Une vie d'amour

1992 В этом году осень как-то быстро вступила в свои права. Всë вокруг было серо и уныло, и невозможно было радоваться жизни, глядя на эту бесконечную хмарь. Дан практически физически ощущал, как давит на него это низкое октябрьское небо, словно его сложили в портфель вместе с учебниками... Может быть, сказывалось и общее настроение в семье. Мама в последнее время стала реже улыбаться, а вчера и вовсе собрала своих детей, Дана и Санду, чтобы поговорить – рассказывала, что сейчас им, может быть, не очень просто будет, но надо потерпеть, что, возможно, скоро придëтся переехать в другое место. Дан тогда вспылил: заорал, что пусть они едут на все четыре стороны, а он останется в Кишинëве и ни за что никуда не поедет. Сегодня ему было стыдно за свой срыв, но он не хотел это признавать. Тем более, что в глубине души он понимал, почему мама так говорит. Он видел, как ветшают здания, пустеют и так не ломившиеся от товаров полки в магазинах, как появляются странные талоны вместо денег (сам он ими никогда не пользовался, но видел, как при нëм расплачивались люди), как на витринах начинают мелькать непривычные штуки с незнакомыми названиями, удлинняются очереди и вдоль дорог образуются стихийные рынки, а по новостям всë чаще передают про каких-то разбойников, которые приходят в дома к богатым людям. Дан иногда боялся, что и за его отцом так придут... Наверное, мама была права – и им вправду нужно уехать. Дан даже не очень понимал, почему эти разговоры вызывали в его душé такую бурю протеста – у него ведь в школе даже толком не имелось друзей, а уж понравиться какой-то девочке у него и вовсе шансов не было. Ещë были живы постыдные воспоминания о том, как год назад он конкурировал за внимание красавицы с другим парнем из параллельного класса и умудрился распластаться на полу прямо на глазах у неë! Дана передëргивало каждый раз, когда он прокручивал в голове эту сцену – и, казалось, когда он начинал об этом думать, все вокруг оборачивались и смотрели на него с усмешкой или упрëком. Да, лучше было не размышлять об этом в транспорте, окружëнном людьми... Дан вздохнул. Троллейбус, покачиваясь, катился с треском и лязгом, и казалось, он может развалиться прямо сейчас, во время движения, такой же шаткий и хрупкий, как и вся жизнь Дана. В самом деле, продолжал рассуждать Дан, почему он так боялся переезда?.. Может быть, потому что знал, что и на новом месте у него не будет приятелей, что его снова ждут насмешки и косые взгляды? Дан понимал, что это объективно так. За что с ним дружить? Он не был крутым парнем, он проводил бóльшую часть времени в своëм мире, мире фантазий, который рьяно оберегал от постороннего вторжения. Он играл на гитаре и аккордеоне, писал стихи и в школьных коридорах носил с собой, как оберег, пухлую, исписанную стихами, тетрадь. А девочкам и вовсе он был неинтересен. Многие его одноклассники уже ходили за руку с миловидными подружками, и Дан тихо им завидовал, понимая, что вряд ли какая-нибудь симпатяжка захочет оказаться на школьном вечере в компании высоченного, длинного, тощего, нескладного и лопоухого парня, с угловатыми движениями, задумчивыми глазами и причëской пуделя. Изменится место, изменятся люди... А жизнь Дана никак не поменяется. И всë же... Он был очень привязан к Кишинëву. Он любил этот скромный город и сердцем чуял, что именно здесь с ним должно произойти что-то светлое, очень важное, может, даже, великое... Дан страшился это пропустить. И корил себя за эту сопливую сентиментальность. Мальчики не должны быть мечтателями. Мальчики – завоеватели, мальчики – уверенные в себе, сильные, они должны быть спортсменами, руководителями, изобретателями, а не грустить по неоформленным грëзам и несбыточным мечтам! А он верил в судьбу и не хотел уезжать оттуда, где ему плохо, где семье могло быть опасно оставаться – только потому, что его глупое сердце верило в какое-то непонятное чудо, которое должно произойти с ним именно в Кишинëве. Ну что за бред! Дан тряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, что бесконечно роились в его голове. Как бы ему хотелось выйти из этого мрачного, давящего состояния! Увидеть, услышать, почувствовать хоть какой-то луч света в тëмном царстве! Да хоть бы кусочек голубого неба, а не этой промозглой серости!.. Чтобы отвлечься, Дан принялся рассматривать пассажиров, и его взгляд привлëк мальчик лет девяти, сидевший вместе с девочкой в самом хвосте троллейбуса. Девочка была младше мальчика, но активно с ним болтала, и отчего-то напомнила Дану Санду – не внешне, но по манере поведения, хотя за шумом троллейбуса Дан и не слышал того, что она говорила; возможно, этот парнишка тоже был еë старшим братом. Он смотрел на то, как она егозилась и тараторила, и