Для личного архива

Ветер завывал в еловых ветвях, перекатывая снежную пыль по долине. Укутанные в белое вершины деревьев устремились в далекое, безжизненное небо, которому нет до них никакого дела. Камера в руках давно отключилась, но он по привычке сжимал ее корпус окоченевшими пальцами. Странное дело — на душе было так тихо и пусто, в унисон этому безжизненному клочку мира в глухой чаще. Холодно. Нет, не телу — оно уже поравнялось с землёй. Холодно в мыслях. Словно из груди вырвали что-то важное, самое нужное. Мрак вокруг разошёлся тонкой трещиной, и сквозь неё робко просочился рыжеватый лучик света. Юноша резко вскочил на кровати, вцепившись в одеяло стальной хваткой. В нос ударил жгучий мороз, заволакивая глаза влажной пеленой. Кошмар. Всего лишь очередной кошмар, но руки дрожали так, будто Линч и вправду пролежал несколько часов в сугробе. За окном розовело закатное небо. Перевал провожал очередной день в забвение. Казалось, сама жизнь обходила это место стороной. Хорошо, что в реальности у Егора есть верный напарник. Он всегда рядом, когда это необходимо, и к нему можно обратиться за помощью в любую минуту… — Джон?! — соседняя койка пустовала. И по подсохшим на полу следам от ботинок было ясно, что уже давно. — Твою мать, неужели опять?! Линч, не раздумывая, схватил камеру, наспех накинул куртку и выскочил на улицу, мысленно коря себя за незапертую дверь. Как он мог оставить её открытой после всего, что произошло? И неужели дело было вовсе не в кедре, который им едва удалось повалить? В голове метались обрывки версий, куда мог пойти Джон. Но стоило переступить порог — и догадки утратили всякий смысл. Прямо у ворот, на утоптанном снегу, сидел Джон. Изо рта вырывались облачка пара и таяли в холодном воздухе. В пальцах он крутил еловую шишку, равнодушно изучая её застывшие чешуйки, а затем отбрасывал в сторону. Тут же, с пронзительным визгом, вслед устремлялась Белка, проламывая лапами тонкую ледяную корку. Снег хлопьями летел ей под брюхо, вспыхивал в лучах заката и рассыпался мелкими искрами на обледеневшей сетке забора. Джон смотрел на собаку, но взгляд его был рассеянным, будто унесённым куда-то далеко за перевал и деревья. Лицо оставалось неподвижным, только губы едва заметно дрогнули, когда очередная шишка исчезла в снегу, а за спиной раздался скрип шагов по насту. — Добрый вечер, приятель, — тень накрыла поникшую спину Джона, словно тяжелый туман, осевший на опушке. На лице журналиста невольно вспыхнула слабая улыбка — жалкая попытка хоть немного успокоить друга. Он старался выглядеть собранным, но неуверенный голос его выдавал. — Где Дима? — А ты как думаешь? — Джон глубоко вздохнул, тяжело перебирая в голове остатки мыслей, словно пытаясь сложить разбитую мозаичную картину. — Он в кемпере, не выходит. Не позволяет себе лишний раз тревожиться. Видно, слишком шокирован тем, что я сделал с его другом. Это тебе не трупы туристов вывозить… — голос звучал горько, с такими тонкими, едва различимыми нотками прежнего тона, что сердце сжималось внутри. — Я пытался извиниться, но он просто захлопнул дверь у меня перед носом. Некогда полные живого сарказма серые глаза скрылись за линзами очков, и вечерний свет в их холодном отражении казался столь же пустым и потерянным. Джон молча уставился в снег, который медленно оседал и превращался в грязноватую кашу под ногами. Воздух тянулся тяжёлой завесой, а в груди поднималась слабая тревога, смешанная с горечью и усталостью. Казалось, что этот мир больше не способен ничего дать. — Ему просто нужно время. Дима видел всё своими глазами, а потом ещё и записи пересмотрел. Этого более чем достаточно. Он знает — ты не виноват. Рука мягко легла на плечо Джона. Тепло прикосновения проникало даже сквозь его куртку, словно немой шёпот: «Всё будет хорошо». В ответ — лишь тишина. Сам вечер на мгновение затаил дыхание. Очередная шишка с глухим стуком исчезла в сугробе. Белка сорвалась с места и поскакала с наивной радостью, не разделяя мрачной тишины. В её глазах не было ни обиды, ни укора, а только безоговорочная преданность. Собака давно простилась со смертью своей единственной подруги на много километров вокруг. А во взгляде Джона пряталась немая мольба о прощении. По плечам пробежали мурашки: то ли от ледяного холода, то ли от этой собачьей, ничего не требующей простоты. Егор молча опустился на снег, отключая запись. Без слов или вопросов. Просто, чтобы