кардиган с выцветшими розами, который он носил уже бог знает сколько лет, местами протёршийся до тонких нитей. В руке деревянная трость, слава Богу, что уже не костыль, с резной ручкой, подарок сына на прошлый юбилей – Сокджин опирался на неё с таким видом, будто весь мир был виноват в том, что ему приходилось это делать – ходить везде с этой треклятой тростью.       Его лицо вечно недовольное, морщинистое, с поджатыми губами, но глаза острые, цепкие, всё подмечающие, будто сканирующие душу. От него пахло камфорной мазью и чем‑то затхлым, будто сама квартира хранила в себе десятилетия обид и одиночества.       Тэхён на секунду закрыл глаза, и перед ним всплыла картина из детства: вот он, семилетний мальчонка, стоит у этой же двери, держит в руках рисунок – домик с солнцем и двумя человечками, подписанный корявыми буквами «Папа и я». Тогда Сокджин улыбнулся, обнял сынишку и сказал: — Какой ты умница, малыш!       Теперь от той улыбки не осталось и следа...       Тэхён не знал своего отца, вероятно его и не было никогда, хотя не с воздуха же он взялся, просто они всегда жили только вдвоём, такая вот семья – ты да я, да мы с тобой...       — Ты снова забыл ключи... И опять опоздал, — вместо приветствия бросил омега, даже не пытаясь скрыть упрёк, — Я тебе в звоню-звоню, а абонент недоступен. Где тебя носит? Небось опять где‑то шляешься? Или, может, ухажёра завёл и про меня забыл?       Тэхён почувствовал, как внутри всё сжалось. Он сглотнул обиду, стараясь говорить ровно:       — Пап, ну вот что ты начинаешь, ну какие ухажёры?! Работа же... И пробки ужасные сегодня были, час на кольцевой простояли в автобусе. А телефон, наверное, разрядился.       Сокджин покачал головой, поджимая губы ещё сильнее, и тяжело опёрся на палочку:       — Вечно у тебя что-то случается... А у меня давление подскочило так, что чуть в обморок не упал. В аптеку сам ходил – еле дополз, думал, что не дойду. Сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот и выскочит, — омега зыркнул на сына, — Ты обещал привезти новые таблетки, те, что доктор в прошлый раз выписал. Я их жду-жду, а тебя всё нет и нет... Сижу тут один, смотрю в окно, думаю: неужели сын обо мне совсем забыл?       — Привёз, пап, я всё привёз, — Тэхён достал из сумки пакет, будто пытаясь этим жестом загладить свою вину, — Вот, смотри: лекарства, как ты и просил. И творог обезжиренный привёз – точно такой, как ты любишь. И хлеба купил... И ещё печенье твоё любимое взял, с шоколадной крошкой...       — Чё за творог? — омега недоверчиво повертел упаковку в руках, прищуриваясь, потом поднёс к глазам, пытаясь разобрать мелкий шрифт, — Да это какая‑то подделка дешёвая! Смотри, упаковка другая, шрифт неровный... Ты что, не мог нормальный творог выбрать? И хлеб... — он сжал корку пальцами, — Уже чёрствый, небось вчерашний? Ты его когда купил, а? Опять у меня дёсна кровоточить будут!       — Пап, честное слово, я только что купил! Я специально в булочную зашёл, где ты всегда берёшь, там только что привезли вечерний хлеб. Может, он просто на сквозняке лежал...       — Ага, только что, — скептически хмыкнул Джин, но пакет всё же взял, — Ну да ладно, чего уж там... — он пошаркал тапочками в сторону холодильника, волоча за собой палочку, — Иди, поешь хоть. Я тут суп сварил, с лапшой. Давно тебя жду, всё остыло уже... Может, хоть поешь со мной, раз звонить забываешь...       Тэхён послушно сел за стол, чувствуя, как внутри всё сжимается. Кухня была такой же, как и много лет назад: старый буфет с потрескавшейся краской, клеёнка в мелкий цветочек, на подоконнике несколько гераней в горшках. Над столом жёлтая, от времени, лампочка, под абажуром с бахромой – когда‑то папа считал это шиком.       Тэхён вспомнил, как в детстве любил сидеть здесь зимними вечерами, когда за окном мела метель, а Джин пёк пирожки и рассказывал сказки. Теперь же на столе стояла кастрюля, от которой шёл едва уловимый запах бульона. Он приподнял крышку, заглядывая вовнутрь: лапша разбухла, превратилась в клейкую массу, овощи плавали в мутном бульоне.       — Опять пересолил, — мелькнуло в голове у него, но отказаться было нельзя – Тэхён слишком хорошо знал, чем это закончится. Обида на неделю, упрёки, телефонные звонки с одним и тем же вопросом: — Ты что, родного человека не уважаешь? А потом начнутся долгие разговоры о том, какой он неблагодарный, как папа всю жизнь для него старался, а он...       Тэхён налил себе тарелку, стараясь не морщиться, и ложка звякнула о край тарелки.       — Ешь-ешь, — ворчливо сказал Джин, усаживаясь напротив и подперев подбородок рукой, — Чего смотришь? Вкусно же, я старался... А то всё бегаешь где‑то, про папу забываешь. А я тут один, больной, беспомощный... Кто мне поможет, если не ты? Ты хоть понимаешь, каково это – стареть одному? Никого рядом... А ты и того не ценишь. Я ведь для тебя всю жизнь... Ты даже не представляешь, сколько я пережил ради тебя!

