1225

Щёлк. Щёлк. — Что ж, давай заново. Обод над головой поблёскивает ярко-синим. Моргается тяжело; глаза налитые усталостью. — Двенадцать двадцать пять, — тип в очках листает записи в бежевой папке и щёлкает ручкой, — двенадцать двадцать пять, как слышишь меня? — Двенадцать двадцать пять, — голос продирается из глотки глухой и безжизненный, отвечают будто все мышцы, все суставы, все кости разом, — вас слышу. — Двенадцать двадцать пять, доложите обстановку по миссии пятьдесят семь. — Миссия пятьдесят семь, — слова чеканятся будто сами. Он поставлен на автоответчик. Его порядковый номер — позывной к пробуждению и началу работы системы под названием его тело. Его перевозят в специальных суперпрочных сейфах, о стекло в которых можно с успехом разбить себе голову. Двенадцать двадцать пять видел, как другие так делали. Редко, правда. Очкастый не любит, когда двенадцать двадцать пять наблюдает смерть себе подобных: отворачивается, бормочет, теребит ухо и командует, чтоб сейф с заключённым в нём двенадцатью двадцать пять развернули к стене. Он — универсальный солдат. Превосходный снайпер, непревзойдённый мастер рукопашного боя. Он не сам это знает — просто видит, как чужие руки ломаются об него, как вылетают из суставов ноги и колени. Слышит крики боли. Они тише и истеричнее тех, что порой мечутся в пуленепробиваемых стенах камеры. Иногда двенадцать двадцать пять хочет, чтоб они были и звуконепроницаемыми. Таких, как он, по крайней мере ещё десять. У них камеры расположены рядом, им еду приносят в одно и то же время, их инструктируют одинаково, одевают одинаково и одинаково нещадно колотят. Колют препараты, наблюдают за реакциями, следят за каждым шагом. Они не близки друг другу. Они не общаются. Двенадцать двадцать пять называют «молчаливый утырок» или «немой карлик». Называют те, кто обслуживает, упаковывает в одежду, пичкает едой и веществами, вывозит на закрытые выставки и задания, тренирует до потери сознания. Двенадцать двадцать пять все же чуточку более человечный, чем его соседи. Возможно, потому, что он попал сюда раньше всех. Возможно, думает иногда он, бесцельно глядя в пломбированную серой плитой стену, тогда эти, кураторы, использовали менее эффективные способы обесчеловечивания. По крайней мере, двенадцать двадцать пять помнит, что он человек. Это смешное и ничтожно маленькое знание, но оно очень дорогое. Потому что ни очкастый, ни его приспешники ни разу не назвали двенадцать двадцать пять человеком. Они никого из десяти не называли человеком, ни разу. Двенадцать двадцать пять достаточно наблюдателен. И достаточно сообразителен, чтоб помалкивать. Пока что не изобрели приборы для чтения мыслей, а значит, крохи свободы всё же остались в руках двенадцати двадцати пяти, который не помнит своего настоящего имени, но помнит, что оно у него было. У него остались мимолётные ощущения, одно из которых — ощущение тех букв, которыми его называли раньше. Раньше, до камеры, белых пятен боли, монотонного писка приборов и препарирующего жадного взгляда из-за очков. Очкастый выглядит не так, как они. Он одет в светло-коричневый пиджак, жилет, рубашку, брюки, на ногах ботинки с лакированными носами, он вертит в пальцах шариковую ручку и держит под мышкой планшет с личным делом. У всей десятки есть личные дела. Очкастый работает не один: помимо солдат в тяжёлых берцах с каменными масками вместо лиц и душ его сопровождают разной толщины мужчины, иногда — парень помладше двенадцати двадцать пять. Парень курит отвратительные сигареты и таращится на камеры с неприязнью. Двенадцать двадцать пять платит тем же взглядом. Вопреки молчаливости и равнодушному выражению лица, которое иногда слабо проступает в отражении пуленепробиваемого стекла, двенадцать двадцать пять не обморожен душой, как некоторые, и не ко всем относится одинаково. Есть, например, другой пацан. Он не курит, и пахнет от него только пацанским юным телом и мылом. Иногда его приводили для снятия мерок. У двенадцать двадцать пять не самая