на лице его играла улыбка, такая лучезарная, такая искренняя, что у Дана невольно потеплело на душé. Он уже забыл, что это такое – вот так радоваться жизни, быть беззаботным и увереным в том, что дальше всë будет только лучше и лучше, но почему-то улыбка этого мальчика на несколько долгих секунд вернула Дана в это полузабытое состояние. А потом этот мальчик, словно почуяв чей-то любопытный взгляд на себе, поднял глаза и пристально посмотрел на Дана. Боже, какие у него были глаза! Цвета майского неба, столь яркие, так разительно отличавшиеся от разлитого в воздухе осенне-белëсого отчаяния, что Дан даже засомневался, что это была не иллюзия, а реальные глаза живого человека. Большие, сияющие, в обрамлении пушистых ресниц, они пронзали пространство трамвайного салона, как два ангела, посланника надежды. Дан ощущал себя так, будто мир услышал его внутренние стенания и вправду решил подарить ему эту незабываемо сияющую лазурь, чтобы перебить тоскливую серость вокруг. Хотелось подойти и познакомиться. Просто, чтобы его взгляд и его улыбка согревали Дана чуть дольше, но тут девочка дëрнула этого голубоглазого мальчика за рукав, троллейбус, покачнувшись, остановился на остановке, и дети выскочили на улицу под накрапывающий противный дождь. И Дан покатился дальше в одиночестве, но тугой узел в груди словно бы немного ослаб от бирюзового взора этого случайного мальчика. *** 1994 Дану казалось, что он впервые познал это чувство, которое боготворили в школьной литературе и с серьëзным видом проговаривали взрослые. Любовь. Он влюбился в прекрасную женщину, совершенно не смущаясь того, что она была маминой подругой. Ведь она была куда интереснее и красивее школьниц, а главное, в отличие от его одноклассниц, она была очень добра к нему: Дан не привык к такому вниманию от женщин, и теперь не мог перестать думать о еë ласковых руках, которые поглаживали его по плечам и голове, когда он жаловался, что в школе не понимают его увлечения музыкой. «Не переживай, Даник, – сказала она тогда. – Они ещë всë поймут, когда ты вырастешь и станешь знаменитым музыкантом!» Она согласилась послушать вальс, который он сочинил недавно и сыграл ей на аккордеоне, и похвалила его – впервые кто-то, кроме родителей, по-настоящему заинтересовался его творчеством! Дану это безумно льстило. Погожим летним днëм – благо, были каникулы – Дан хотел прогуляться, подышать свежим воздухом и написать какое-нибудь стихотворение о ней, этой прекрасной даме своего сердца, а может даже и песню. Он вышел во двор, вооружившись тетрадью, ручкой и старой гитарой на ремне, но собравшаяся во дворе компания школьников, многие из которых были его однокашниками, завидев Дана, начала улюлюкать и всячески мешала ему сосредоточиться на творчестве. Он гордо пытался игнорировать обидчиков, пока они висели на турниках и перекладинах для сушки белья, как макаки, но, когда они начали постепенно стекаться к одинокой качели, которую он занял, стало понятно, что здесь ему покоя не дадут, так что Дан решил ретироваться. Чтобы капитуляция не выглядела слишком уж позорной, он напоследок состроил презрительную гримасу и покинул двор, высоко вздëрнув подбородок, однако внутри всë равно растекалась горечь. Ноги несли Дана стихийно, куда-то вдаль, и даже было неважно – куда, лишь бы оказаться как можно дальше от надоедливых знакомых. Интуитивно ища укромное место, Дан, прошагав приличное расстояние по улицам родного Кишинëва, наобум свернул в какой-то незнакомый двор, на удачу оказавшийся почти пустым: только в песочнице сидела какая-то совсем малышка с бабушкой да на качелях качался мальчишка. Дан огляделся: единственная скамейка здесь была сломана хулиганами, судя по неприличным надписям на ней, так что последнее сидячее место оставалось на сдвоенных качелях рядом с местным мальчиком. Дан пригляделся: парнишка лет десяти, может, одиннадцати, увлечëнно раскачивался, и Дан не ощущал от него никакой опасности. За годы насмешек он научился на глаз распознавать потенциальных задир, и этот, вроде бы, не был похож на тех язв, что заполонили его двор, так что, помявшись ещë с полминуты в нерешительности, он всë же прошагал к качелям и, усевшись, уткнулся в свою драгоценную тетрадь. Несколько блаженных минут он провëл в мечтах о маминой подруге, старательно выводя строки, одну за одной, пока не осознал вдруг, что скрип соседней качели прекратился. Он удивлëнно поднял голову и обнаружил, что его сосед по качелям внимательно смотрит на него. – Привет, – сказал мальчик Дану. Дан нахмурился и промолчал, возвращаясь к творчеству, но теперь не мог уже сосредоточиться под любопытным взглядом. И отчего-то Дану казалось, что он уже встречался с этим мальчиком... Но где?.. Они ведь явно учились в разных