Я приеду к тебе в пятницу

***

      Прошла неделя, когда врачи выдохнули с облегчением, а Тэхён впервые за долгое время почувствовал, как по телу разливается не боль, а заметная надежда. Восстановление шло уверенно: левая рука уже не отзывалась пронзительной, выкручивающей болью при каждом движении, теперь она лишь иногда напоминала о себе глухим, тягучим напряжением, будто кто-то осторожно сжимал запястье невидимой ладонью. Голова больше не плыла, не уносилась куда-то в сторону при резком повороте, и даже мысль о прогулке без чьей-либо поддержки уже не казалась смелой фантазией – она становилась реальностью, пусть пока и робкой, на цыпочках пробирающейся в повседневность.       На очередном приёме врач, листая его карту и время от времени поглядывая на Тэхёна поверх очков, произнёс те самые слова, которые он одновременно и ждал и боялся услышать:       — Работать пока нельзя, это не обсуждается. Но жить можно. И, пожалуйста, поменьше стресса. Для вас сейчас тишина – это не роскошь, а лекарство.       Он сказал это не сухо, не по-медицински отстранённо, а так, будто передавал ему хрупкую, драгоценную вещь, которую легко разбить неосторожным движением. Тэхён кивнул, сжимая пальцами край стула, и пообещал себе, что постарается.       За детей Тэхён хоть и волновался, но папа его заверил, что те под присмотром его друга Юнги, а у него не забалуешь – он и тараканов научит ходить в шеренгу и честь отдавать, так что лишняя дисциплина им только на пользу.       В тот вечер Тэхён сидел на кухне, где с детства знал каждую трещинку на подоконнике и где запах мяты всегда смешивался с чуть кисловатым ароматом старого линолеума.       Чай дымился в большой кружке, и пар поднимался вверх, на мгновение застывая в воздухе, прежде чем раствориться. Тэхён смотрел на папу и чувствовал, как внутри всё сжимается...       Сокджин, уперевшись в швабру так, будто это был единственный якорь в штормящем мире, тяжело дышал и упрямо водил тряпкой по полу, будто хотел стереть не только пятна, но и все тревоги последних событий. Его плечи вздрагивали при каждом усилии, а дыхание вырывалось короткими, рваными вздохами, и от этого у Тэхёна на глаза сами собой наворачивались слёзы.       — Пап, давай я, — голос омеги прозвучал неожиданно хрипло, будто он долго молчал и теперь заново учился говорить.       Джин на секунду замер, не отпуская швабру, и посмотрел на сына так, словно пытался прочитать в его глазах что-то очень важное, чего нельзя выразить словами.       — Сиди уже, тоже мне – помогатор, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая привычная, твёрдая нотка, но ласковая, за которой всегда пряталась забота, — Твоя рука ещё слабая. Тебе нельзя.       Тэхён почувствовал, как внутри поднимается горячая волна упрямства, смешанного с нежностью. Он встал, и стул чуть скрипнул под его весом, напоминая о том, как долго он провел в постели, и тело забыло простые движения. Подойдя к папе, он осторожно, чтобы не напугать, мягко, но уверенно забрал швабру.       — Теперь я, — сказал он, глядя ему прямо в глаза, — А ты садись и отдыхай. Пожалуйста.       Сокджин приоткрыл рот, собираясь возразить, сказать что-то резкое, привычное, то самое, что он всегда говорил, когда кто-то пытался ему помочь. Но вместо этого его губы вдруг дрогнули, и на лице появилась светлая, почти детская улыбка, которую Тэхён видел так редко, что теперь запомнил бы её на всю жизнь.       Эта улыбка была похожа на солнечный лучик, который пробивался сквозь плотные тучи, на первый подснежник среди серого снега.       — Ладно уж, уговорил, — произнёс он тихо, и в этих словах было столько усталости и одновременно облегчения, что у Тэхёна защемило сердце.       Джин сел на табурет, сложив руки на коленях, как будто не знал, куда их деть, и впервые за долгое время позволил себе просто быть, не делать ничего, не спешить, не спасать. Тэхён взялся за швабру и начал мыть пол, чувствуя на себе взгляд родителя. Это не был тот тяжёлый взгляд, как «обязанность», не был тем самым «надо», который висит над головой свинцовым грузом. Это был совсем другой взгляд – тёплый, живой, настоящий.       Тэхён захотел помыть этот пол не потому, что так положено, не из чувства долга, а потому, что видел, как устал папа, как тяжело ему давались эти простые движения. И ещё потому, что Тэхён вспомнил: две недели подряд Сокджин мыл этот самый пол, готовил еду, ходил в аптеку, сидел у его постели по ночам – и ни разу не пожаловался, ни разу не сказал, как ему тяжело, будто его усталость была чем-то постыдным, чем-то, что нужно прятать за широкой улыбкой и бодрым голосом.       — Пап, — снова заговорил Тэхён, выжимая тряпку и глядя, как вода струйками стекала в ведро, и звук этот – булькающий и такой домашний, казался сейчас самым родным на свете, — Ты прости меня, а..?       Джин слегка наклонил голову, будто не расслышал с первого раза, или боялся услышать то, что последует дальше.       — За что..? — спросил он, и в этом вопросе не было ни упрёка, ни обиды – только тихое, осторожное недоумение.       — За то, что я приезжал к тебе, как на каторгу, — Тэхён говорил быстро, словно боялся, что если он остановится, то больше не сможет выдавить из себя ни слова, — Что считал минуты до того, как смогу уехать. Что злился на тебя за то, что ты спрашиваешь, как я себя чувствую, за то, что хочешь помочь, за то, что ты просто есть. Что не видел...       — Что не видел..? — повторил омега, как эхо, и его голос дрогнул, выдав то, что он обычно так тщательно скрывал.       — Что ты просто боишься... — Тэхён повернулся к папе, и в этот момент ему показалось, что между ними исчезла та невидимая стена, которая годами росла из мелких обид, недосказанных слов и вечной мерзлоты отношений, — Ты боишься одиночества. Боишься, что однажды останешься совсем один, что никто не придёт, не позвонит, не спросит, как ты. И смерти боишься – не за себя даже, а за то, что оставишь кого-то одного, и не успеешь сказать самое важное.       Сокджин медленно поднял руку и коснулся ладонью своей щеки, будто проверяя, не текут ли слёзы. Он не плакал, но глаза его блестели так ярко, словно в них отражался весь свет этой маленькой кухни.       — Я и правда боюсь, — признался он тихо, почти шёпотом, и от этой честности у Тэхёна перехватило дыхание, — Иногда ночью лежу и думаю: а вдруг я завтра не проснусь? А кто тогда приготовит тебе тот самый чай с мятой? Кто будет ворчать, что ты опять забыл закрыть окно, или бросишь ключи не туда? Глупо, да?       — Не глупо, папуль... — Тэхён покачал головой, и его пальцы крепче сжали ручку швабры, словно он цеплялся за эту реальность, за этот момент, чтобы не дать ему ускользнуть, — Я теперь тоже боюсь... — он посмотрел в окно, туда, где шла жизнь своим чередом, — После больницы всё стало каким-то другим. Я смотрю на людей и думаю: а сколько у них времени? А у меня сколько..? На сколько меня хватит? Что, если я не успею сказать детям, как сильно я их люблю? Что, если однажды они останутся одни и будут думать, что я их бросил? Что умру, и никто даже не заметит, что меня нет... А был ли я?..       Они замолчали, и в этой тишине не было неловкости – только тепло, которое медленно, капля за каплей, заполняло кухню, вытесняя холод страхов и обид. За окном снова моросил дождь, и капли стучали по стеклу, словно кто-то тихонько перебирал пальцами по невидимой клавиатуре.       Джин посмотрел на сына долгим, внимательным взглядом, в котором было столько любви и боли одновременно, что Тэхён невольно опустил глаза.       — Знаешь, — наконец заговорил он, и его голос звучал теперь совсем по-другому – мягко, обволакивающе, как тёплый плед в холодный вечер, — Мы с тобой оба умеем бояться. И оба умеем прятать это за делами, за ворчанием, за тем, что «надо». Но знаешь, что самое важное, сынок? Мы здесь. Сейчас. Вместе. И этого уже достаточно...       Тэхён кивнул, не находя слов, и снова взялся за тряпку. Он мыл пол, и с каждым движением ему казалось, что он стирает не только пыль и грязь, но и те тяжёлые, колючие мысли, которые годами копились в душе.       — А мне... — Тэхён почувствовал, как гортань пережало от эмоций, но не сказать это он не мог, — Мне было так страшно... И в больнице страшно, и когда это со мной случилось – страшно... А вдруг бы ты не узнал... И не пришёл бы... — он не смотрел на папу, и если бы и хотел глянуть – не смог бы – слезами заволокло глаза.       Джин долго сидел молча, будто взвешивая каждое слово, которое собиралось сорваться с его языка. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов да слабым скрипом половиц. Наконец он медленно поднялся, и этот простой жест дался ему нелегко: дыхание сбилось, в груди что-то глухо заныло, а в висках застучала тупая, уже привычная боль. Он осторожно сделал несколько шагов к сыну, опираясь на палочку – трость чуть поскрипывала по мокрому полу, выдавая каждый сантиметр пути. Движения выходили скованными, будто тело вдруг стало чужим и непослушным, но он упрямо шёл вперёд.       Подойдя к Тэхёну, Сокджин неловко раскрыл объятия одной рукой, потому что вторая крепко сжимала трость, словно это был единственный якорь в мире, который вдруг стал слишком зыбким.       — Ну что ты, глупенький, — тихо произнёс он, и голос его, обычно твёрдый, сейчас дрогнул, — Я же пришёл. Разве ты мог подумать, что я не приду? Да хоть на край света пойду, если нужно. Даже если ты ни словом не обмолвишься, не позовёшь – я всё равно буду рядом. Потому что ты моя кровинушка... И пусть тебе уже сорок, пусть когда-нибудь будет шестьдесят два или даже больше – для меня ты всё равно мой малыш, что бегал по двору в шортиках и сандаликах. Ты всегда будешь моей радостью, пока моё сердце бьётся, пока я дышу...       Тэхён поднял на него глаза, в которых стояли слёзы, и вдруг он весь как-то обмяк, будто последние силы покинули его. Он уткнулся лицом в папино плечо, и в этом жесте была такая родная, успокаивающая правда жизни.       От папы пахло знакомым с детства ароматом: чуть терпким запахом старого мыла, которое он всегда покупал в том маленьком магазинчике у остановки, и тёплым, уютным ду́хом домашних пирожков с яблоками — тем самым ароматом, который словно мог отогреть даже самую глубокую стужу на душе.       И Тэхён заплакал...       Сначала тихо, сдавленно, будто пытался удержать слёзы внутри, но потом рыдания вырвались наружу – громкие, отчаянные, навзрыд, как в далёком детстве, когда он разбивал коленки, когда падал с качелей и думал, что его мир рухнул. Тогда папа бережно поднимал его, гладил по голове, целовал ранку, и боль потихоньку утихала.       Сейчас ранка была не снаружи, а где-то глубоко внутри – невидимая, но такая же жгучая, а может, даже больнее. Ранка ныла при каждом вдохе, напоминала о себе в минуты тишины, мешала спать по ночам. Тэхён чувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел из усталости, тревоги и невысказанных страхов, тех самых, что копились месяцами, пока он пытался казаться сильным и справляться со всем сам.       — Пап, прости меня пожалуйста... — выдохнул Тэхён сквозь слёзы, сжимая его руку так крепко, будто боялся, что если он отпустит, то всё исчезнет, растворится, как утренний туман, — Я так устал быть сильным... Я так боялся, что останусь один со всем этим. Что ты не поймёшь, что тебе будет всё равно...       Джин чуть крепче прижал сына к себе, насколько ему позволяли силы, и тихо сказал,       — Глупости. Ну как я могу не понять? Я же вижу, как ты держишься из последних сил. Думаешь, я не замечаю, как ты похудел, как глаза стали такие большие и грустные? Но ты не один, ты слышишь? Никогда не будешь один, пока у тебя есть я и дети. Мы вместе со всем справимся. Я знаю, тебе сейчас страшно и больно, и это нормально... Плакать – это нормально, просить о помощи – это нормально, и опираться на кого-то тоже нормально. Я здесь. Я рядом...       Тэхён кивнул головой, пряча лицо, и продолжал плакать, а папа тихонько гладил его по спине, как много лет назад, и от этого простого жеста на душе понемногу становилось светлее, будто кто-то зажёг маленькую лампочку в тёмной комнате.       В эти минуты все тревоги будто отступали на шаг, давая место простому, живому чувству – тому ощущению, что тебя любят и не бросят, что есть место, где можно быть слабым и просто дышать...