выдающаяся фигура, а броню шьют индивидуально для каждого. У этого пацана удивительного цвета карие глаза. Хотя, честно говоря, самое удивительное, что они кажутся двенадцать двадцать пять знакомыми. Пацан подолгу смотрит ему в глаза — этого никто не делает. На живом лице пацана читается сожаление, и у двенадцати двадцати пяти теплеет под синей форменной робой, которая висит на плечах. Оказывается, думает двенадцать двадцать пять, оставшись в одиночестве, есть ещё чему теплеть. Они с пацаном не перекинулись и словом, но сшитая форма сидит отлично, как влитая, и двенадцать двадцать пять комфортно в ней. Её удобно носить, она нигде не жмёт, а самое главное, она сделана руками человека, которому не плевать на безымянного двенадцать двадцать пять. Форму шьют главным образом для заданий; она незаметная, удобная как для обороны, так и для атаки, снабжена противоударными щитками и множеством карманов для ножей и запасных магазинов. Есть и ещё одно применение: в форме их десятку вывозят на выставки. Вывозят в сейфах, долго трясут по дороге, потом транспортируют по очень хорошо освещённым коридорам в сопровождении не менее дюжины вооруженных до зубов солдат и наконец доставляют в огромное крытое помещение, размером с самый большой полигон для тренировочных боёв. Каждого распределяют в специальные прозрачные кабинки, похожие на цилиндрические капсулы, завинченные сверху и снизу. В них можно сделать три-четыре шага в любую сторону, развернуться, сесть, но не лечь; ложиться нельзя и оставаться в одной позе дольше пяти минут тоже. Капсулы снабжены невидимой вентиляцией, также в нижней крышке есть внешнее отверстие. Им пользуются посетители: кладут туда предмет, нажимают кнопку, и внешняя крышка закрывается, а в полу капсулы открывается, давая находящемуся внутри доступ к предмету. За все выставки двенадцать двадцать пять предлагали пять разнокалиберных пистолетов, заточки, финки, бабочки, фотоаппарат, наручники и три дилдо. Он не знал, что хотели увидеть посетители, вероятно, шоу. Вероятно, они думали, что двенадцать двадцать пять непроходимо тупой и не знает, чего иногда требует его тело. Один-единственный раз двенадцать двадцать пять был обескуражен. Посетитель сделал шаг вперёд, положил что-то, нажал на кнопку. Крышка в полу с тихим жужжанием поехала вбок, двенадцать двадцать пять обернулся и увидел конфету. Конфету. Это был обыкновенный леденец без обёртки, из тех, что можно найти в любой точке мира. Он лежал на небольшой белой салфетке и был насыщенно красного цвета. Двенадцать двадцать пять взял его и поискал глазами преподнёсшего столь неподходящую вещь. И замер. Посетитель оказался плечистым, светловолосым молодым мужчиной с открытым, красивым лицом. Он, казалось, был готов расплыться в улыбке, но сдерживался, будто не зная, будет ли она уместна. Его пронзительно, ослепительно голубые глаза со спокойным интересом наблюдали за двенадцатью двадцатью пятью, который моргнул и положил, помедлив, конфету в рот. Химический вкус малины ещё долго катался по языку; он не сошёл даже после отбоя, когда лампы в общем коридоре приглушались, и каждый мнимо оставался наедине с собой. В такие моменты двенадцать двадцать пять обычно удовлетворял себя рукой, удобно лёжа на спине и прикрыв глаза. В этот раз он прижал свободную ладонь ко рту, был твёрже обычного и излился чуть больше. Вкус малины неуловимо поселился в камере, и она вдруг стала странно обжитой, как будто вместе с запахом в камере поселился кто-то; кто-то с внимательным спокойным лицом, спадающими на лоб светлыми волосами и в лёгкой куртке поверх кофты с высоким горлом. Двенадцать двадцать пять как будто перестал быть одиноким. Уши очкастого, которые он так любил трогать, уловили перемену в настроении ничем не примечательного внешне двенадцать двадцать пять. Так или иначе, этот бородатый тип с самой побудки утащил двенадцать двадцать пять на утомительную беседу, во время которой вытаскивал, как клещами, скупые «да» и «нет», щелкал ручкой, стучал