школах. – Ты не с нашего двора? – не получив ответа на приветствие, мальчик, кажется, не смутился. – Я тебя тут не помню. Новенький?.. Недавно переехал? – Нет. Просто гуляю, – ответил Дан, надеясь, что это заставит его замолчать, но тот не унимался – А что ты делаешь? Домашку? Дан был готов захлопнуть тетрадь и уйти со двора, возможно, даже для верности фыркнув на свою очередную помеху для творчества, но, когда поднял голову вновь, вдруг столкнулся взглядом с небесно-голубыми глазами и вспомнил: когда-то они подарили ему надежду. Два с лишним года назад, в троллейбусе... Был ли это тот же мальчик? Дан не был уверен, но этот был таким же улыбчивым и светлым, так что Дану совершенно расхотелось наезжать на него. Более того, он не мог себе врать, что ему хотелось немного человеческого внимания, хоть каплю тепла после того бесконечного одиночества, что сопровождало его в школе. – Не домашку, – буркнул Дан, раздосадованный собственной бесхребетностью. Парнишка на соседней качели просиял так, будто Дан сказал ему что-то невероятно лестное, и его улыбка стала ещë шире, обнажая ровные крупные зубы и делая его лицо одновременно озорным и очень добрым. Кажется, на Дана ещë никто не смотрел с таким неподдельным интересом и даже уважением, и Дан невольно выпрямил спину, ощущая себя каким-то особенным и значимым для младшего. Он хотел быть значимым. Он желал быть наставником, чтобы к нему тянулись, чтобы его слушали. – Правильно! Нечего лето ещë на домашку тратить! Я вообще не понимаю, зачем на лето задавать что-то! – горячо поддержал Дана его внезапный знакомый. – Мы ведь и отдыхать как-то должны! Я бы вот вообще побольше отдыхал и поменьше учился, а ты?.. Что любишь делать, когда нет школы? Мальчик красноречиво осмотрел гитару за спиной Дана. – Я... Песни пишу. Дан постарался сказать это твëрдым голосом, несмотря на охвативший его мандраж. Зачем он признался? Его ведь снова обсмеют. Но голубые глаза не выражали насмешки – напротив, они округлились от восторга, когда до мальчика дошëл смысл сказанного. – Да ладно?! – воскликнул светлоглазик. – Чë, реально?! – Д-да... Дан не знал, как реагировать. Он совершенно не привык к такому искреннему восхищению... – А фанаты у тебя есть? – допытывался парнишка. – А где ты поëшь? И на гитаре умеешь играть? – Умею. Но я нигде не пою особо. Только дома иногда играю вот на гитаре и ещë на аккордеоне, – ответил Дан. Что-то тëплое поднималось изнутри, рассыпаясь приятными мурашками по плечам. Он представил, как у него и вправду однажды будут, как сказала его возлюбленная, фанаты, он будет знаменит и на своих обидчиков будет смотреть со сцены свысока и разговаривать через губу, празднуя свой триумф. – Ну изредка на школьных концертах... Мальчик присвистнул, не переставая солнечно улыбаться и буравить Дана своим бирюзовым взглядом. – Блин, ты такой клëвый! Я бы с удовольствием послушал... Может... Споëшь мне? – и его глаза стали прямо-таки умоляющими. У Дана затряслись руки. – Не буду я тебе петь, – резче, чем следовало, сказал он и встал с качелей, чтобы убраться отсюда. Отчего-то, внезапно, это обожание ранило его. А вдруг это тоже насмешка? Или, даже если сейчас этот незнакомый мальчик искренен – что, если ему не понравится песня Дана и тогда он всë равно будет издеваться над ним? Да и что он мог понимать, этот мальчик, он ведь ещë маленький! Дан сжал зубы: ему хуже горькой редьки надоело быть грушей для битья. Он просто хотел посидеть в тишине, неужели даже эта простая опция для него – роскошь? Почему никто не понимает его?.. Однако, он не успел сделать и пары шагов – новый знакомец нагнал его и мягко остановил, положив руку на плечо. – Прости! – воскликнул мальчик обеспокоенно. – Не хочешь ничего петь – не надо... Я не хотел тебя обидеть. – Все хотят меня обидеть, – процедил Дан. – И ты ничем не лучше... Их. Их всех. В лазурных омутах загорелось что-то, слишком похожее на сочувствие, и Дан страстно желал спрятаться от этого чересчур внимательного взгляда. – Тебя гнобят в школе, да? – с детской непосредственностью спросил парнишка. – За то, что ты песни сочиняешь? Вот уроды! Если бы ты учился в моëм лицее, я бы никогда не дал тебя в обиду, потому что нас там учат заступаться за всех! Дан понял, что не может сопротивляться этой странной, незаслуженной доброте. Он слишком долго просто хотел чувствовать себя нормальным, не изгоем, а быть интересным хоть кому-то, кроме маминой подруги! – Гнобят... – вздохнул Дан, хмурясь. – Обзывают «патлатым» и «букой»... – Они ничего не понимают! – горячо заверил его мальчишка. – Музыка – это круто! Я, например, обожаю ходить на концерты. Я бы тоже хотел быть музыкантом, как ты, и сам песни писать! – Правда?.. – беспомощно переспросил Дан. – Ага! Мальчик