***

      Время пролетело почти незаметно, и вот настал тот день, когда Тэхён наконец вернулся к работе.       График ему подобрали щадящий – всего несколько часов в день, без лишней суеты и спешки. Поначалу было тревожно: казалось, будто тело ещё не до конца готово к привычным делам, а мысли то и дело ускользали к другим заботам. Но постепенно он втянулся, и даже стал находить в этом своеобразное облегчение, словно он возвращался к нормальной жизни по маленьким ступенькам, не торопясь, бережно к себе относясь.       По пятницам всё снова шло по знакомому маршруту.       Тэхён вслушивался в тихий перестук колёс, и смотрел, как город живёт своей жизнью – люди спешили по делам, витрины магазинов мягко светились, а кое-где на остановках стояли одинокие фигуры. Он с детьми ехали через весь город, и с каждым километром внутри омеги таяло то напряжение, которое раньше сжимало его грудь перед визитом к родителю.       Раньше, подъезжая к знакомому дому, Тэхён всегда ловил себя на том, что невольно задерживает дыхание, будто готовя себя к непростому разговору или к необходимости оправдываться за что-то. Теперь же он глубоко вдыхал вечерний воздух, и чувствовал, как ему хорошо – ему просто хорошо...       Сумку нёс Хосок, как настоящий мужчина, а Чимин-и нёс небольшой букет цветов. Сумка была непривычно тяжёлой, но в хорошем смысле, словно наполненная маленькими радостями, которые хотелось поскорее подарить.       Там лежали не только привычные продукты и лекарства, о которых папа всегда напоминал с заботливой настойчивостью. Сверху, аккуратно завёрнутый в бумагу с нежным цветочным узором, лежал торт «Птичье молоко».       Тэхён улыбнулся, вспомнив, как в детстве папа иногда баловал его этим изумительно вкусным лакомством по особым случаям, и как потом он долго хранил коробочку, потому что рисунок на ней казался очень красивым.       Рядом с тортом лежала новая книга – обложка яркая, с ироничной картинкой: Тэхён специально выбрал детективы, зная, что папа не терпит любовные истории, где всё слишком приторно, аж в жопе слипается – ему нужны детективы с маньяками там разными, да чтобы до конца книги гадать – кто же на самом деле убийца...       Но самым сокровенным, самым важным в сумке лежала старая фотография – Тэхён наткнулся на неё совершенно случайно, когда разбирал свои архивы: вытащил из потрёпанной коробки, где годами копились билеты, записки, детские рисунки – всё то, что жалко было выбросить, потому что это часть жизни.       На снимке папа был совсем молодой, с той особой собранностью и мягкостью во взгляде. Он держал на руках трёхлетнего сынишку и оба они смеялись так искренне, так беззаботно, что у Тэхёна защемило сердце.       — Мы тогда были счастливы, — говорил он едва слышно, бережно, пряча снимок в сумку, — Просто не знали, насколько это важно...       Дверь открылась и на мгновение повисла тишина – та самая, когда слова застревают в горле, потому что слишком много и сразу хочется всего сказать.       Взгляд Джина скользнул по сыну, по детям, затем и по сумке, и он отошёл в сторону, впуская гостей в свой скромный дом.       На кухне он смотрел, как сын доставал из сумки торт, потом и книгу, а когда он увидел фотографию, его лицо вдруг дрогнуло, и из глаз покатились слёзы – тихие, беззвучные, но такие глубокие, что Тэхён почувствовал, как к горлу подступает ком.       — Ты чего, пап? — он шагнул вперёд, инстинктивно потянувшись обнять омегу, но остановился, боясь спугнуть этот хрупкий момент.       — А ты чего..? — Сокджин быстро вытер слёзы кончиком полотенца, будто стыдясь своей слабости, и попытался улыбнуться, но улыбка вышла такой дрожащей, — Раньше ты только творог обезжиренный возил. Говорил, мол, «Для здоровья полезно». А тут... торт, — он шмыгнул носом, — Господи, я торт и не ел сто лет, наверное. Или больше...       — Ну я вот и решил, что здоровье – это не только творог и лекарства. Сегодня мы будем лечиться по-новому. И чай с мятой заварим, а потом и кино посмотрим, хочешь?       — Хочу... — тихо ответил Сокджин, и в его глазах мелькнуло что-то светлое, почти детское.       Они устроились в гостиной – там, где за годы столько всего было сказано и не сказано, где по утрам пахло чаем и свежими булочками, а вечерами тихо тикали часы, отсчитывая минуты семейного покоя.       Тэхён разрезал торт, стараясь, чтобы кусочки получились ровными и красивыми, налил чай с мятой, и аромат тут же наполнил комнату, смешиваясь с запахом старых книг и полированного дерева.       Они включили фильм, и кадры замелькали на экране, будто ожившие воспоминания. Они смеялись над знакомыми сценами, иногда подпевали песням, которые знали наизусть, и в эти минуты казалось, что нет ничего важнее, чем вот так вот сидеть рядом, делить один кусок торта на двоих и чувствовать, как уходит куда-то вдаль усталость и тревога.       — Кстати, — где-то на середине фильма вдруг вспомнил Джин, — Ты завтра чем будешь заниматься? — такой тон Тэхёну сразу не понравился – он прям как-то заподозрил неладное.       — А что? — Тэхён невольно сглотнул ком в горле, стараясь казаться как можно спокойнее и раскрепощёнее.       — Да ничё, я тут подумал, — и Тэхён почувствовал, как по спине собираются мурашки, — Почему бы тебе не сходить в кино? — Тэхён посмотрел на папу, только папа вообще не смотрел на Тэхёна, хотя тот очень даже смотрел на сына, только боковым зрением.       — А мы разве сейчас не кино ли смотрим? — Тэхён отложил на стол блюдце с тортом и повернулся к папе всем корпусом, — Так, давай колись! — прежде он никогда так не разговаривал с папой, боясь навлечь на себя весь словарь из пикантных слов и выражений, плюс подзатыльник, но именно сейчас был тот самый момент, — Пап... Ты ничего не хочешь мне рассказать?       — Ой, да не смотри ты на меня так – на мне цветы давно завяли и вся краска облезла! — Сокджин тоже поставил блюдце на стол и со вздохом глянул на сына, хлопнув себя по коленям, — Ну допустим я договорился о твоём свидании с Чонгуком! — Тэхён смотрел на папу, как на восьмое чудо света.       — А без «допустим»? — омега снова сглотнул ком, хлопая ресницами.       — А без «допустим» – я договорился о твоём свидании с Чонгуком! — он снова взял блюдце, преспокойно доедая свой кусочек торта, — И не смотри так на меня, а то я вдавлюсь! — омега глянул на сына, и ошарашил его, размазывая по стенке, — Ты там ещё мхом не покрылся, нет? — от таких слов Тэхён на какое-то мгновение замер, теряя дар речи, а потом он покраснел, как утюг, только пара не хватало.       — Папа?! — его возмущению не было предела, его стыду не было, а желанию – так и подавно предела не находилось! — Что ты говоришь такое, да ещё и при детях? — Тэхён чувствовал себя совершенно голым, как перед софитами, — Побойся бога!       — Ой, да прям! — фыркнул Джин, — Я одной ногой уже у него на хате, чего мне его бояться-то? — ну началось – начали за здравие, кончили за упокой!       Тэхён посмотрел на детей, как те хихикали, особенно Чимин, и вот что ты ему скажешь – омежка, он и в Африке омежка, дай только уши развесить да о пикантном послушать!       — Ты ещё молодой, Тэхён, — тем не менее говорил Сокджин, не стесняясь внуков, — Ты же не страус, чтобы голову в песке держать – она у тебя вон какая красивая! — и он с таким удовольствием посмотрел на сына – а ведь действительно Тэхён очень красивый омега, ещё полон сил, полон нерастраченной любви!       Ну и что, что, что он был замужем – не первый и не последний, и что был инсульт – всё же хорошо в конце концов!       — Пап, — Тэхён начал было отнекиваться, — А может быть я как-нибудь потом, а..? — под грозным взглядом Джина он прям сжался весь, ну да, не хватало только голову в песок засунуть, чтоб уж наверняка стать страусом.       — А когда потом? Когда тебе будет шестьдесят восемь, как мне, и твоё лицо будет напоминать курагу, а губы куриную жопу? — Сокджин хмыкнул, — А кто ж захочет тогда целовать тебя? — Тэхён сейчас бы от стыда провалился бы сквозь землю, ей-богу! — Та что давай – руки в ноги, по салонам, и чтобы завтра как пионЭр был, я лично проконтролирую! — он посмотрел на сына, как у того на лбу так и крутился фантомный значок загрузки, и даже откуда-то с мозгов треск электронный слышался...

***

      В комнате стояла странная духота, хотя окна были открыты, когда Тэхён стоял перед распахнутым шкафом и чувствовал себя так, будто ему выдали реквизит для спектакля, а сценарий дать забыли, и вообще забыли его где-то на задворках.       Перед глазами чередой проплывали несколько последних лет, а он зациклился на своей дате – сорок лет.       Это вроде и не возраст, чтобы теряться, и как папа сказал – нырять с головой в песок. Но когда собираешься на первое, за много лет, свидание, цифры вдруг начинают звучать как тревожный и непрерывный гонг.       Разведённка с двумя детьми, не любовник Рокфеллера, работа так себе, недавно перенесённый микро-инсульт, ну и как вишенка на торте – привычка засыпать под мультики – вот его нынешняя визитка, а тут вдруг «Я договорился о твоём свидании!»       Ну не треш ли?!       Он перебирал вешалки со своими тряпками (по мнению Чимина) с такой аккуратностью, с какой бы археолог просеивал землю в поисках редчайших артефактов, а то вдруг от малейшего движения всё рассыпется. Несколько раз он перегнал все вешалки с одной стороны в другую, так и не найдя подходящий вариант – то блузка казалась слишком молодёжной и будто кричала:

Смотрите на меня все, как я отчаянно стараюсь казаться молодым!