карандашом по столу, неудовлетворённо хмыкал и бесконечно тёр свои многострадальные уши. Потом был приём пищи, потом медицинские процедуры, потом тренировка, опять процедуры, приём пищи, стрельба в тире, а потом вместо процедур двенадцать двадцать пять упихали в переносной сейф и скоренько повезли куда-то по длинным зелено-серым безликим коридорам. Покачиваясь в стеклянной клетушке, в которую помещался ровно от макушки до пяток, стиснутый со всех сторон ремнями и зажимами, двенадцать двадцать пять гадал, зачем так скоро понадобился своему очкастому мучителю, который вышагивал рядом с сейфом, хмурясь и одергивая рабочий белый халат. Сейф доставили в обширную, но пустую комнату и оставили чуть левее центра. Через несколько минут встроенные в стену ворота разъехались, и в комнату въехал другой сейф, также сопровождаемый солдатами. Вместо очкастого в халате была девушка с длинными спутанными черными волосами. Внутри сейфа — тоже девушка, тоже с чёрными волосами, но покороче. Её взгляд безжизненно скользнул по двенадцать двадцать пять и расфокусировался. — Ноль-два десять? — спросил очкастый. Сопровождающая кивнула, и он оживился: — Результаты днк? Девушка не торопясь вынула из планшета папку, раскрыла её и вынула исписанные листы. — По вот этой и этой спиралям наблюдается почти полное сходство. — Генетика… В груди двенадцать двадцать пять зародилось смутное волнение, которому не было объяснения. Он бегло оглядел помещение и снова опустил голову. Ему захотелось, чтоб сердобольный парень был сейчас рядом. — …уникальные модели, — трещал тем временем очкастый, — способности, превышающие человеческие по ряду показателей, вот статистика, взгляните… между тем, использование сыворотки крайне мало. — Ничего не получится, — непробиваемо равнодушно покачала головой коллега очкастого, — абсолютно нейтральный эмоциональный фон без малейших всплесков, психическая невосприимчивость, замедление гормонального развития… — она порылась в папке, пока очкастый стоял, поглаживая короткую бороду, — Вот, пожалуйста, задержка цикла… — Ничего не получится? — вкрадчиво переспросил очкастый и вынул из кармана портативную рацию, — Ввозите, — попросил он кого-то с ядовитой вежливостью. Ворота, через которые ввезли двенадцать двадцать пять, разверзлись, пропуская третий сейф. Заключённый в нём волновался. Нет, он бесновался. Двенадцать двадцать пять на секунду оглох от яростных нечленораздельных воплей и впал в недопустимую обескураженность. Ему не доводилось ранее видеть настолько бешеного огня в глазах сокамерников, и слом шаблона больно ударил по нервам. Сопровождающий белый халат был похож на бочонок; он катился рядом с сейфом, который мелко трясся от ударов, снаружи слышимых глухо, как сквозь толщу воды, краснея от скорости и вытирая лицо воротником халата. Трое солдат держали сейф на прицеле. — Род, скотина, убью-ю! — выл заключённый, сложенный переносным сейфом вдвое; его морщинистое, но полное энергии лицо искажалось от гнева и брызгало слюной, — упырь заплывший, придушу, как жабу придушу! — Вот! Вот! — почему-то очень радостно воскликнул очкастый, раскрывая руки в сторону рода с подопечным. Девушка убрала планшет за спину и вопросительно склонила голову набок. — Один, м-м, раз превысили уровень допустимого насилия, — пробормотал Род, обмахиваясь своим планшетом, — один раз — и сколько… — Сколько ярости, сколько гнева! — в восторге продолжил за него куратор двенадцати двадцати пяти, сняв в волнении очки и водрузив обратно на нос, — Он ведь разорвёт вас, род, стоит приоткрыть сейф во-от на такую щёлочку, — очкастый на пальцах показал, насколько маленькая щёлочка может стать причиной смерти рода. Род побледнел и отмахнулся. — Вы утверждаете, что ваш подопечный, — закрыв глаза и покачиваясь с носка на пятку, начала девушка, — Как его, кстати? — Ноль-два ноль-четыре. — Ноль-два ноль-четыре, — повторила она, — Изначально вёл себя так же, как и ноль-два десять, то есть, совершенно пассивно? — Именно так. — Но после