снова улыбнулся. – А если... Я спою тебе... Ты обещаешь не смеяться надо мной?.. – Клянусь! – мальчик потряс головой. – Но и ты пообещай мне кое-что! Дан хмыкнул. – И что же? – Что мы будем с тобой дружить! Лето длинное. Давай ты будешь каждый день приходить ко мне во двор? Мы будем играть и песни петь, и я как-нибудь из дома принесу карты... Сыграешь со мной в «дурака»? А потом я тебя познакомлю со своей сестрой! Это было больше, чем Дан мог воспринять. Он не мог поверить, что впервые кто-то хочет с ним дружить, вот так просто, слушать его песни, картëжничать и всячески проводить время, которое он мог бы провести с кем угодно другим. – Я... Постараюсь... – выдавил Дан. – Замëтано! – мальчик хлопнул его по плечу и направился обратно к качелям, готовый внимать песням. Дан вернулся домой как никогда окрылëнный, он хотел рассказать маме о том, что у него появился новый друг, настоящий друг, но она сидела в зале какая-то чересчур тихая и что-то сосредоточенно писала, так что Дан решил отложить свои восторги на потом. – Мам? Всë хорошо? – спросил он, мягко ступая по ковру. Она подняла взгляд и сдержанно улыбнулась. – Да, сынок, просто... Составляю список для отъезда. Наш папа едет работать в Израиль, так что... Мы все поедем с ним. У тебя будет новая школа, новые соседи – знаешь, учитывая, как тебе было непросто с твоими нынешними одноклассниками, это будет и к лучшему. Да и поспокойнее там как-то сейчас... Она провела рукой по лицу, словно убирая оттуда озабоченную усталость, а Дан стоял столбом, пытаясь переварить сказанное. Всë-таки – переезд... – Тебе тоже надо подумать, что бы ты хотел взять с собой. Напиши мне списочек, ладно? – попросила Людмила. – Хорошо, мам, – Дан тяжело сглотнул. – И приходи ужинать, как умоешься. Ты будешь суп или второе? – Не знаю... – Решай, – мама махнула ему рукой и снова погрузилась в написание списка. А Дан, направляясь в свою комнату, с грустью осознал, что больше никогда не увидит восхищëнного взгляда ярко-голубых глаз. И самое ужасное – они так заболтались сегодня, что Дан даже не спросил его имени. Но он в любом случае был благодарен судьбе за это мимолëтное знакомство. *** 1996 Жизнь в Израиле и правда стала для Дана положительным поворотом в его судьбе. Там у него появились друзья, его музыкальные успехи росли, как на дрожжах, и всë же Дан был рад вернуться в Молдову, уже обновлëнным человеком – почти что взрослым, уверенным в себе, даже готовым к новым приключениям. Изредка он с грустью вспоминал голубоглазого мальчика из чужого двора – даже подумывал, не его ли искренняя, ничем не подкреплëнная, почти безусловная вера заставила Дана и самого посмотреть на себя по-новому? Ведь именно с ощущением собственной значимости, возникшим так неожиданно, он улетал в новую страну и представал там перед новыми людьми. Возможно ли это – так измениться за несколько часов благодаря случайной доброте?.. Как бы то ни было, Дан стал поистине счастливым и даже нашëл себе творческое применение, собравшись со школьными единомышленниками в рок-группу Pantheon. Он больше не был «патлатым букой», теперь он стал «своим в доску», настоящим мрачноватым, но активным рокером с модным хаером. И он впервые наслаждался ощущением себя, и сейчас с этим ощущением сидел за кулисами, ожидая выхода группы на сцену. Это было какое-то большое мероприятие, выходившее за пределы школьных концертов: сегодня на площадке собирались многие молодëжные коллективы, из школ и колледжей Кишинëва и даже парочка из соседних городов. Дан предвкушал, насколько это будет грандиозно – выступать в составе рок-группы перед такой широкой аудиторией. Он даже подумал, не собрать ли ему как-нибудь свой собственный коллектив... Писать песни и прославиться, как яркий, харизматичный лидер, как локомотив, который способен провести группу через все сложности музыкального мира – эти мечты ложились бальзамом на его душу. Вокруг суетились другие юные артисты, а он сидел в мечтательной прострации, представляя себя лидером крутой группы в будущем. – Stejarii! Мы через один номер! – восклицал какой-то мальчик, чуть не прыгая вокруг товарища, что тащил с собой тяжëлый контрабас. – Нет, через два, – возразил контрабасист. – И это если они ещë танцоров вперëд не пропустят – я слышал что-то такое... – Окей, я пойду переспрошу! – покивал вопрошавший и оставил парня с его внушительным инструментом там же, где сидел Дан. Тот принялся настраивать контрабас, а потом вдруг поднял глаза и впился в Дана изучающим взглядом. И Дан обомлел. Этот парень уже был в том возрасте, когда начинает ломаться голос и резко вытягиваться тело, так что Дан узнал его не сразу, но как только его пронзила ярчайшая синева его глаз, сиявшая даже в полутьме закулисья, Дан смог