      То свитер навевал мысли о тепле под ёлкой – вроде уютно, но явно не то. В итоге свой выбор он остановил на тёмно-серых брючках и бежевом пуловере с ажурной вязкой, который он как-то купил голодными глазами, типа – «на всякий случай», но так ни разу не надел.       Он смотрел на себя в зеркало, то отходя от него, то подходя максимально близко, не зная – нравится ему или нет. Выглядел он как-то нейтрально, как дипломат на переговорах, если быть точным, с последующим фуршетом, и честно говоря не для свиданий.       Макияж омеге давался ещё сложнее, или просто он разучился это делать – Тэхён сначала густо подводил глаза, потом в панике стирал всё ватным диском, потому что получалось похоже на уставшую панду.       Он уже хотел было всё бросить, надеть свой удобный домашний костюм, тапочки с мехом, и загрузить себя чтением какой-нибудь нудной книги, но внутренний голос чего-то там пищал неразборчиво, мол,       — Ну ты и ссыкло! — и Тэхён вздохнул, борясь с внутренними демонами. — А может, вообще без косметики пойти? — сам у себя он спросил, — Ну а что – естественность сейчас в моде! — но внутренний критик тут же запищал, — А вдруг он решит, что тебе всё равно? Что ты не старался?       В конце концов он остановился на лёгкой туши, на капельке румян и прозрачном блеске для губ, типа это компромисс между «я ещё свежий» или «я не пытаюсь казаться двадцатилетним».       Пока он собирался, в голове крутился бесконечный список из тревожных мыслей.       Вот о чём они будут говорить?       А о чём Тэхён умеет?       Ну о детях, например?       А вдруг это отпугнёт альфу, и их свидание закончится, так и не начавшись? А если Чонгук, например, спросит про бывшего, то что Тэхён ему скажет – что они остались друзьями?       Господи, какая чушь!?       А потом Тэхён замер на месте, когда подумал о самом пугающеем: а вдруг Чонгук захочет поцеловать его? Ой батюшки! Тэхён вообще не помнит, как это делается! Нет, он конечно в курсе, что это губы в губы, потом и рот в рот, как при искусственном дыхании. Хотя в принципе – это как езда на велосипеде – раз сделал и запомнил на всю жизнь, но блин... Тэхён же не велосипедист, у него этих поездок было – раз-два и обчёлся!       А вдруг это будет похоже на первый урок плавания, когда он барахтался в воде и глотал воду, а все вокруг с него смеялись?       От таких мыслей и воспоминаний он покраснел и посмотрел на себя в зеркало – глаза нараспашку, дыхание через раз, а то и через два, и руки дрожат, как у полоумного.       Тэхён дыхнул в ладошку, потом понюхал её – вроде ничего так, но на всякий случай он схватил сразу две конфеты, пихая их себе в рот и ещё несколько бросил в карман– тоже на всякий случай.       Наконец, он вышел из дома, перед этим бросив в сумку телефон, помаду и крошечный флакон духов, которые купил «для особого случая» ещё в позапрошлом году.

***

      Вечер был тёплым, воздух пах свежестью после дождя, и это немного успокаивало. По дороге в парк он ловил себя на том, что идёт слишком быстро, словно пытается убежать от собственных мыслей, и часто сам себя тормозил, а со стороны выглядело так, будто человек то буксует, то набирает обороты. Он несколько раз останавливался, думая – идти или нет, потом разворачивался к дому, опять натыкаясь на невидимую стену, и с внутренним воплем подходил к парку, ругая себя на чём свет стоит. До их свидания оставалось ещё десять минут и Тэхён решил, что так будет лучше – будет время подготовить себя морально.       В парке было шумно и оживлённо – молодые парочки сидели на скамейках, детвора катались на самокатах, стайками бегали подростки, громко смеясь над чем-то своим. Вокруг фонтана народу было, как семечек в тыкве – детвора пищала, родители едва ли могли их успокоить, хотя чего уж там, пусть орут и бегают – лучше спать будут.       Тэхён нашёл свободную лавочку в тени старой и пахучей липы, и сел, стараясь выглядеть расслабленно. Он достал телефон, сделав вид, что проверяет сообщения, хотя там было только напоминание купить молоко, хлеб и таблетки, и напоминалка родительского чата по поводу предстоящего собрания.       Время тянулось, как жевательная резинка.       Тряся ногой, Тэхён поглядывал на прохожих, пытаясь угадать, кто из толпы идёт на свидание, а кто просто гуляет, проветривая мозги.       Его взгляд упал на группу юных омежек неподалёку, как они щебетали без умолку, и время от времени поглядывали на юных альф, и хихикали в свой ведьминный кружок. Тэхён смотрел на них и завидовал их молодости – они были такие лёгкие, уверенные в себе, беззаботные, с этими своими мешковатыми одеждами, смешками и идеальными селфи. И он поймал себя на мысли, что среди них он выглядит, как динозавр из мезозойской эры.       Увы и ах, но он застал те времена, когда ещё не было ни соцсетей, ни доставки еды, ни этих странных словечек, которые сейчас используются в повседневной жизни. И как ни странно, он тоже был молодой и юный, и не понимал, как это, когда выкручивает ноги на погоду, а сейчас он при малейшем изменении в атмосфере на связи с апостолом Павлом. И он не знал – завидовать ли молодёжи, или бояться за них, и вообще, они нынче странные – могут общаться только кивками:       Кивок вверх – чё такое?       Кивок вниз – приветствие.       Кивок вправо – отойдём, потрещим.       Кивок влево – зацени прикол.       Голова вперёд – ты чё?       Голова назад – чё за фигня?       