некоторого акта в нём произошли разительные перемены? — Совершенно верно. — В числе которых повышение возбудимости, острые реакции, нестабильное поведение, повышение боеспособности, наблюдательности и появление целеориентированности? — Вы абсолютно правы. — А на основе данных, приведенных вам ранее, и внешних сходств, — тут влез в разговор очкастый, обобщающе махнув на сейфы с двенадцать двадцать пять и ноль-два десять рукой, — прошу утвердить сделанный мной вывод и одобрить участие вашей подопечной в моём эксперименте. — Какой вывод? О существовании этой, как её, — девушка пощёлкала пальцами. — Аккерсвязи, — подсказал Род. — Аккерсвязи, точно. Откуда название такое выкопали? — По названию аккер-гена, — отмахнулся очкастый, — Ещё раз повторяю: эта связь существует, и её немедленно нужно исследовать. Наблюдайте ноль-два ноль-четыре. Буйство названного субъекта тем временем не собиралось утихать. Род косился с опаской, но сейф смонтировали на славу. — Ладно, обговорим на конференции, — поглазев сначала на него, потом на ноль-два десять, пожала плечами девушка, — это что, и из вашего утырка может получиться подобная истеричка? «Подобная истеричка» — жужжало в голове, даже когда двенадцать двадцать пять был отвезён в свою камеру и освобождён от ремней. Спокойствие, впрочем, продлилось недолго: в камеру хозяйским шагом завалился очкастый в компании десяти солдат, уселся на принесённый ими стул, пока трое держали двенадцать двадцать пять на мушке, ещё трое стояли наизготовку, а остальные скопом навалились и, смяв слабое сопротивление, надели электропроводные напульсники и ошейник. Очкастый продемонстрировал пульт и откинулся на спинку. Солдаты расположились по периметру камеры, четверо дежурили снаружи. — Я показываю фотографии, ты читаешь имена вслух. Достаточно просто для тебя? Первая. Ближайший к двенадцати двадцати пяти солдат взял пачку фотографий, протянул верхнюю. Двенадцать двадцать пять увидел молодого человека с вытянутыми скулами, прищуренными светло-светло карими глазами, едва заметной бородкой и собранными в хвост слегка вьющимися пшенично-блондинистыми волосами. — Эрд Джин, — прочитал двенадцать двадцать пять и воззрился на очкастого, перекинувшего ногу через ногу и приставившего ко рту кулак с видом человека, которого хотят очень примитивно надурить. — Дальше, — бросил он. Мужчина постарше, скулы широкие, глаза серо-зеленые, растительность на лице более обильная, светло-русые волосы распущены. — Майк Захариус. — Дальше. Прилизанные назад волосы неопределённо светлого цвета, большие карие-зеленые глаза, нахмуренные брови, широкий лоб. — Порко Гальярд. — Дальше. Длинные платиново-желтые волосы, светло-зелёные глаза, слащаво-приветливая улыбка, край воротника и бабочки. Двенадцать двадцать пять нахмурился, этот человек ему не понравился. — Вилли Тайбар. Очкастый подался вперёд резко, рефлексы двенадцать двадцать пять сработали — он сжал кулаки. Слабый разряд тока заставил сжать их ещё сильнее. — Дальше, — очкастый требовательно протянул руку, прищурился на вилли и сунул фотографию во внутренний карман халата. Курносый мальчишка-одуванчик с большущими голубыми глазами. Двенадцать двадцать пять сглотнул. — Армин Арлерт. — Та-ак?! — очкастый рванул вперёд, почти вырвал фотографию, и по его лицу расползлась торжествующая усмешка. Он посмотрел на двенадцать двадцать пять с таким превосходством, что кулаки невольно зачесались. — Армин Арлерт, — проговорил в задумчивости и нараспев очкастый на пороге, уже покидая камеру, — Армин Арлерт, хо-хо… И он удалился, насвистывая. Свет погасили. Двенадцать двадцать пять рухнул на койку, сжимая зубы до скрипа. Едва уловимый запах малины был безвозвратно перебит запахом солдатского тела, кожи берц и отвратительным духом медикаментов с белого халата. Аккерсвязь, настойчиво вертелось в голове перед тем, как её наполнила вата сна, аккерсвязь. Само слово двенадцать двадцать пять слышал впервые, но оно было как будто знакомым. Наполовину, что ли, знакомым.

