Атомы

Все, кто когда-либо узнавал о том, что у Хьюи «отношения» с Билли, мать его, Бутчером, всегда сочувственно качали головами и смотрели на пацана с едва ли не физически ощутимым сочувствием. Хьюи в ответ на это всегда улыбался, мол «ну, вот как-то так», и пожимал плечами. С момента, как они с Бутчером впервые переспали, прошло три года. С того раза Хьюи помнил только то, что оба были пьяны настолько, что даже не понимали, где они. На утро оказалось, что, хвала богам, дома у Хьюи. Правда, с открытой в подъезд дверью. Следующий раз случился через неделю в офисе. Они не избегали друг друга всю неделю, нет. Просто Бутчера по самые яйца поглотила задачка с очередным козлящим супером, а Хьюи всё это время накручивал себя, что Билли либо не помнит, либо ему насрать. Позже оказалось, что если истерично высказывать Билли Бутчеру в лицо всё, что о нём думаешь, и рассказывать, какой он мудак, то вероятность, что тебя трахнут в том же туалете, в котором всё происходит, возрастает примерно процентов на тысячу. Главное условие, конечно же, — ещё нравиться Билли Бутчеру. Третий раз случился как раз после того, как козлящий супер получил по заслугам. Хьюи тогда отделался разбитым носом и бровью да парой ушибов по телу, но Бутчеру это нихуя не понравилось. По итогам Хьюи был уверен, что собрать паззл из разобранного едва ли не на молекулы супера не удалось бы никому, а домашнее промывание ран закончилось почти трезвым и охуеть каким чувственным сексом. Затем был четвёртый, пятый и шестой раз. А где-то через месяц после первого Хьюи с лёгким удивлением обнаружил, что по его дому разбросаны то тут, то там гавайские рубашки, не только его носки, а домой они возвращаются вместе. И всё было бы ничего, если бы Хьюи не задумывался так часто о том, что же между ними происходит. Естественно, с Бутчером они это не обсуждали. Они всё так же работали в офисе, выезжали на дела, пили пиво вместе с остальной командой в баре недалеко от Айрон-Билдинг, но Хьюи чувствовал, что подвешенности в его жизни стало больше, а ведь он так давно и отчаянно стремился к понятной, крепкой стабильности.

***

— Эй, малыш Хьюи, ты чего? Солнце заливает офис особенно ярко, и Хьюи чувствует, как сонливость наваливается на него каким-то стальным покрывалом. На календаре, кажется, среда. Июнь. Он монотонно покачивается в своём офисном кресле, как в кресло-качалке, и отрешённым взглядом следит за тем, как кружится пыль в одном из тёплых лучей. Француз щёлкает пальцами практически у него над ухом. — Не знаю, — коротко бросает Хьюи, переводя на него уже почти осмысленный взгляд. — Вроде... всё нормально? Он коротко улыбается, чувствуя, как его буквально вытягивает на поверхность из тёплой, липкой сонливости. Но Француз всё ещё выглядит... Не обеспокоенным, но любопытным. Как и Кимико у него за плечом. — Опять этот варвар тебя доводит, м? — смешок у него скорее снисходительный, чем осуждающий. — Нет, нет, всё хорошо, — Хьюи стряхивает с себя остатки морока и улыбается уже увереннее. Француз усмехается: — В отношениях с нашим месье Бутчером? Ну дай бог. Хьюи давится воздухом, и его «мы не...» выходит как-то слишком жалко и неуверенно. Серж в ответ на это улыбается уж слишком понимающе: — О, нет, малыш Хьюи, вы «да». Просто это ничего общего с нормальными отношениями не имеет. — Мы эксперты в этом, поверь, — Кимико часто и мелко кивает, Француз рядом с ней вопросительно цокает. Между ними на секунду повисает пауза. Хьюи пытается подобрать слова, но Француз мягко сжимает его плечо, и в этот момент в офис возвращаются Бутчер и ЭмЭм. — Попробуй с ним на эту тему поговорить. Скорее всего, нихера не получится, но будет занимательно, — почти шёпотом добавляет Серж и уходит к своему столу. Естественно, от взгляда Бутчера это не ускользает. Конечно, Хьюи ничего с ним не обсуждает, потому что если он что-то и понял за то время, что они знакомы, так это то, что Бутчер совершенно не умеет общаться словами через рот. Нет, конечно, трёп у Бутчера чаще всего непрекращаемый — ему только дай повод: их бесконечные обсуждения какой-то философской и житейской херни с ЭмЭм, воспоминания об их общих с Пацанами похождениях, какие-то полунаучные размышления вслух вместе с Французом, перебрасывания колкостями с Энни и Кимико — но настоящие разговоры... нет, в такие Бутчер не умеет. Так Хьюи кажется до момента, пока они не натыкаются на супера, который умеет играть со временем. Однажды начинают обворовывать ювелирные магазины. Сначала они даже не берут это в расчёт, но потом оказывается, что дело как раз по их части. На фоне остальных ебанутых мразей этот выглядит почти трогательно: чувак никого не убивает и причиняет вред только финансовому благополучию магазинов. Они пытаются взять его где-то недалеко от Гринвич-Виллидж, когда Хьюи налетает на него за углом раньше, чем успевает сообразить, что происходит, и очухивается уже на земле с ощущением, что его голова побывала в промышленной центрифуге. Супер к тому моменту уже испаряется, и Хьюи, сидя у стены и честно пытаясь вспомнить, как называются те штуки, которые держат небо — столбы, кажется, — замечает рядом Бутчера. — Живой? — спрашивает тот, усаживаясь рядом. — Философски или в медицинском смысле? — отвечает Хьюи. — Хуйню пиздеть можешь, значит живой, — хмыкает Бутчер с усмешкой, а потом перекидывает руку через плечи Хьюи и тянет к себе. — ЭмЭм успел вырубить пидора галотаном, как раз после того, как он наткнулся на тебя. Оказывается, если еблан пользуется своей силой, то потом должно пройти какое-то количество времени, чтобы он провернул свой фокус ещё раз. Перезарядка, короче. Бутчер продолжает говорить, а Хьюи кладёт голову ему на плечо, надеясь, что мир прекратит качаться, и где-то на стыке этих качелей между нормальной и абсолютно неуправляемой вселенной ощущает, что чувствует себя в безопасности. Не потому, что супера поймали, а потому что Бутчер сидит рядом и пиздит опять про что-то совершенно отстранённое, пока Хьюи приходит в себя. Так проходит ещё несколько месяцев. Иногда они с Бутчером проводят вполне домашние вечера, распивая пиво перед телевизором с какой-нибудь игрой или фильмом. Это до дикого странно — видеть Бутчера таким: домашним, тёплым, с банкой пива в руках, и чувствовать, как проваливаясь в сон, Билли зарывается тяжёлой рукой в волосы и гладит, тянет, массирует до тех пор, пока Хьюи окончательно не отрубится. Иногда Бутчер пропадает на пару дней, потому что хватается за какую-то зацепку и уже не может остановиться. Он не звонит, не пишет, зато всегда потом объявляется на пороге у Хьюи с упаковкой его любимого пива, которое сам Билли называет «водянистой ссаниной», и с таким видом, словно его перемолола мясорубка. Иногда Бутчера хватает на одну банку пива, и он отрубается прямо на диване. В такие вечера Хьюи устраивается рядом с ним валетом, накрывает их обоих пледом и отрубается сам через несколько часов под полуночный фильм и шумное дыхание Билли. А иногда Бутчер идёт в душ, а потом тащит Хьюи в кровать. Чаще всего это растягивается почти на всю ночь, но тут Хьюи точно не жалуется. Бутчер никогда не говорит, что соскучился, но это ощущается в его поглаживаниях, в попытках буквально срастись телами, в голодных поцелуях и не то приказах, не то просьбах быть погромче. В такие моменты, когда Бутчер пытается быть везде, накрыть собой каждый миллиметр его тела и движется внутри так правильно — в нужном темпе и под нужным углом; когда нашёптывает на ухо пошлости и даже после того, как стихает оргазм, не отпускает Хьюи от себя (и отрубается, так и не выйдя), — Хьюи уверен: вот оно, лучшее подтверждение. Но потом случается то, что Хьюи запоминает навсегда. — Эй, малец, — Бутчер ловит Хьюи поперёк торса, когда тот пробегает мимо их кофейного уголка в офисе, притягивает к себе и целует куда-то в районе выступающего позвонка на шее, — вечером поедем на дело. Хьюи смущённо тут же потирает ладонью то место, где секунду назад царапалась жёсткая борода Бутчера, и вскидывает бровь: — Чистое не надевать, да? Бутчер усмехается, суя