И пока он мысленно это всё проговаривал, представляя перед собою сыновей, сам неосознанно двигал головой, не представляя, как это выглядит со стороны. И ему даже стало неловко чувствовать себя среди этой молодёжи – он такой неуклюжий бронтозавр, осторожно выглядывающий из-за огромного папоротника.       Омега глубоко вдохнул, расправил плечи и улыбнулся своим мыслям.       — Ну и пусть, — подумал он, — Зато я знаю, как собрать ребёнка в школу за пять минут, как починить протекающий кран и как сварить идеальный обед из топора, — а потом он сдулся, когда подумал, — Да кому он нужен, тот обед, Господи?!       Тэхён несколько раз поправил волосы, брючки поправил, а потом случился конфуз, когда ему прям в нос попал пух, и омега громко чихнул, рассмешив омежек. Скривившись, он почувствовал, как его сейчас порвёт от нового чиха, а потом ещё от одного, и была не была – он полез в нос пальцем, доставая оттуда смазанный пух.       Да, возможно кто-то бы и сказал: — Фи-фи-фи! — Ну и хрен ему на рыло! — ответил бы ему Тэхён, что это выглядело не очень прилично, ну а чё: ему что ли – чихать до сдоху?!       А потом, спустя несколько секунд, он повернулся и увидел Чонгука – немного растерянного и скромного, с букетом розовых пионов вместо пафосных роз, и такой улыбкой, что омежье сердце ёкнуло от чего-то такого тёплого и волнующего.       Ну разве может взрослый мужчина так улыбаться?       Тэхён наклонил голову, сжимая губы, и вдруг понял, что, возможно, их свидание и не будет таким уж и страшным, каким он представлял. Ведь даже динозаврам не чуждо радоваться мелочам, таким, как например, тёплое солнышко и свежие пионы...       Они ходили по парку, наверное, уже третий или четвёртый круг, не замечая никого, а Тэхён не мог насладиться красивым голосом альфы, и не только его голосом. Омега смотрел на его профиль, на морщинки вокруг глаз, особенно когда Чонгук улыбался, и Тэхён ловил себя на том, что постоянно теряет смысл им сказанного, и от стыда прятал взгляд.       Они отошли подальше от сутолоки, от молодёжи, от бегающих детей, и Чонгук пригласил Тэхёна в небольшое кафе, где под раскидистой ивой они уютно разместились. Сначала было тихо и каждый из них стеснялся посмотреть в глаза другому, а потом их неловкость прервал молоденький официант.       Спустя несколько минут перед ними стояло мороженое и кофе, и Тэхён заметил, как альфа рассматривал десерт – его глаза горели неподдельным счастьем, будто он только что получил приз в виде огромной порции сладостей.       — Я очень люблю сладкое, — тихо сказал Чонгук, и Тэхён зачем-то рассмеялся, да и сам не понял – просто видеть такое счастье в глазах взрослого человека – это дорогого стоит, — Я, вообще-то, очень хорошо готовлю, но ваш папа... — Тэхён почувствовал, как по спине собираются приятные мурашки, — У вашего папы руки золотые... Вот – золотые руки... — и он показал свои руки ладонями вверх и засмущался так мило, что Тэхён едва ли мог удержаться, только бы не коснуться его лица рукой.       — Готовить может каждый, — тихо сказал он, и эта фраза показалась не столь уместной, а потом омега закончил свою мысль, — А вот быть доктором – это очень сложно...       На эту фразу альфа покраснел, снова пожимая плечами, мол, ничего особенного в этом нет... А потом Тэхён прошептал,       — Спасибо вам, Чонгук... — он бы и не вспоминал тот тяжёлый период своей жизни, но память ведь не сотрёшь ластиком, — За всё спасибо.... — и дабы скрыть волнение, Чонгук наклонился, ложкой подхватывая шарик мороженого и глядя куда-то в сторону.       — Да пустяки... — ответил он тихо, будто его заслуг тут и нет вовсе, — Я ж по-соседски как бы... Мне Сокджин-щи столько раз поесть приносил, что и не вспомнить... — его щёки снова порозовели и Чонгук замолчал, только Тэхёну не хотелось, чтобы их молчание затянулось.       — А как вы познакомились с моим папой? — Чонгук глянул на омегу быстрым взглядом, будто бы стесняясь об этом говорить, и снова пожал широкими плечами.       — Да как... — он мешал ложечкой мороженое, гоняя крупный орешек в клубничном сиропе, — Он попросил как-то помочь ему сумки донести на этаж, ну я и отнёс, а потом как-то и закрутилось...       Он говорил это спокойно, без пафоса, а Тэхён чувствовал, как внутри него собирается стыд – кто-то другой помогал его папе, но не он, а ведь мог бы!       — Он очень хороший человек, ваш папа – в нём очень много хорошего, просто сейчас такое время, что мы замечаем только плохое, к сожалению... А когда человек хочет в ком-то видеть только плохое – он это увидит, даже если у того, у другого, нимб будет на голове светиться. Просто всё, что мы видим в человеке – это всё не в нём, это всё в нас...       И Тэхён сглотнул ком, пытаясь осмыслить услышанное, а потом он снова почувствовал тот стыд, вспоминая, как он приходил к папе, как на каторгу...       Он слушал рассказ альфы о молодости его родителя, о том, чего он сам не знал – и это вводило его в невольный ступор. Как в юности он работал в больнице, а Тэхён этого даже и не знал, как Джин сутками не спал, выхаживая больных, как однажды спас человека, который потом прислал ему письмо со словами благодарности и целую упаковку мяса...       Как он случайно познакомился с отцом будущего Тэхёна, когда Намджун уронил стопку книг, а Джин помог их собрать, и как потом, в том далёком апреле, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом, ревел в подсобке, узнав о нелепой смерти любимого...       