•••

Следующий раз, когда двенадцать двадцать пять увидел ноль-два десять, был последним. Через несколько дней его сняли с тренировки, раздели до безлико-бежевых трусов, снова погрузили в переносной сейф, и они разминулись в коридоре. Он с трудом её узнал: она неистово рвалась из ремней, на которых раньше безвольно висела, осыпала проклятиями свою сопровождающую, фингер, вопила дурным голосом и всё повторяла как мантру «эренэренэренэренэренэренэрен». Двенадцать двадцать пять она не заметила. — Видал? — самодовольно поднял бровь в его сторону очкастый. Фингер на ходу кивнула им, но с гораздо большим почтением, чем в прошлую встречу; очкастый ответил покровительственно-прохладным кивком. Двенадцать двадцать пять содрогнулся. — Скоро и с тобой такое будет. Сейф вкатили в приёмную, и пульс двенадцати двадцати пяти участился. Первое чёткое воспоминание — эта приёмная. Отсюда его выволокли за ноги, как падаль, избитого током, остолбеневшего от жестокости, крови и воплей тех, кого мучили на соседних креслах. Тогда его бросили в тележку, даже не привязывая, довезли нагого до камеры и оставили на койке в забытьи, похожем на бред. — Ну-ну, не волнуйся, — очкастый крутился рядом, пока стойку, к которой был пристёгнут двенадцать двадцать пять, вынимали из сейфа, — на сей раз не будем делать тебе лучевую коррекцию зрения. Будь собой, — он хохотнул и похлопал подопечного по щеке, потом сгрёб за обе и добавил гулким, ледяным голосом: — Попробуешь выкинуть что-нибудь, сделаем из вас дуршлаги, понял? Двенадцать двадцать пять ничего не понял, особенно почему о нём говорят во множественном числе, но кивнул. На него нацепили напульсники, ошейник и несколько датчиков: два на животе, один на предплечье, один под левой грудиной и ещё один почти в самом паху. Очкастый тщательно проверил все и отсалютовал двумя пальцами. Стойку покатили в небольшое помещение без окон, с полупрозрачными стенами, равномерно освещёнными диодами снаружи. Находящийся внутри оказывался словно внутри жемчужины; ни углов, ни предметов, только крохотные чёрные глазки камер. Двенадцать двадцать пять протестующе дёрнулся. Зажимы на стойке щёлкнули и с механическим вздохом разжали хватку. Он спустился на пол, потёр запястья и огляделся. Никого, ничего, только попискивание ошейника и собственные дыхание и сердцебиение. — Внимание, — раздался отовсюду голос очкастого, — До запуска аккерсвязи три, два, один! В другом конце помещения зажужжало, часть стены ушла, пропуская человеческую фигуру, и тут же встала на место. Двенадцать двадцать пять взглянул, и все слова очкастого вылетели из головы. На него смотрел, мягко улыбаясь краешками губ, тот чудаковатый посетитель. На нём, как и на двенадцать двадцать пять, из одежды было только бельё. — Назовись, — потребовал двенадцать двадцать пять. Произносить слова не по приказу, а по собственному желанию оказалось удивительно сложно. — Ты помнишь, как меня зовут? — осторожно поинтересовался посетитель, склоняя голову вперёд. Двенадцать двадцать пять нахмурился: что-то до ужаса знакомое было в этом жесте. Где-то он его уже видел. В той жизни, до ужасной приёмной. Двенадцать двадцать пять приоткрыл губы, но тут заметил в ухе посетителя телесного цвета горошину. Наушник. Ему диктуют, что говорить. По жилам разлилась неожиданно жгучая досада, двенадцать двадцать пять даже отступил на шаг. Голова ноюще закружилась, и он, морщась, потёр висок. Он не привык испытывать настолько сильные эмоции, хотя смутно догадывался, что не не привык, а отвык. Посетитель остался на месте. Вблизи, не через стекло, оттенок его голубых глаз оказался ещё чище и светлее. Он взирал на двенадцать двадцать пять сверху вниз, и эта позиция одновременно причиняла дискомфорт и влекла; словно так и должно быть. Двенадцать двадцать пять прикрыл глаза. Одно из воспоминаний, за которое он держался всё это время, его бесценное сокровище — открытое лицо с твёрдым взглядом ясных голубых глаз. Он не помнил имени, но помнил очень смутно, что этот человек имел отношение к его судьбе. Стоящий напротив человек был потрясающе похож на это воспоминание. — Леви. Двенадцать двадцать пять замер, как током пораженный. — Что? — хрипло прошептал он. — Леви, — повторили приятно крупные, плавно очерчённые губы с родинкой у правого уголка. Под затылком словно уронили водородную бомбу — по ушам пошла звуковая волна; от давления их заломило. Двенадцать двадцать пять скрючился, зажимая голову ладонями, оскалил зубы. Он физически ощущал, как из глубин умершей, замёрзшей памяти безжалостно продираются воспоминания. Их вытравили из существа двенадцати двадцати пяти током, болью и медикаментами, и сейчас какой-то смазливый хрен одним словом причиняет ему страшные мучения. В следующий миг двенадцать двадцать пять вжимал посетителя в пол, стиснув мёртвой хваткой его беззащитное горло. — Не пускайте ток! — возвысил голос этот чудик и тут же придушенно закряхтел, — Леви, чш-ш, успокойся, всё хорошо. — Какой. К черту. Леви, — процедил двенадцать двадцать пять, холодея внутри себя. Он чувствовал себя чёртовым яйцом, из которого вылуплялся птенец. — Совсем не помнишь? — терпеливо удивился мужчина, — я Эрвин. Неужели… — Эрвин, — вылетело из двенадцати двадцати пяти раньше, чем он успел себя оборвать. Эрвин. Он почти услышал стеклянный звон внутри черепа. Отшатнулся, шагнул назад, всё ещё сгорбленный, неуверенно взялся за голову. Вот оно как, когда разбиваешь голову о стекло сейфа, пронеслась последняя спокойная и сформированная мысль. Двенадцать двадцать пять сложился пополам и исторг такой вопль, что назвавший себя Эрвином в испуге зажал уши. Леви. Его зовут Леви. Ну конечно, Леви, никак иначе. Леви аккерман, вот почему слово аккерсвязь так действовало на нервы. Леви поднял на Эрвина налитые кровью глаза, и мозг словно проткнули раскалённой иглой. Эрвин! — кричало что-то невидимое в его воспоминаниях. Эрвин! — бесконечно звало, умоляло, приказывало, просило, ревело, рвало, шептало, пугало, успокаивало, смеялось, рыдало… Эрвин. ЭрвинЭрвинЭрвинЭрвинЭрвинЭрвин. Леви не сразу осознал, что безостановочный поток склеившихся звуков льётся из его открытого в судороге рта. — Что ты наделал? — выплюнул он, трясясь на полу, как припадочный. Эрвин смотрел на него беспомощно и испуганно. А ещё он лгал. Лгали его ясные голубые глаза, на дне которых плескалось что-то совсем не похожее ни на панику, ни на беспомощность. Наушник поблёскивал, как граната. Удар тока пришёлся как нельзя некстати. Леви изогнулся от спазма. — Уходи, — выдавил он, задыхаясь, — уходи сейчас же, или я убью тебя. Между белыми вспышками боли он мельком увидел обнажённую спину и короткие взгляды через плечо.