уловить в его повзрослевшем лице знакомые черты: крупный нос, пухлые розовые губы, пушистые ресницы и волевой подбородок... Это был тот самый мальчик с чужого двора. – О, боже... – произнëс Дан одними губами и встал со своего места, приближаясь к давнему знакомцу. – Это ты?.. – Ого, – мальчик, уже превращавшийся в юношу, тоже узнал Дана – его лицо вытянулось, а глаза снова увеличились, как и тогда, притягивая Дана к себе, словно омуты. – Не ожидал тебя здесь увидеть... – Я тоже... – Дан протянул парню ладонь для приветствия. Тот нахмурился, глядя на этот жест, и Дан, только что ощущавший себя чуть ли не на вершине мира, смутился и убрал руку. – Ты так и не пришëл ко мне во двор, – с упрëком сказал парень. – Ни тем летом, ни следующим, а я ждал тебя. Я думал, нам было хорошо вместе. – Ох, прости, я... Папе назначили длительную командировку, и нам пришлось переехать всей семьëй, – Дан сам себя не понимал, почему он оправдывается, но эти слова были сильнее разума, мощнее силы воли и гордости, они рвались наружу, желая звучать. Дан зачем-то искренне хотел, чтобы этот мальчик знал правду. – Меня не было даже в Молдове, я вернулся только вот, месяца три назад. И... Честно говоря, я скучал. – Так ты хотел вернуться? – с сомнением переспросил парень. – Хотел, – подтвердил Дан. – Я даже не спросил, как тебя зовут? – Арс. А ты? – Дан. Арс улыбнулся во все тридцать два, и Дан вторил его радостной улыбке. – Значит, ты не по своей воле пропадал, – с пониманием сказал Арс, и у Дана отлегло от сердца. – А где был? Ну, если не секрет. – В Израиле. Вцепившись в гриф контрабаса, Арс залихватски присвистнул: – Офигеть! У меня папа тоже несколько раз в Израиль ездил. Ну, он инженер, и очень крутой, а твой? Кем работает твой папа? Дан смутился. – Послом. – Да ну нафиг? Посол Молдовы? И ты так спокойно стоишь со мной разговариваешь?.. – Арс расхохотался, запрокинув голову, и Дан поймал себя на том, что беспомощно любуется этим беззаботным, добрым парнем, гогочущим от души: то, как его тëмно-русые кудри рассыпáлись по шее, как румянились его молочно-белые щëки и поблëскивали в неверном свете закулисья ровные зубы... Он очень похорошел и даже возмужал с их предыдущей встречи. – Вот это дааааа! – И твой, и мой папа бывали в Израиле. Прикольное совпадение. И мы с тобой уже не первый раз встречаемся, – сказал Дан удивлëнно. – Точно. Кажется, я ещë однажды видел тебя в троллейбусе, когда ехал с Алинкой, сестрой моей – ты был очень грустным... – Я всегда грустный, – пошутил Дан. – Лицо у меня такое. – Неправда. Сейчас ты улыбаешься. И тебе идëт, – подмигнул ему Арс. Дан хихикнул. – Ты-то сам как тут?.. – переспросил он, впервые осознавая, что не хочет, чтобы этот разговор заканчивался. С Арсом было очень легко и комфортно. – По-чесноку, ты вдохновил меня, – вдруг посерьëзнел Арс, и Дан вопросительно поднял бровь. – Я же говорил, что хочу быть музыкантом, помнишь?.. Я тогда послушал, как ты поëшь, и понял – я должен попробовать! Теперь я играю в группе своего лицея... Ну, мне и петь тоже хочется, и я обязательно стану солистом группы однажды! Знаешь... Я хотел, чтобы ты меня увидел, ну, как я играю. Я подумал, что ты бы гордился собой – ты очень крутой, Дан. У Дана сжалось горло от такого признания. Он помнил тот день, когда он ощущал себя совершенно одиноким, никому неинтересным, неудачником – но Арс даже за этой всей шелухой смог рассмотреть в нëм амбициозного и очень творческого молодого человека. Он бессильно хватал ртом воздух, пытаясь сообразить, как ответить на это, но за их спинами вдруг раздался зычный голос: – Ион Креанга! Лицей Ион Креанга! Stejarii объявили! Срочно на сцену!!! – Ах, чëрт, – ругнулся Арс. – Они решили не пропускать танцоров. Прости, я должен идти! – Иди, – мягко произнëс Дан. – Я послушаю, как ты играешь... Удачи. – И тебе! – Арс в последний раз белозубо улыбнулся и потрусил вслед за товарищами, оставляя Дана смотреть ему вслед с каким-то необъяснимым чувством, смеси из благодарности, восхищения и чувства собственной значимости. *** 1999 Дан с трудом мог поверить поначалу, что его мечта начинала потихоньку сбываться – теперь он был не просто мальчиком из школьной группы, а и в самом деле руководителем евродэнс-дуэта, узнаваемым в музыкальных кругах, и имя Дан Бэлан в Молдове уже было не пустым звуком. Дан погружался в мир шоу-бизнеса легко, стремительно, без сомнений, лишь с лëгким недоумением: это был он. Это был и вправду он! Такой крутой, каким он хотел быть с детства! Он уже зарабатывал свои первые гонорары. Он был на постерах и билбордах. Его песни звучали на радио. Он был так востребован, что отец даже проспонсировал создание его нового лейбла – O-Zone – и подарил на двадцатилетие совершенно роскошный мобильный