Как он потом боялся осуждений и родов, что его дитя появится вне брака, как думал, что не справится, что окажется плохим родителем...       Тэхён не перебивал, даже когда хотелось вставить слово или расспросить подробнее. Он просто слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Он будто заново узнавал своего папу...       Омега не смотрел на часы, желая остаться здесь подольше, чтобы услышать больше, хотя раньше всегда он мысленно отмечал про себя, сколько времени он провел у папы, прикидывая, когда можно будет ехать обратно, что ещё нужно успеть сделать. Теперь же все эти дела казались ему таким далёкими и незначительными по сравнению с тем, что происходило здесь и сейчас...       А ведь Тэхён никогда и не задумывался, что и Джин был когда-то юным омежкой – жил, учился, влюблялся. Ведь он же не стал сразу взрослым, который обязан знать всё, понимать и принимать эту жизнь такой, какая она есть... И у него наверное, тоже были мечты, свои страхи и маленькие надежды, которые, возможно, не оправдались. И он тоже жил эту жизнь впервые, и возможно ему тоже не хватило родительской любви, которую Тэхён всё время искал в папе... А может быть ему просто никто не показывал, как правильно нужно любить, как обнимать и говорить ласковые слова, как заботиться... И возможно никого не было рядом, а он плакал за своим папой, от бессилия плакал, и никто не говорил ему: — Я рядом... Я помогу тебе... Я горжусь тобой... Я люблю тебя, сыночек...       А вся горькая правда в том, что никто ему этого не давал – ни любви и не совета, и он вырос сам, как мог, с того времени, с пятьдесят восьмого года, утопая в обидах, о которых никто и не догадывался...       Они расстались поздно вечером, когда небо было звёздным и луна им светила, обещая друг другу обязательно договориться о новом свидании.       Тэхён поднимался по ступенькам, и по телу пробегала лёгкая дрожь, будто кто-то тихонько касался его прохладными пальцами. В голове всё ещё звучал голос альфы и его смех, звучали отдельные фразы, всплывавшие сами собой, и он невольно улыбался, будто кто-то подкручивал уголки его губ изнутри.       Дома было непривычно тепло – так, словно он долго бродил по промозглому городу, а потом наконец зашёл в уютный дом, где пахнет свежей выпечкой и горячим чаем. Ему хотелось одновременно визжать и прыгать на месте от восторга, а потом замереть, чтобы не спугнуть это хрупкое, звенящее чувство.       — Неужели так бывает? — думал он, — Неужели можно в один вечер вдруг снова научиться дышать полной грудью?       Ему казалось, что он заново влюбился, и не той головокружительной, слепой влюблённостью юности, а бережно и осознанно, будто осторожно берёт в ладони что-то очень ценное, стеклянное, и боится уронить.       Он долго не мог уснуть.       Он ворочался, взбивал подушку, выглядывал в окно на тёмные силуэты деревьев, а мысли снова и снова возвращались к мужчине – к тому, как Чонгук смотрел на него, как подбирал слова, как будто ему было важно, чтобы Тэхён всё понял правильно.       Он ловил себя на том, что снова улыбается в темноту, и в груди становилось так невыносимо тесно от счастья.       И пусть завтра всё может показаться иначе, пусть этот вечер растворится в рутине дней, но сейчас ему было так хорошо, что хотелось запомнить каждую секунду: вот тот воздух, которым они вместе дышали, этот их смех, это ощущение, будто жизнь вдруг распахнула перед ним ещё одну, совсем новую дверь...

***

      — Пап, пойдём в парк? — спросил Тэхён у Джина в следующую пятницу, — Воздух такой свежий, и каштаны цветут... Сокджин сначала замялся, будто сомневаясь, стоит ли выходить или нет, но потом кивнул:       — Только возьму палочку, а то ноги сегодня что-то устали...       Они вышли на улицу, и тёплый воздух сразу обнял их, прогоняя остатки дневной суеты. Парковая аллея была похожа на длинный коридор, с фонарями по краям.       Мимо них проходили люди, где-то вдалеке слышался смех детей. Аллея была усыпана жёлтыми каштановыми соцветиями, которые мягко шуршали под ногами, словно шептали что-то своё, тайное.       Джин держался за руку сына крепко, но осторожно, будто боялся помешать, и Тэхён чувствовал это тепло – живое, настоящее, такое, которое не передать словами. Оно проникало сквозь кожу, согревало изнутри и напоминало о том, что есть вещи важнее любых дел и забот.       Пока они медленно шли, Тэхён думал о том, сколько всего он раньше не замечал – как папа иногда смотрел на него с тревогой, будто ожидая, что сын вдруг исчезнет, растворится в своей взрослой, самостоятельной жизни. Как он цеплялся за мелочи – за эти звонки, за короткие встречи, за те самые обезжиренные творожки, которые Тэхён привозил, думая, что делает правильно.       Как же он раньше этого не понимал, что папа просто боялся?       Боялся, что сын перестанет его замечать, что будет приезжать только из чувства долга, что однажды он уйдёт навсегда, оставив его одного в этой квартире, где каждая вещь напоминает о прошлом.       Боялся, что умрёт один, и никто не вспомнит, каким он был молодым и красивым, смелым омежкой, который вытаскивал с того света больных, который умел успокаивать одним лишь взглядом, который всегда находил силы помогать другим, даже когда самому было тяжело.       Отныне он не забудет никогда и будет вспоминать, и не потому, что должен, а потому, что хочет... Теперь по-настоящему, без оглядки на то, как это выглядит со стороны, без мыслей о том, что нужно успеть ещё сто дел.       