ему в руки кружку с кофе: — Можешь вообще ничего не надевать, я только рад буду. — Вот суперы-то охуеют, — Хьюи вздыхает, посмеиваясь, и отхлёбывает кофе. Ровно такой, как он пьёт: с двумя ложками сахара, дозой ванильного сиропа и молоком. — Эффект неожиданности в лице голой, худой задницы и твоего стояка. Даже не знаю, было ли в истории борьбы с суперами оружие более злостное. — Обдолбанный Француз, — Бутчер хмыкает, глотая свой горький американо без намёка на сливки или сахар. — Тот запиздеть может так, что башка лопается почище, чем от пизды Ньюман, но его мы сегодня с собой не берём. — Ммм? — в глазах Хьюи возникает вопрос, но Билли отмахивается. — Вдвоём справимся, так что давай, яйца в руки и доделывать дела, если твоя задница ещё позволяет тебе перебирать ногами. Всё удивляюсь, какого хуя у тебя булки ещё не слиплись или ёбаный диабет не случился. Хьюи вдруг улыбается, когда Бутчер мягко отталкивает его бедра от себя, чтобы тот шёл работать. — Не слиплись, потому что ты профилактику проводишь периодически. Билли дёргает уголком губ, хмыкает довольно и уходит к своему рабочему столу. Дело оказывается не особенно сложным — очередной мелкий супер, который возомнил себя крупным, пара складов на окраине, темнота и запах мокрого бетона. Хьюи успевает подумать, что они справятся быстро и к полуночи уже будут дома, когда всё идёт не так. Не катастрофически, а вполне в духе их остальных дел: просто супер оказывается не один, а второй — посерьёзнее первого, и в какой-то момент Хьюи оказывается прижат к стене с рукой у горла. Это ему совершенно не впервой, но неприятно так же, как и обычно. Хьюи пробует разобраться сам, но голова уже становится ватной. Он помнит, что нож, который он достаёт из-за пояса, входит во что-то мягкое, как в подтаявшее масло, а потом звуки становятся словно сквозь вату. Он слышит, как зовёт Бутчер, слышит звук чего-то падающего, выстрелы, хруст. Сознание ускользает тихо, до странного спокойно, без страха или чего-то подобного. И ровно в момент, когда Хьюи уже кажется, что сейчас перед глазами вспыхнет чёрный экран и звуки окончательно стихнут, — хватка исчезает. Хьюи сползает вниз по стене и кашляет так надрывно, что на мгновение кажется, будто лёгкие вывернет наружу. Бутчер уже рядом, хватает его за шиворот и ставит на ноги, ловит за подбородок и заглядывает в лицо, и смотрит — не так как обычно, а как-то иначе, слишком прямо, слишком близко. — Дышишь? — говорит он. — Дышу, — хрипит Хьюи. Бутчер несколько секунд молчит, большими пальцами проводит по скулам Хьюи — один раз, как будто убеждается, что тот настоящий, — и только потом отпускает его. — Тогда поехали дальше. Хьюи шумно тянет воздух глубже, трёт шею, где точно останутся синяки, но идёт за Бутчером, переступая через окровавленные тела. Бутчер впереди закуривает, и Хьюи мельком думает, что он пиздец как рад ощутить даже этот запах. Спустя двадцать минут они едут куда-то на север. Хьюи не спрашивает куда и зачем, только сонно следит за ночным городом за окном — после адреналинового всплеска наваливается усталость. Бутчер периодически косится на него, а потом включает радио. Город меняет характер — меньше стекла и офисов, больше кирпича и старых вывесок. Скула ноет вместе с шеей, кажется, ей тоже досталось. Хьюи трогает её пальцами и убирает руку. Потом Бутчер сворачивает в переулок и паркуется у какого-то недостроенного здания — технический корпус, склад, что-то в этом роде, из тех, что не замечаешь, даже когда смотришь прямо на них. В воздухе пахнет дождём и пылью, где-то вдалеке с воем проносится полицейская сирена. Кажется, словно на этой улице они совершенно одни. — Может, надо было всё же дёрнуть Француза и остальных? — Хьюи чуть наклоняется к лобовому стеклу, с сомнением рассматривая здание, но Билли только качает головой. — Тут они нам точно нахер не всрались. Хьюи со вздохом пожимает плечами, но выходит из машины. Они заходят внутрь и поднимаются наверх по технической лестнице. Бутчер не достаёт оружие, не крадётся, и