Господи, ну сколько можно...

      Тэхён молча зачерпнул ложку супа, стараясь не думать о вкусе. В комнате пахло лавровым листом, камфорой и давней обидой, а за окном медленно опускались сумерки, накрывая город своим серым покрывалом. Где‑то вдалеке прогудел поезд, и этот звук отозвался в груди глухой болью – будто сама жизнь напоминала, что время идёт, а ничего не меняется. Он посмотрел на папу: тот сидел, уставившись в одну точку, и в его глазах мелькнуло что‑то уязвимое, почти детское. На мгновение Тэхён почувствовал укол вины и тут же вспомнил все эти годы упрёков, и сердце снова сжалось.       — Пап... — начал он осторожно, — Я правда стараюсь, но мне тоже бывает тяжело...       Сокджин поднял на него взгляд:       — Тяжело? Тебе тяжело? А мне, думаешь, легко? — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, — Ладно, ешь уже. Потом поговорим, — Тэхён кивнул и сделал ещё один глоток пересоленого супа.       В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене, тех самых, что висели здесь ещё в его далёком детстве...       — Ой, да ты посмотри на себя в зеркало – ты же прозрачный, будто ветер дунет и унесёт! — начал папа новую свою прежнюю шарманку, и Тэхён уже наизусть знал продолжение, — Не унесёт! – хотелось фыркнуть, но Тэхён смолчал, — Как ты собираешься привлекать внимание мужчины в таком виде? — омега почувствовал, как дрогнул подбородок, а в солнечном сплетении вспыхнул адреналин, — И не надо делать вид, что тебя задевают мои слова, я просто забочусь о тебе и говорю как есть, — голос Джина звенел металлом, а взгляд, острый и колючий, скользил по хрупкой фигуре сына, выискивая всё новые изъяны, — Мужики не собаки – на кости не бросаются!       А ещё они бросаются на улыбку, а Тэхён не клоун, чтобы улыбаться каждому встречному поперечному! Ещё они любят беззаботных и бездетных, а Тэхён, как сейчас принято говорить – разведёнка с прицепом, а кто захочет кормить чужих детей? Тут родных бросают, не говоря уже о чужих! Ещё любят красиво одетых и ласковых, любят трахать шлюх, а женятся на порядочных блядях.       — Пап, я вполне доволен своей жизнью. Уж сколько лет я живу один, и это мой осознанный выбор, — тихо ответил Тэхён, стараясь сохранить спокойствие, но пальцы невольно сжались в кулаки.       — Выбор? — Сокджин резко встал со стула, всплеснув руками так, что трость громко звякнула об пол, — Какой ещё выбор? Ты просто боишься снова обжечься, прячешься за этой своей «хренонезависимостью»! — старший скривился, коверкая слово, — И вообще, объясни мне наконец: зачем ты развёлся с мужем? Он же был нормальным человеком – ну алкоголик, ну не дебошир же. Ну, загулял разок-другой – да разве это повод рушить семью? Все мужчины так делают, это их природа! — да, а ещё руку поднимал, насиловал, когда хотелось, деньги пропивал, душу калечил, всю нежность к альфьему роду искоренил, как кислотой выжег...       — Папа, пожалуйста, хватит, — Тэхён опустил глаза, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Я не хочу снова и снова это обсуждать, ну сколько можно?       — Сколько нужно, столько и можно! — легко ответил Джин, фыркая точно так же, как и сын, — Конечно, ты не хочешь это обсуждать! — он шагнул ближе и его голос стал ещё громче, в нём зазвучали обиженные ноты, — Тебе всегда было всё равно на мои слова... А знаешь, каково мне? Мне шестьдесят восемь лет, я один в этой жалкой квартирке, где стены будто давят на меня! Соседи – глухие старики, скорая помощь едет сюда целый час, если вдруг станет плохо, а ты... — на последнем слове его голос сорвался, — Ты бы хоть чаще наведывался, а не только по этим проклятым пятницам...       — Но я же приезжаю каждую неделю, па!? — Тэхён поднял взгляд на папу, и хоть в его глазах читалась усталость, душу больно кольнули папины слёзы, — Я привожу продукты, я убираю квартиру, я помогаю с лекарствами, я проверяю, всё ли у тебя в порядке...       — Помогает он! — перебил его Джин с горькой усмешкой, — Да ты делаешь это так, будто выполняешь какую‑то повинность! Думаешь, я не замечаю? Не вижу, что ли?! — он пристально посмотрел на сына и в его взгляде мелькнуло что‑то горькое, — У тебя глаза потухшие, холодные... Сидишь тут, словно на допросе, и ждёшь не дождёшься, когда можно будет сбежать, — а разве не так? — Признайся, ты ведь именно об этом и мечтаешь, да?       — Да, мечтаю, пап, мечтаю!? Доволен?! Ты это хотел услышать?!       Тэхён и не понял, как эти слова вырвались из него, как в горле встал ком, в груди разливалась тяжёлая горечь, и так хотелось завыть... Так хотелось скинуть со стола эту проклятущую кастрюлю с запаянным дном и опостылым натюрмортом на ней, который Тэхён видел всю свою жизнь, и опрокинуть суп пересоленый, размазывая его по видавшему виды паласу, и топтать его, пока лапша не впитается навечно в прогнивший ворс...       Да, это была правда – он ненавидел эти пятницы!       Ненавидел затхлый запах старой квартиры, пропитанный лекарствами и ностальгией. Ненавидел бесконечные упрёки, которые папа облекал в «заботу о сыне». Ненавидел это липкое чувство вины, которое Джин виртуозно вплетал в каждую фразу, будто ядовитую нить. Но он всё равно приезжал. Потому что так было надо. Потому что он единственный сын. Потому что если не он, то кто? Потому что где‑то глубоко внутри, под слоями обиды и раздражения, ещё теплилась детская вера в то, что папа однажды увидит в нём не объект для критики, а живого человека со своими мечтами, страхами и правом на счастье...       Тэхён сжал пальцами край стола, пытаясь унять дрожь. В голове крутились папины обидные слова о других детях, «которые хорошие», что у других детей хорошие отношения с родителями, а не вот это... И Тэхён никогда не решался произнести эти обиды вслух, показывая, что ему тоже больно, а потом что-то случилось, и он уже не понимал, как слова полились из него непрерывным потоком, а колени ослабли...       — Папа, я тоже устаю! У меня тоже болит душа! И мне тоже нужна поддержка, или хотя бы капля понимания, а не вот эти твои бесконечные упрёки! — из-за слёз он не видел, как папа сидел перед ним, раскрыв рот от шока, — Я тоже хочу быть самым хорошим сыном, но я им никогда не был и я не знаю почему?! — он не понимал, что он уже кричал, а не говорил как всегда приглушённо, — Я никогда не слышал, чтобы ты меня любил, а других детей почему-то любят – ты не задумывался об этом?! Почему у них жизнь сложилась по-другому, а у меня по-дурацки?! — Тэхён не чувствовал мокрых дорожек по лицу, выкрикивая свои упрёки, — Почему, папа?! Они... — и он ткнул пальцем в сторону, — Они счастливы, а я нет?... — он резко перешёл на шёпот, чувствуя, как горло запершило и сжало, будто ледяным обручем, — А я не знаю что значит любовь – я всегда только и слышу твои претензии...       А потом наступила тишина...       Казалось, что сейчас всё и закончится, и перестанут быть пятницы, и их можно будет просто вырезать из календарей...       — Что приготовить тебе на ужин? — едва слышно прошептал Тэхён, не понимая, как вообще звуки пробрались через окаменевшую гортань, и омега услышал, как папа вздохнул, и он представил, как бы на мгновение его лицо смягчилось бы, проявляя ласку и заботу, но уже в следующую секунду он услышал:       — Картошку с котлетами... И не забудь про салат – тот, с капустой и морковкой. Ты же знаешь, я его люблю... — Тэхён знал и помнил, что папа любит салат из молодой капусты, ибо старую он не любит – она ему дёсна трёт...       Тэхён кивнул, чувствуя, как усталость накрывает его с головой. Он знал, что этот разговор – это лишь эпизод в длинной череде подобных.       