Они дошли до того места, где когда-то, кажется, целую вечность назад, были старые лавочки, где они сидели вместе, когда Тэхён был подростком и жаловался на школьные проблемы, а папа слушал, не перебивая, и говорил простые, но такие важные слова, которые тогда казались банальными, а теперь приобретали особый смысл. Они сидели молча, а потом Сокджин тихо сказал, глядя куда-то вдаль, туда, где деревья сливались с вечерним небом и детвора катались на качелях.       — Знаешь, а я ведь тебя никогда не хотел обидеть... Ни тогда, когда заставлял убирать, ни когда спрашивал про работу и личную жизнь, будто давил. Я просто... не умею я иначе. Я думал, если не буду напоминать о себе, ты забудешь и решишь, что я не понимаю тебя... Или что я уже не нужен тебе....       И Тэхён почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, но он не стал их вытирать – пусть...       — Я знаю, пап... И я тоже не умел иначе... Не умел говорить, что скучаю. Не умел просто приезжать без повода, без списка дел. Не умел сказать: «Ты мне нужен». Но теперь я научусь. Честно... Я обещаю...       Они сидели рядом, соприкоснувшись и лбами и душами, и между ними больше не было той неловкости, которая иногда возникала в последние годы, когда каждый боялся сказать что-то не то, боялся обидеть, боялся показаться слабым. Теперь было просто спокойно – так, как бывает, когда после долгого дождя наконец выходит солнце и всё вокруг становится чистым и ясным.       Тэхён посмотрел на папу – на его седые волосы, которые в вечернем свете казались серебристыми, на сутулую спину, на палочку, без которой ему уже трудно было обходиться, на живые, мудрые глаза смотрел, в которых всё ещё горел тот самый огонь, который сын помнил с детства.       — Спасибо тебе за эти пятницы, — Тэхён почувствовал, как становилось тяжелее дышать, но он говорил, — За то, что ты всегда рядом, даже когда я этого не замечал. За то, что научил меня самому главному – не бояться быть слабым и не стесняться любить. За то, что даже когда я отдалялся, ты всё равно верил, что я вернусь.       Он обнял папу так, как обнимают только самых родных людей, как обнимал его в детстве, когда за окном гремела гроза, дождь барабанил по подоконнику, а молнии разрезали небо. Тогда Тэхён прятался у папы под боком, вдыхал запах яблок и чего-то ещё, неуловимого, что ассоциировалось с безопасностью, и знал, что пока папа рядом, ничего страшного не случится. Сейчас этот запах почти растворился во времени, но ощущение защищённости осталось – такое же сильное, такое же настоящее.       — Пап, я приеду в следующую пятницу. И в следующую тоже... И всегда приеду... И не потому что так надо, не потому что кто-то скажет, что так правильно, а потому что я так хочу... Хочу видеть тебя, слушать твои истории, есть торт, смотреть старые фильмы, гулять по парку, даже если будет дождь. Хочу, чтобы ты знал: ты для меня очень важен. Очень...       Джин прижался к сыну, и его голос, тихий и немного дрожащий, прозвучал так, будто он долго хранил эти слова внутри и наконец решился их произнести:       — Я знаю... Я теперь знаю. И мне этого достаточно...       Они ещё немного посидели, вдыхая прохладный воздух, слушая, как смеются дети на качелях и где-то далеко гудит город.       А потом медленно пошли обратно, держась за руки, и каждый из них чувствовал, что этот день стал для них чем-то особенным, тем самым моментом, когда отношения делают шаг вперёд, когда недосказанное наконец находит свои слова, а любовь перестаёт быть чем-то само собой разумеющимся и становится осознанным, тёплым, живым выбором. И сколько той жизни осталось, чтобы сказать самые важные слова...       Кстати, о важном!       — А ты уже ходил на свидание? — вдруг вспомнил Сокджин, глядя на сына, а сын было уже и подумал, что папа забыл, — А чё ты мне ничего не говоришь – как оно прошло?       — Нормально оно прошло, — стушевавшись ответил Тэхён, чувствуя, как приятно стало в теле, будто кто-то выпустил из клетки бабочек.       — Нормально? — скептически переспросил Сокджин, глядя на сына и пожимая плечами, — Не должно быть «нормально», а должно быть «шикарно»!       — Да, пап, было шикарно, — согласился с ним Тэхён, понимая, что разговор принимает очень крутой поворот.       — И всё? — после некоторого молчания спросил Джин, — Я должен из тебя слова клещами тянуть?!       — Ну па... — ну правда, ну неловко же как-то такие пикантные моменты говорить папе!       — Я так и знал... — вздохнул Джин, — Не ценишь ты меня, не бережёшь ты мои нервы!       — Я не берегу?! — Тэхён чуть было не запищал, — Очень даже берегу!       — Ну так и чё там было? — папа заговорщецки улыбнулся и подмигнул, — Было чего такого?..       — Не было, — сказал Тэхён, как отрезал, понимая, как лицо заливает стыдливым румянцем.       — А когда будет? — нет, ну ты глянь на него, какой любопытный! — Мне чё – не спать теперь, что ли?!       — На следующем свидание будет, — «пообещал» сын папе, а сам губы и сжал – ну самому же интересно...       — Ну так я ж проверю – у меня свои методы есть!       — Ага, знаю я твои методы – пирожки с яблоками, да?       — А хоть бы и пирожки! — Тэхён закатил глаза, понимая, что с папой спорить бесполезно, — И не закатывай мне глаза – я всё вижу! — и как он видит, коль не смотрит?!       Двое самых родных людей медленно шли вниз по аллее, и никто им не смотрел им вслед, ну мало ли о чём могут спорить люди из совершенно разных поколений?...