•••

Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Двенадцать двадцать пять. Двенадцать двадцать пять, как слышишь? — взывал ненавистный голос. Голову подпирала спинка кресла, над глазами нависал обод с мерзкой подсветкой. — Меня зовут Леви. — М? — Меня, — Леви открыл глаза, вперился в очкастого открыто и с ненавистью, — зовут. Леви. — Очень хорошо, — стёкла очков блеснули. Обод опустился и стиснул голову. Разряд прошил тело. — Двенадцать двадцать пять. Двенадцать двадцать пять, как слышишь? — Меня. Зовут. Леви. Разряд. — Меня. Зовут. Леви. Разряд. — Меня…

•••

Они снова за что-то на него взъелись. — Двенадцать двадцать пять, — позывной; нужно открыть глаза и отвечать. Но как же болит язык… — Двенадцать двадцать пять, слышишь? — Двенадцать двадцать пять… вас слышу. Голова гудела, боль пульсирующе отдавалась в висках и в сухожилиях горла. Двенадцать двадцать пять лежал без движения на полу своей камеры. Его приволокли под локти, бросили — и он не пошевелился с тех пор. Перед глазами плыли цветные круги, ввинченные в пол ножки кровати качались. Механическим голосом зажужжала дверь: кто-то вошёл. Двенадцать двадцать пять равнодушно уронил свинцовые веки. Его тронули неуверенные тёплые руки. Аккуратно взяли за плечо, переложили с бока на спину, убрали безжизненно лежащее на груди предплечье. Потом грудь, живот и бока попеременно почувствовали короткие прикосновения какой-то полоской. Его измеряли. Двенадцать двадцать пять с трудом приоткрыл глаза и в плывущем пятне узнал сердобольного парня. Что-то крошечное, похожее на горошину, упало на живот и тут же потеряло вес. Двенадцать двадцать пять моргнул; зрение худо-бедно сфокусировалось. Мальчишка отвернулся, растёр глаза рукавом. Мысли в измученной голове двенадцать двадцать пять инстинктивно сошлись, но сознание потухло раньше, чем он успел это осознать.

•••

После экзекуции прошло несколько дней. Из регулярных осмотров и торжествующего вида очкастого двенадцать двадцать пять не сразу сложил вывод, что, вероятно, ему дали миссию высшего уровня и он справился, но нарушил инструкцию в самый ответственный момент. Это объяснение устраивало. Двенадцать двадцать пять часто проваливался в забытьё, но постепенно восстанавливался. Его тело имело способность очень скоро забывать даже серьёзные ранения. Сознание — и самосознание — восстанавливались труднее. Привычный зуд второстепенных мыслей двенадцать двадцать пять ощутил только на пятый день после «коррекции зрения», как называл процедуру очкастый. Единственное, что смущало — он не мог вспомнить деталей миссии, даже инструктажа. Вместо этого неверная память зачем-то подкидывала коридоры, заключённых с девиантным поведением и непонятное слово, заканчивающееся на -связь.

