Без сантиментов

Жухрай шёл в ЧК с плохим предчувствием, на самом деле это предчувствие было почти всегда, буквально ни разу еще не было такого, что за день не случалось чего-то ужасного, в чём обязательно нужно было его участие. Иногда Фёдору казалось, что наличие проблем стало настолько обыденным, что их отсутствие заставило бы сомневаться в достоверности данных или в собственном рассудке. Однако он не жаловался, работа важная, нужная, а ему с одной рукой можно было доверить только руководство. Не удивительно было, что дела появились раньше, чем он успел дойти до кабинета, это можно было считать традицией: как только Жухрай входит в парадные двери ЧК всем и каждому что-то от него нужно. Поезда не едут, солдаты гибнут, людей берут под арест — всё это давно стало чем-то типичным, как и понимание того, что с этим всем и многим другим необходимо разобраться сегодня, и, как бы парадоксально ни звучало, невозможно разобраться сегодня. Но так и на фронте часто казалось, вот уже враг совсем близко, численный перевес налицо, и дураку понятно — не выстоят, а ведь стояли, даже победителями возвращались. И тут выстоят. По пути в свой кабинет, между попытками не впрячься в другие дела раньше, чем разберется с основным, он поймал Риту. Это заметно облегчало задачу, хоть ее искать не придется. Устинович вообще была крайне ценным человеком, хорошим товарищем: трудолюбивая, упертая и идейная. Вот смотришь на то, как она с комсомольцами общается, и сердце радуется, такими вдохновлёнными юноши и девушки от нее уходили. И сама Рита за любую работу бралась, совсем о себе не думала и, на взгляд Жухрая, была примером истинного коммуниста. Так или иначе, когда он вместе с Ритой наконец-то дошел до дверей кабинета и услышал, что там заперся какой-то сумасшедший и ни в какую не хочет открывать, Федор почти не удивился: мало ли какие притензии к нему могли возникнуть у человека, это если не брать в расчёт, что человек мог иметь притензии не к нему лично, а к советской власти в целом. Но в кабинете были и весьма важные данные и ценные бумаги, поэтому что-то надо было решать, желательно поскорее, а то несчастный, молодой охранник сейчас то ли дверь проломит, то ли разрыдается от гнева и досады — он не так давно работал в ЧК и к таким неурядицам ещё был непривычен. Удивился Жухрай, когда дверь открыли раньше, чем он успел что-то сказать, Фёдор уж было подумал, что выламывать придется. Хотя дверь тяжёлая, дубовая — такую легко не выломить. Открывший дверь явно был военным. Старая шинель и шапка будёновца не давала усомниться в этом заключении. Фёдор вгляделся в лицо нежданного гостя и ему подумалось, что он все же сошёл с ума. Перед ним был Павка, Павка Корчагин из Шепетовки, где матрос провёл несколько месяцев. Он искренне привязался к бойкому юноше и после своего побега честно пытался узнать всё ли с ним хорошо, но куда уж там, в войну порой судьбу целого батальона выяснить не представлялось возможным, что и говорить про обычного паренька из маленького захваченного города, примечательного и полезного только наличием в нём железной дороги. — Фёдор, — с улыбкой произносит Павел. Его глаза сверкают неподдельной радостью, и Фёдор прекрасно понимает эту радость, потому что сам чувствует то же самое, просто словами выразить не может, да и не пытается, просто подходит к Корчагину. Павел хочет взять его за плечи, но натыкается на пустой рукав, и такое разочарование, наполовину с растерянностью появляется на лице, что Жухрай впервые по-настоящему сожалеет, что у него нет руки. В самом деле, он давно привык управляться только правой рукой. Себя он не жалел, это было бы глупо, ведь если так подумать, рука — ничтожно маленькая плата в обмен на равенство, за которое все они борются. Но, видя огорчение Павла, появляется даже желание извиниться за неоправданные надежды, желание, однако, быстро вытесняется здравым смыслом: — Только без сантиментов, — слова действуют, Фёдор наблюдает, как Корчагин перестает смотреть побитым щенком, даже улыбается снова. А потом взгляд цепляется за шрам над застывшим правым глазом Павла. Рука машинально тянется убрать будёновку, и сердце сжимается. Такой молодой, а война и для него не прошла бесследно, а этот мальчишка, хотя уж скорее юноша, ещё и улыбается так ласково: — Ты тоже без сантиментов.