Хьюи задумывается о том, что, наверное, им ничего не грозит. А потом он чувствует вечерний, почти ночной и прохладный ветер и слышит то, что узнаёт за доли секунды. Сначала просто музыка — далёкая, но чистая, без помех, как будто звук знает, куда идти. Потом голос. Хьюи замирает где-то между этажами, пока Piano Man разворачивается над городом. — Не тормози, а то всё просрём, — Бутчер, ушедший на пролёт выше, выглядывает в бесконечную клетку лестниц и указывает большим пальцем выше. — Три этажа осталось. Но Хьюи смотрит на него так, будто не слышит. В конце концов они поднимаются на самый верх. Сцену стадиона отсюда видно сквозь его открытую крышу почти целиком. Кажется, она поместится на ладони: маленькая, залитая софитами и сценическим светом, с большими экранами по бокам. Хьюи прикипает к ней взглядом, а сам ощущает, как внутри что-то остро и сладко сжимается. — А старик ещё что-то может, м? — со смешком замечает Бутчер, опираясь локтями о высокий парапет. Он не объясняет ничего — ни как нашёл это место, ни почему привёл его сюда, а не просто достал билеты. Только молча курит и иногда поглядывает на Хьюи, подбрасывая какие-то не то шутки, не то подъёбы. Хьюи обычно называет это «набрасывать говно на вентилятор»: Бутчеру весело, все в веснушках — и это значит, что у них всё ещё вполне себе неплохо. Только в этот раз немного по-другому. К концу первого часа Бутчер подтягивает Хьюи к себе за плечи, затягивается глубоко, долго и произносит то, от чего у Хьюи горячо сводит где-то в груди: — Если с твоей башки упадёт хоть волос, я спалю к хуям эту ебаную планету. Понял меня? Бутчер выдыхает дым в сторону, переводит взгляд на Хьюи и вскидывает бровь. Он говорит это до странного буднично, но серьёзно и очень спокойно. И, скорее всего, он точно знает, что Хьюи на мгновение перестаёт дышать. Концерт, кажется, затихает, потому что иначе не объяснить с чего бы пропадают практически все звуки. Хьюи выдыхает, чувствуя собственное, колотящееся канарейкой сердце, и пытается заглянуть Бутчеру в глаза. Тот, на удивление, смотрит прямо на него. Не пытается что-то прочитать или найти у Хьюи в лице, просто смотрит. И ждет. Не ответного признания, конечно, а того, что его поймут. На языке Билли это не то, что признание, это — истина. Неоспоримая, твердая, единственная. Для Бутчера пиздеть — так же естественно, как дышать, но тут… Тут Хьюи точно знает, что, скорее всего, слышит это в первый и в последний раз. И если Билли сказал об этом однажды, то сомневаться в этом не придется никогда. — Понял, — тихо отвечает он после того, как наконец делает неровный, но всё же вдох. — Вот и славненько, — Бутчер кивает, затягивается ещё раз и, переведя взгляд на стадион, бросает: — А дома от души поебемся. Хьюи рядом разражается хохотом. — С трехлитровым баллоном смазки? — Бери нахуй больше, сегодня все десять литров используем, — Бутчер низко смеется в ответ, — будешь у меня по всей квартире кататься, как по маслу. — Зачем мне по квартире? Я кататься собираюсь на одной, строго определенной карусели, — Хьюи хмыкает, складывая руки на груди. — Эта карусель в твоем распоряжении двадцать четыре на семь до тех пор, пока не отвалится, — Бутчер со смешком подмигивает, а Хьюи замечает у него в глазах теплый, знакомый огонь. — Мы вообще-то должны были оказаться тут ещё час назад и не проебать ебучее начало, — вдруг бросает он, снова затягиваясь. Хьюи удивленно встряхивает головой: — Подожди-подожди. Так ты прям спланировал концерт? А склад? Бутчер пожимает плечами: — Вселенная решила побыть пиздой. Пришлось зарулить. Хьюи на мгновение думает о Серже с его вечным «ну дай бог». О всех тех, кто когда-либо смотрел на него с этим тихим, почти физическим сожалением — как смотрят на человека, который сам не понимает, во что вляпался. О тех, кто смотрит на Бутчера и видит в нём едва ли не монстра. И тех, кто никогда не узнает, каково это — стоять рядом с этим монстром и чувствовать себя в абсолютной безопасности. Не за каменной стеной. За вольфрамовой.