•••

Когда двери отъехали в сторону, двенадцать двадцать пять уже бодрствовал. Они отошли за сорок секунд. Никто из тех, кто мог прийти, не открывал двери так долго. За стеклом оказался знакомый мальчишка. Он делал странные знаки пальцами возле губ. Двенадцать двадцать пять моргнул. Его камера была оснащена системой охраны и, технически, сам он ничего не мог поделать с вторжением. Вслед за мальчишкой в камеру скользнула вторая фигура, в форме механика, выше и плечистее. От её вида кольнуло. Двенадцать двадцать пять прищурился и медленно сел на койке. — Я не причиню боль, если назову тебя по имени? — шёпотом спросил гость. Двенадцать двадцать пять заторможенно покачал головой. Сюрреалистичность ситуации дезориентировала. Поведение посетителей не вязалось ни с одним протоколом взаимодействия. Возможно, двенадцать двадцать пять галлюцинировал. Гость подошёл ближе. Присел на корточки перед койкой, снял капюшон. Сомнений не осталось, он точно не был механиком. Его чистые светлые глаза преломляли свет из коридорных диодов. Он протянул руку и осторожно взял чужую ладонь. — Я… не помню… своего имени… — зачем-то проговорил двенадцать двадцать пять, не решив до конца, отдёрнуть ладонь или оставить. Пока действия незнакомца не причиняли дискомфорта. Он тяжело уткнулся в его ладонь лбом, и двенадцать двадцать пять ощутил горячую влагу между пальцев. — Прости меня, родной, — различил он между тяжёлыми вдохами, словно на лёгких у незваного гостя висели свинцовые обручи, — я так виноват перед тобой, всё, что они с тобой сделали… Двенадцать двадцать пять молчал. В галлюцинации его же вряд ли накажут за бездействие, если ни в одном протоколе не прописано, что нужно делать? — Родной мой, душа моя… — странный посетитель с беспомощной лаской прижал свою ладонь к чужой щеке так безбоязненно, словно вовсе ей не дорожил. — Имя… — поддаваясь очарованию галлюцинации, прошелестел двенадцать двадцать пять. Ему вдруг стало очень горько от вида чужих слёз, остро захотелось, чтоб их не было. — Леви. Тебя зовут Леви. — Нет… ты… — Я? — с удивлением приподнял брови гость, — Эрвин. Эрвин. Это имя почему-то хорошо ложилось на туманный облик из далёкого-далёкого прошлого, неразличимо спутанного с короткими снами и малочисленными домыслами. Было бы очень здорово, если этот облик действительно носил название Эрвин. Такое красивое и такое горькое слово. — Пора, мистер Смит, — шепнул из коридора мальчишка, и двенадцать двадцать пять снова увидел его лицо и честные, живые глаза. Увидел — и почувствовал умиротворение, которого не чувствовал никогда. — Спи, родной, — прошептал Эрвин, прижимаясь к его пальцам губами, — Я вернусь. Вернусь, слышишь? Всё будет хорошо. Двенадцать двадцать пять сонно кивнул. Этот голос ему нравился гораздо больше голоса очкастого.