Он методично завершал привычные дела: сначала перемыл каждую тарелку и чашку, расставляя их на сушилке; потом протёр пыль на всех поверхностях; затем вынес переполненное мусорное ведро и напоследок сверил показания счётчиков воды и электричества.       Часы на стене показывали девять вечера.       Тэхён подошёл к папе, который сидел у окна, оперевшись о свод подоконника, погружённый в свои мысли, и осторожно коснулся губами его сухой, шершавой щеки.       — Пап, — тихо произнёс он, стараясь придать голосу лёгкость, которой не чувствовал вообще, — В следующую пятницу я снова приеду...       Сокджин едва заметно кивнул, по‑прежнему не отрывая взгляда от улицы за окном.       В комнате повисла тяжёлая пауза — та самая, что всегда возникала между ними в последние годы.       Наконец Джин, будто спохватившись, бросил через плечо сыну, когда тот остановился на пороге:       — Ключи взял? А то в прошлый раз ты их на трельяже оставил. Пришлось мне самому дверь открывать.       Тэхён замер на мгновение, стиснув зубы – внутри всё сжалось от знакомой смеси раздражения и боли. Он медленно повернулся, и стараясь сохранить спокойствие, ответил,       — Да, взял, — вроде и спокойно ответил, ровным голосом, но внутри бушевала буря, — Я же сказал, что буду аккуратнее...       Сокджин повернулся, окидывая сына коротким, оценивающим взглядом.       — Просто напоминаю, — сухо ответил он, — Мало ли что... У тебя ветер в голове...       Эти слова ударили сильнее, чем если бы папа повысил голос. Тэхён почувствовал, как в груди разрастается колючий комок обиды. И каждый раз, уходя от папы, он уносил с собой не только пакеты с грязным бельём для стирки, но и тяжёлый груз от скандала, от обид и недоверия, которые с каждым годом становились всё тяжелее... Сколько раз он приезжал, помогал, заботился, а в ответ получал эти настороженные напоминания, словно он был не взрослым человеком, а безответственным подростком.       — Я всё помню, пап, — повторил он чуть громче, чем хотелось бы, а вдруг и хотелось... — И я не ветренный. Просто... иногда забываю мелочи. Но это не значит, что я не стараюсь.       Джин слегка приподнял брови, будто удивляясь такой реакции.       — А никто и не говорит, что ты ветренный, — произнёс он с оттенком усталости, — Просто хочу, чтобы всё было чётко. Порядок – это важно.       Тэхён сжал кулаки, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь – опять этот вечный акцент на порядке, на правилах, как будто чувства и эмоции не имели значения. Он молча кивнул, боясь, что если скажет ещё хоть слово, то не сдержится и выскажет всё, о чём молчал годами.       Выйдя в подъезд, Тэхён прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В горле стоял ком – плотный, давящий, почти ощутимый физически. Плакать не хотелось, нет... Хотелось орать и вопить, выплеснуть всю накопившуюся боль и усталость, хотелось сжать душу в комок, вытрясти её из себя, всю пыль, весь негатив и ненависть...       Как-то взяв себя в руки, он положил ключи в карман рюкзака, думая о их «ритуале», ненавидя его всем сердцем.       Каждая пятница одно и то же: уборка, проверка, прощание... И ни разу, ни единого разу папа не сказал элементарное «спасибо». Ни единого слова признательности. Только напоминания и недоверие...       Он представил, сколько это ещё будет продолжаться – месяцы, годы, десятилетия? А потом, когда папы не станет, Тэхён будет корить себя за каждую секунду раздражения, за каждую невысказанную нежность. Будет ненавидеть себя за то, что в глубине души ненавидел эти пятницы – дни, которые должны были сближать их, но лишь обнажали пропасть между ними...       Глубоко вздохнув, Тэхён оттолкнулся от стены и направился вниз по лестнице. Впереди была долгая дорога домой, и ещё более долгий путь к тому, чтобы разобраться в своих чувствах.