Джон не ощущал себя брошенным в своём одиночестве так же, как сам Егор в том ледяном кошмаре, чтобы быть рядом. Он заметил, как дрогнули плечи друга, как глаза накрыла влага, и слёзы блеснули в свете заката, но комментировать не стал. — Знаешь, приятель, хоть это и было тяжело, но ведь благодаря нам скоро все узнают про ту лабораторию. Ты только представь, сколько жизней уберег, — слова бессмысленно повисли над пустошью. Линч не был уверен, слушает ли его Джон вообще. Тот отрешенно смотрел куда-то в сторону. Слишком отрешенно, что журналист на мгновение подумал, не накрыло ли друга вновь той самой подчиняющей волной. Но собака, радостно метнувшаяся к забору, куда был устремлен его взгляд, ясно свидетельствовала о другом. Белка дружелюбно виляла хвостом, внимательно вглядываясь в темноту между ветвей. Сердце замерло. Кого могло занести сюда в такой час? Но раз собака не лает — значит, чужак не опасен? Линч настороженно подошел к ограде, вглядываясь в темноту. Из-под низких ветвей показалась приземистая фигура в звериных шкурах. Лицо наполовину скрывала густая борода, а глаза блестели, как угли в полумраке. Манси. Один из тех амбалов, что наблюдал, как валится кедр. Незнакомец медленно склонил воинственный лик, задержавшись на мгновение так, будто что-то хотел выразить этим немым движением. Линч не понял — угроза ли это, прощание или странная благодарность. Но прежде чем он успел осмыслить жест, тень растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась. На снегу остался лежать лишь блестящий наконечник стрелы — единственное доказательство того, что встреча была реальной. С треском вспыхнули прожекторы. Автоматика включилась после заката, разрезая тьму резкими прямыми лучами. Наконечник засиял в их свете, отражая яркие отблески и переливаясь всеми гранями металла в ладони. Холодный свет делал его ещё более недосягаемым, будто вещь сама по себе хранила в себе чужую силу. — Вот и благодарственная от вождя, — фыркнул Джон, все еще печально, но уже с ноткой умиротворения. Они как минимум помогли забытому богом народу избавиться от «проклятия», которое годами отбирало у них самое ценное — близких и родных. Проклятия, что в итоге оказалось чьим-то больным желанием контролировать всё и всех. И у этого чудовища нашлись средства на свою манию. Сколько еще таких тайных желаний им предстоит раскрыть? И как долго теперь придется ломать себя и мир вокруг, чтобы заново всё отстроить? Эти вопросы застряли стальным грузом в груди. Глядя на Джона, что теперь по-домашнему трепал собаку за ухом, ответ пришел быстро: это либо никогда не закончится, либо продлится ещё очень-очень долго. И в глубине души Егор отдал бы всё, чтобы эти записи оказались пустышкой, а события в них — спектаклем. Чтобы не было никакого Линча, и необходимости в его работе тоже. Да, он бы потерял себя, не встретил бы Джона, и сейчас не стоял с этой глупой улыбкой, наблюдая, как тот чешет пузо Белки и странно косится в ответ, ведь пропустил мимо ушей уже третью попытку друга привлечь его внимание. — Эй, Земля вызывает мечтателя! — голос Джона пробился сквозь вату мыслей. Линч не ответил. Вместо этого он включил камеру. Светодиод загорелся тусклым красным глазком. Под ярким светом прожекторов огонёк выглядел слишком хрупким и уязвимым. Объектив поймал расслабленный силуэт Джона с собакой, на фоне заснеженных елей и одинокого прожектора, который слегка засвечивал композицию. Это не кадр для репортажа, не очередная страшная находка, а обычный маленький кусочек жизни. — Чего это ты?.. — донесся удивленный голос Джона. Камера сфокусировалась на его усталом, но уже точно не поникшем лице. — Для личного архива, — глухо отозвался Егор, стараясь, чтобы дрожь от боли не просочилась в голос. — Хочу сохранить это воспоминание.

«Невероятно ценное»

И даже наконечник, уже прорезавший перчатку и впившийся в ладонь, даже горячая кровь, стекающая к локтю, не испортят этот миг. Жгучая боль стала частью момента, напоминающая о реальности, этой тихой радости, на фоне пережитого и еще ожидающего их кошмара. Он сжал наконечник в кулаке, и боль вспыхнула ярче, заставив его улыбнуться уже по-настоящему, сквозь ту самую выстраданную правду. Джон, не дождавшись внятного ответа, пожал плечами и вернулся к игре с Белкой. Его смех, грубоватый и совсем не мелодичный, разносился по морозной округе, и этот звук казался Егору дороже всего на свете.