• ✤ •

— Привет отделу технического обслуживания! Жан подскочил и прижал ладонь к груди. Он с самого утра был как на иголках, а тут Магнолия со своими внезапными восклицаниями и как назло из-за угла. — Где Смит? — Мне бы кто сказал, — пожала плечами Магнолия, застёгивая ремни бронежилета на плечах. С лестницы донеслись шаги, и в комнату, чеканя шаг, вошла Карвен. Жан знал только, что она тоже с ними и служит где-то в охране «Либерио» на высоком уровне. Она опустила на стол рядом с Изабель увесистый рюкзак, упала в кресло и стянула перчатки. — Смит исчез с радаров, — сообщила она, выуживая из поясной сумки сэндвич, — просил передать, чтоб к трём часам всё было готово. — Сделаем, — с улыбкой кивнула Изабель, проверяя шлем. — Зоэ отписалась? — Да, она на месте, ждёт отмашки. Бернер и Рал с ней. Их задача — прикрытие с верхних точек. Жан сунул руки в карманы и покачался на пятках. — Лицо попроще, — прищурилась на него Карвен и указала на рюкзак, — бери сэндвич, термос и сиди, не отсвечивай. Времени до операции навалом, но не вздумай расслабляться. — И телевизор включи, — попросила Изабель, придирчиво осматривая дуло винтовки. По ящику напряжённым и быстрым тоном расписывали передвижение митингов по главной площади. — И всё это в каких-то десяти километрах отсюда, — ткнула упаковкой в экран Траут. Жан отхлебнул горячего чая и рискнул задать вопрос: — А ты — почему? — Я почему? — усмехнулась Траут и хрустнула шеей, — да, моё участие кажется странным, я занимаю в этом чёртовом «Либерио» не последнее место… Скажем, у меня личная обида. — Кенни, — объяснила Изабель, не отрываясь от оружия и экипировки, — они сместили его с должности и сделали подопытным. После всего, что они делают… Под пальцами Изабель скрипнул приклад. — Мы не оставим им шанса, — спокойным голосом профессионального убийцы закончила Траут, стряхивая крошки с ладоней. Таким голосом Эрвин отдавал приказы, когда вышел из камеры Леви. У Жана по спине бегали холодные мурашки, но, присягнув командору Смиту далёкие пять лет назад, когда разведка ещё существовала, он не собирался отступаться. Изабель закончила с приготовлениями и, забросив сумку за спину, наклонилась, чтоб быстро чмокнуть Траут в губы: — Не скучай, золотце, и не смей получить хоть царапину в этой чёртовой заварушке. Мы вытащим брата и ломанёмся куда глаза глядят. — Обещаю, — негромко поклялась Траут, глядя ей в глаза. — Au revoir, tout-petit, — Изабель растрепала Жану чёлку и, надвинув на глаза козырёк кепки, бесшумно выскользнула на лестницу. — О, пошло-поехало, — усмехнулась чуть погодя Траут, прибавляя звук. Судя по эфиру, митингующие осадили здание правительства. Вопли требований сливались в один сплошной гул, люди потрясали плакатами и транспарантами. Кто-то бросил светодымовую шашку, и суматоха охватила площадь. — Oh mon dieu, — Жан отставил термос на пол и придвинулся к экрану, — там Эрвин! На кузове камаза перед закрытыми дверями здания правительства возвышалась фигура в белом. Ветер трепал светлые волосы и разносил громогласные призывы, бросая их в толпу, как семена. — Полтретьего, tout-petit, — сурово оборвала Траут и поднялась из кресла, — Собирайся. Пошло веселье.

• ✤ •

Когда Жан, затянутый в безликую военную форму, бок о бок с Карвен, Фарланом, Нифой и Гюнтером ворвался в правое крыло гигантского комплекса «Либерио», он уже понял, что и сам митинг, и убийство его главы было использовано Смитом как прикрытие. Вокруг трещали выстрелы и грохотали взрывы. Йегеры отдали неплохие деньги для защиты своей корпорации, но Смит отравил её изнутри; влез, источил, как червь, пустил корни всюду, куда дотянулся. В каждом отделе у него был свой человек. И гигантская машина, годами ставящая опыты над людьми в рамках проекта «Дети Имир», застопорила ход и оказалась бессильной перед человеческим гневом. — Назад, — скомандовал Гюнтер, когда они нашли Эрвина. На нём не было живого и чистого места, он словно вышел из-под кровавого дождя. Он прижимал к груди худое бессознательное тело, и его глаза горели лихорадочным огнём. — Квадрат e-95 перекрыт, — бодрым голосом отчиталась на общий канал Зоэ, — Расчётное прибытие федеральных войск три часа двадцать минут! — Пакуемся по машинам в квадрате s-33, — распорядилась Карвен, — Группы Зоэ и Магнолии на квадрат e-92. — И да поможет нам seigneur dieu, — еле слышно выдохнул Жан, зорко осматриваясь и не отнимая щеки от приклада.

• ✤ •

— Локальный бунт был подавлен силами федеральных войск, об этом сообщает военный кабинет и главнокомандующий Закклай, — вещало с торпеды радио. За рулём дымил Захариус, рядом с ним, выставив в окно локоть, сидела Ханджи. В бронированной малышке место нашлось всем; через час езды очнулся Леви, узнал Эрвина и снова отключился. Смит не отходил от него ни на минуту, согласился только выпить воды и вытереть лицо и руки. — Ну, вот и всё, tout-petit, — рядом с Жаном на сидение прыгнула Магнолия. Её волосы ещё не высохли после быстрого душа, и она промокала шею и лицо полотенцем. — И куда теперь? — поинтересовался он, задрав бровь. Хорохорился; у него ещё дрожали руки. — На кудыкину гору, — рассмеялась Магнолия, — правда, mon cœur?