телефон, огромный, тяжëлый, похожий на рацию, но позволяющий новоиспечëнной звезде всегда оставаться на связи со своими потенциальными заказчиками. Круговерть музыкальной индустрии захватила его, от макушки до кончиков пальцев ног, и это было потрясающе. Дан с благодарностью, умилением и лëгким трепетом вспоминал, правда, что всем этим он был обязан не только своему таланту и поддержке родителей (что несомненно!), но и голубоглазому мальчику Арсу, который тоже подарил Дану внушительную часть веры в себя и свои силы. Дан хотел бы увидеть его ещë хоть раз... После того концерта их пути так и не пересеклись: Дан закончил школу и стал активно развиваться в музыке, прошëл через группы Pantheon и Inferialis, начал брать уроки вокала у консерваторской преподавательницы и бывшей оперной дивы Ларисы Трофимовны Шульги, вместе с Петру записывал первые композиции O-Zone, а второй его лучший друг Михай помогал ему за компанию осваивать микшеры и музыкальные программы, так что Дану было просто не до того, чтобы искать своего случайного знакомого. Но он знал, что Арс видел его на афишах и наверняка слышал по радио, и верил, что Арс гордится им также, как Дан гордился Арсом. Этот мальчик ведь тоже шагнул навстречу к мечте, минуя собственные страхи. И Дан знал – каково это. Может, парнишка и не станет профессиональным музыкантом, а пойдëт по отцовским стопам – всë же инжернером быть тоже весьма престижно – но он приобрëл свой опыт общения с искусством. Он был талантлив, красив, в меру упрям, но очень добр, как минимум, к Дану... И это было очень ценно, так что Дан с удовольствием носил воспоминания о нëм в дальнем уголке своего сердца. Чаще всего Лариса Трофимовна приходила к нему домой или в студию, но иногда могла позвать Дана позаниматься и в консерваторию, и сегодня был как раз такой день. Дан стоял около двери музыкального класса, дожидаясь окончания урока с предыдущим студентом Шульги, каким-то юным тенором, судя по доносящимся из класса звукам вокализа. – Арсение, активнее! Дыхание на диафрагму! – командовала Шульга, перекрывая зычное пение студента. – Стоп! Музыка прекратилась. Шульга начала говорить замечания, зашуршали ноты – наверное, пошли в ход и карандашные заметки, но Дан отвлëкся от хода урока, потому что «кирпич» в поясной сумке противно зажужжал и запищал, и Дану пришлось ответить на звонок. – Я Вас позже сориентирую, – пообещал Дан звонившему. – Через пару часов, да... Сейчас у меня важная встреча. Да, спасибо, – он положил трубку, и в этот момент как раз дверь класса открылась, и на Дана, весь раскрасневшийся от пения, выскочил Арсение, которого только что строила преподавательница, и Дан вскрикнул от неожиданности и восторга. Это был он! Тот самый Арс из Stejarii! – Дан?! – ахнул Арсение потрясëнно. – Арс! – Дан шагнул навстречу, и парни коротко, но крепко обнялись, поражëнные этой встрече. – Какими судьбами здесь? – А теперь учусь тут, – Арсение разулыбался, сияя своими неоновыми глазищами, которые всегда дарили Дану так много эмоций. – Я же говорил, что хочу петь, попробовал чисто по приколу – и, ты прикинь, поступил... Из кабинета на шум выглянула Лариса Трофимовна. – Дан, я тебя жду, – возвестила она. Дан нехотя отступил от Арсение на шаг, поднимая взгляд с его мужественного, уже покрытого юношеской щетиной, лица на свою преподавательницу. – А это мой студент, Арсение Тодираш. Она кивнула на ясноглазого парня. – Мы знакомы, Лариса Трофимовна, – беззаботно ответил ей Арсение. – Даже так? Ну, отлично. Арсение, мой хороший, я в следующий раз жду от тебя полный разбор второго вокализа и две арии. Дан, пойдëм. – Через сорок минут, – сказал Арсение торопливо, пока Дан не скрылся за дверью класса вслед за Шульгой. – Приходи в буфет. У меня как раз будет окно. Дан заторможенно кивнул, не зная, что сказать. Пора было переключать свои мысли и настраивать организм на пение, а его сердце заполошно билось от этой невероятной встречи. Последнее, о чëм успел подумать Дан, прежде чем сосредоточиться на пении, было свербящее на подкорке сознания ощущение, что все эти пересечения – неслучайны... И в этот раз Дан был намерен не игнорировать знаки судьбы. Он пришëл в буфет после вокала, сопровождаемый любопытными взглядами – многие студенты, наверняка, уже узнали в нëм парня из O-Zone, но Дану впервые было всë равно. Его ждало кое-что важнее собственной славы – давний знакомый, с которым Дан жаждал пообщаться. Арсение пил чай, листая клавир – изучал, судя по всему, заданную ему арию – но, завидев Дана, отложил книжищу и впился в него своим пронзительным взглядом. – Привет, – сказал Дан негромко, присаживаясь напротив. – Привет ещë раз! – с готовностью отозвался Арсение. – Как ты? – Понемногу, – Дан пожал плечами, испытывая тëплую радость вперемешку со странным смущением. Он внезапно сам для себя отметил, что Арсение был чертовски хорош – наверняка у него не было отбоя от девочек! И его взгляд приобрëл какую-то недетскую глубину и соблазнительность, и весь его облик дышал мужественностью и энергией. – Нифига себе – понемногу! – съехидничал Арсение. – Ты – суперзвезда! Вот бы и мне стать таким знаменитым! Дан расцвëл, словно похвала Арсение, юного студента консерватории, была приятнее, чем овации толпы в клубе. Может, так оно и было... – Ну... Да, – не стал лукавить Дан. – Я и сам порой удивляюсь тому, как я дошëл до жизни такой. – Потому что ты – офигенный, – безапелляционно заявил Арсение. – Я даже кассету с твоими песнями купил. Всë время вспоминал тебя, знаешь... То, каким ты стал. Утëр нос всем, кто когда-то, кхм... Показал, в общем! Арсение, кажется, немного стушевался – оттого, что на всю консерваторию чуть не заявил, что молдавская знаменитость когда-то была белой вороной в школе. Он глотнул ещë чаю, чтобы скрыть эту заминку, но Дан не переживал насчëт сказанного: отчего-то он доверял Арсение, хотя объективно почти не знал его. – Спасибо. И ты офигенный, – проговорил Дан, сдержанно улыбаясь. – Поступить в консерваторию «по приколу», знаешь, не каждый сможет. – Мне здесь... Тесно, – вздохнул Арсение. – Я хочу тусить в клубе, и чтобы под мои песни зажигали. Ну, типа... Чего-то более драйвового. А тут сплошные правила. – Правила нужны, – назидательно сказал Дан. – Если ты научишься работать по правилам – ты сможешь сделать куда больше, чем просто «тусить». Например, ты сможешь зажечь и себя, и зрителей, даже если вдруг проснëшься с больным горлом и совершенно без настроения. У тебя всë получится, просто... Надо немного терпения. Ты сам меня этому научил... Арсение хмыкнул, чуть прищурившись, и Дан подбадривающе улыбнулся своему чудесному визави. Их беседа текла, спокойная, непринуждëнная, совершенно не обременëнная никакими условностями; за своей карьерой поп-звезды Дан успел забыть, каково это – когда с тобой общаются не потому, что ты лидер группы, знаменитость или кто-то там ещë, а просто так, из искреннего интереса. Между ним и Арсение словно бы не было никаких границ, и, казалось, что у них тысячи тысяч тем для обсуждения. Дан подумал, что ему давно ни с кем, кроме, может быть, Петру и Михая, не было так комфортно – и при этом совершенно нескучно. Арсение был весëлым и умным, и Дан даже вряд ли бы смог воспроизвести этот их разговор, чтобы понять, что именно его так привлекало в общении с этим парнем... Но это было и неважно. Дан просто наслаждался моментом. Будучи по натуре перфекционистом, нацеленным на чëткий результат, он нечасто вот так отдавался потоку жизни. В последнее время он привык всë контролировать, не желая расслабляться ни на секунду, чтобы не упустить ничего из виду, чтобы продолжать бесконечно развиваться, но здесь, в буфете консерватории, пропахшем дешëвым борщом и наполненном гулом голосов, Дан ощутил себя удивительно юным, расслабленным и при этом – значимым, но как-то иначе, не как артист или продюсер. И он не хотел задумываться о том, что это значило. Он просто желал, чтобы эта встреча никогда не заканчивалась... – Давай сходим в кино, – предложил Арсение. – Какие фильмы ты любишь? – Любые... Не знаю. Я давненько в кино не был, уже года два, наверное, – протянул Дан задумчиво. – Дела сами себя не сделают, карьера сама себя не построит. – Но отдыхать-то всë-таки надо! Даже таким звëздам, как ты! – покачал головой Арсение. – Давай прогуляемся, скажем, завтра? Как тебе идея? – Я... Дан не успел договорить – в сумке внезапно взорвался противной трелью мобильный телефон, и Дан с ужасом осознал, что он не перезвонил, увлечëнный встречей с Арсение. Он поднял трубку. – Слушаю... Взгляд Арсение, которым он смерил навороченный аппарат, мгновенно потух. Он словно ощутил эту пропасть между простым студентом и богатым сыном молдавского посла и знаменитым артистом – и сердце Дана дрогнуло от этого. – Слушай... Завтра не могу, – виновато пробормотал Дан, положив трубку. – У меня деловая встреча... – Я понимаю. Арсение снова принялся глотать чай, пряча глаза от Дана. – Как-нибудь позже, – пообещал Дан, сглатывая противный ком в горле. – До встречи, Арс. – Ладно... Я пойду, у меня скоро фортепиано, – с этими словами Арсение подхватил пустую кружку и встал из-за стола, оставляя Дана с ощущением странной пустоты в груди. *** 2001 Дан ходил по студии, пытаясь унять предательскую дрожь в конечностях. Он не верил, что этот день когда-нибудь наступит – и всë же он наступил. И Дан едва ли понимал, как назвать это странное чувство, сладкое предвкушение, разливавшееся по венам и охватывавшее его сознание. Что-то неоформленное, но очень желанное, что-то похожее на понимание, что всë теперь абсолютно правильно, что всë будет так, как надо. Словно узор, который плела судьба почти десять лет, сегодня должен был завершиться. Дан пришëл слишком рано – буквально прилетел – но ничем не мог себя занять, не мог сосредоточиться на бумагах или аранжировках, так что он просто метался по студии, бесконено смотрел на часы и поправлял воротник рубашки, отчего-то давивший ему на горло. Ведь сегодня к нему в студию должен был прийти Арсение – и не просто с визитом, а как почти что полноправный солист группы O-Zone. Оставалось только подписать контракт... Дан помнил, как он в ужасе думал, когда Петру объявил о своëм уходе из группы, что теперь всë пойдëт прахом. Но потом он переступил вновь, впервые за долгое время, порог класса Шульги в консерватории – и вспомнил про одно голубоглазое чудо, которое тоже хотело быть знаменитым артистом. – Ваш студент... Арсение Тодираш, как он как певец? – стараясь выглядеть невозмутимо, спросил Дан Ларису Трофимовну. Она смерила Дана каким-то чересчур понимающим взглядом, но комментировать его внезапный интерес не стала. – Неплох. Данные есть, – сухо ответила она. – Но до ужаса ленивый. Он и сам мне признавался, что хочет построить поп-карьеру, а не оперную. Правда, я ему уже сказала, что в шоу-бизнесе, как и в опере, никуда без хорошего протеже, и если в академической среде я ещë смогу за него похлопотать, то в эстраде... – Кхм... Я тут остался без солиста, – озвучил Дан очевидное. – Есть у Вас его контакты? Устрою ему прослушивание. – Конечно, – сказала Шульга просто. В тот же вечер Дан позвонил Арсение. И Арсение пришëл и спел ему. Волнуясь, тушуясь, но в приподнятом настроении, он исполнил Дану Элвиса Пресли. И Дан понял, что хочет взять его во что бы то ни стало. Он не сразу решился, честно говоря. Медлил две недели, не перезванивал, словно не верил своему счастью. Арсение мог быть его солистом. Они могли работать вместе – это казалось практически несбыточной мечтой. Дан всë ещë помнил его первый взгляд в троллейбусе, и от этого воспоминания становилось так необъяснимо хорошо... Он не знал, во что это выльется. Он ни в чëм не был уверен, потому что не мог подобрать для себя рациональных доводов для происходящего – но интуиция нашëптывала Дану: давай, давай... И Дан решил рискнуть и довериться ей. В десять ноль пять дверь студии заскрипела, нарушая нервную тишину, давившую на уши Дану, и он вошëл – скромно одетый, но чертовски обаятельный юноша с неверящей улыбкой на молочном лице. – Привет, – сказал Арсение негромко, останавливаясь напротив Дана и глядя ему в лицо каким-то новым, глубоким и тëплым взглядом. – Привет, – с лëгкой хрипотцой в горле отозвался Дан, осторожно пожимая широкую ладонь. – Кофе?.. – Не откажусь. Они прошли вглубь комнатки – Арсение снял куртку, а Дан заварил две чашки кофе и поставил на стол, на котором уже были готовы несколько комплектов договоров. Смущение и одновременно притяжение между Даном и Арсение были ощутимы физически, и Дан знал, что Арсение думал о том же, о чëм он сам: об этих их встречах, кажущихся просто чередой мелких событий, которые в итоге привели их сюда, пьющими терпкий напиток в тишине и готовящимися стать друг другу чем-то бóльшим, чем просто случайные знакомые. Коллеги? Друзья? Дан подтянул к себе бумаги и подал Арсение ручку. – Спасибо, что пришëл, – сказал он зачем-то, глядя в небесно-голубые глаза. – Спасибо, что позвал, – ответил Арсение всë так же сдержанно. Он взял пишущий инструмент и стал сосредоточенно читать контракт, а потом поставил несколько подписей – по одной на каждой странице, и с каждым росчерком его движения становились всë размашистей и уверенней, а дыхание – ровнее, словно эти синие закорючки значили больше, чем просто творческий союз. Словно они были началом чего-то бóльшего. А Дан просто смотрел на него и отмечал про себя всë больше завораживающих деталей в его облике. Густые русые волосы. Широкие, мускулистые плечи. Прикушенная от усердия губа. Тонкая футболка, джинсы, кроссовки... Было в нëм что-то до ужаса родное и даже необходимое, Дан даже не мог объяснить себе – что именно. Только знал, каким-то седьмым чувством, что ему положено быть здесь. Арсение поднял голову, откладывая ручку, и заглянул, казалось, в самую душу Дана. Русый локон упал ему на лоб. Повинуясь странному порыву, Дан мягко заправил непослушную прядь за ухо Арсение и произнëс: – Я рад, что я встретил тебя, Арс. Арсение вдруг широко улыбнулся, и что-то сладко оборвалось в животе Дана от этой улыбки. Он думал, что Арсение сейчас как-нибудь пошутит или вовсе возмутится дановой обходительности, слишком похожей на нежность, но он ответил всего лишь: – Я тоже очень рад.