мёртвый друг

Обычное февральское утро. Школа номер 23, второй этаж, подоконник у окна в коридоре. Данил сидел, болтая ногами, и лениво листал ленту в телефоне. Ань, как всегда, опаздывал. — Блин, Аньчик, ну где тебя носит-то? — пробормотал он себе под нос, глядя на серое небо за окном. Урок через пятнадцать минут, а от друга ни сообщения, ни смайлика дурацкого в телеге. Данил вздохнул и отправил ещё один стикер с котом. В это же время по загородному шоссе, обсаженному голыми деревьями, катил старенький седан. За рулём — отец Бао, крепкий мужчина с такими же чёрными, как у сына, волосами, только тронутыми сединой. Рядом мама, женщина с мягкими чертами лица, поправляла воротник пальто. А на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, ехал Ань. Его семья решила сегодня подбросить его до школы перед тем, как поехать по делам в область. — Ань, ты шапку надел? Там к обеду похолодает, — мамин голос был полон привычной заботы. — Да надел, ма-ам, — протянул Ань, скорчив рожицу и поправив чёлку. — Вы меня как мелкого прям везёте, честное слово. Мог бы и на автобусе. — Ничего, не развалишься, — усмехнулся в усы отец, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Заодно и городские пробки постоим. Давно я их не видел, соскучился, блин. Лес подступал к самой дороге. Голые ветки сплетались над асфальтом в колючую проволоку. Влажная после ночного дождя трасса блестела. — Смотри, олень, что ли? — мать подалась вперёд, вглядываясь в просвет между деревьями. Отец на долю секунды повернул голову к лесу. Машина чуть вильнула, правое колесо попало на мокрую обочину. А дальше всё случилось мгновенно. Как вспышка. Холодный, липкий, животный ужас вспорол воздух. — Держитесь, блять! — отец рванул руль. Аня услышал этот его крик и увидел, как мама вцепилась в приборную панель. Мир превратился в чёртову карусель. Визг резины, дикий, нечеловеческий скрежет металла о металл, а затем — глухой, сминающий всё внутри удар. Седан, потеряв управление на мокрой дороге, боком ушёл с трассы и влетел прямо в ствол вековой сосны. Сорванный с петель кусок железа и пластика, который секунду назад был машиной, крутануло и отбросило в кювет. Звук бьющегося стекла смешался с отборным матом отца и истошным, оборвавшимся на самой высокой ноте, вскриком матери. Ань почувствовал страшный, выворачивающий душу толчок, и сознание предательски померкло, оставив только непроглядную, глухую тишину.

***

Тишина. Мертвецкая, ватная тишина, в которой слышно только, как ветер трогает осколки стекла на асфальте. Он не понял, сколько прошло времени. Минута? Час? Когда Ань открыл глаза, первое, что он увидел — покорёженный, вывернутый наизнанку металл крыши прямо перед лицом. Ремень безопасности, кажется, сломал ему ребро, дышать было нечем, каждый вдох отдавался острой болью. Где-то над головой, наверху, в разбитом окне, торчала ветка. — Мам... — голос прозвучал как чужой, писклявый и сдавленный шёпот. — Пап... Ответа не было. Он кое-как, превозмогая боль, повернул голову. С водительского сиденья ему в глаза смотрело запрокинутое лицо отца. Стёкла очков, чудом уцелевшие и перепачканные чем-то тёмным, отражали пустое февральское небо. Взгляд был открытый, остекленевший, устремлённый в одну точку. Он ничего не выражал. Абсолютно ничего. Чуть дальше, откинувшись на дверь, не дышала мама. Её рука, та, что поправляла ему воротник ещё пять минут назад, безжизненно свисала с разбитого подлокотника. Ань попытался закричать. Из горла вырвался только сдавленный, булькающий хрип. Сил не было даже плакать. Он просто смотрел на них, на своих папу и маму, и понимал — их больше нет. Навсегда. А он остался. Один в груде окровавленного, искореженного металла посреди чёртова зимнего леса. На переднем сиденье, прямо под ногами у отца, засветился экран телефона. В упавшей на пол тишине задребезжал уведомлением. Это был очередной глупый стикер с котом от Данила.

***

Неделя тянулась как резиновая. Данил каждый день писал Аню, скидывал мемы, звал в доту, пытался растормошить. Ответы приходили сухие, короткие: «ок», «нет», «потом». Лазарев списывал это на шок, на депрессию, на всё что угодно. Он же не психолог, в конце концов. Просто друг, который искренне не знал, как помочь. А потом Ань вернулся в школу. В класс он зашёл тихо, без своих обычных шуточек с порога. Чёрные волосы всё те же, лицо то же — но что-то в нём сломалось. Исчез тот самый искрящийся, жизнерадостный огонёк в глазах, который Данил так хорошо знал. Взгляд стал тяжёлым, холодным. Оценивающим. Будто смотришь не на друга, а на чужого человека, который просто носит его кожу. — Аньчик! Ну ты чего, брат, я уже заждался! — Данил подлетел к нему на перемене, хлопнул по плечу. Ань медленно, почти механически повернул голову. Уголок губ дёрнулся в слабом подобии улыбки. Не настоящей. Вымученной. Или поддельной. — Привет, Дань. Всё нормально. «Нормально» было самым ненормальным словом в этой ситуации. С каждым днём становилось только хуже. Ань начал говорить странные, жуткие вещи. То про лес рассказывал — как там тихо, как спокойно, как хорошо. То внезапно выдавал что-то про «холод в груди» и «темноту, которая не заканчивается». Один раз, когда они сидели в столовой, он просто взял и сказал, глядя в окно: — Знаешь, Дань, земля в том лесу очень мягкая. Она как будто дышит. Я бы хотел тебе показать. Данил аж чаем поперхнулся. — Ты чего несёшь, Ань? Какая земля? Ты себя нормально чувствуешь вообще? — Всё нормально, — снова эта пустая, стеклянная улыбка. — Просто мысли вслух. Данил пытался его разговорить. Прямо, в лоб спрашивал: «Ань, что случилось? Что с тобой? Это из-за родителей?» Но каждый раз натыкался на глухую стену. «Я не хочу об этом», — и всё. Тема закрыта. Лазарев в итоге сдался. Решил — депрессия. Тяжёлая, глубокая. Оно и понятно — родителей потерять в один день, ещё и самому в той машине сидеть. Тут любой бы с катушек слетел. Он просто старался быть рядом, поддерживать, отвлекать. Но Ань не отвлекался. Ань звал его в лес. Постоянно. Каждый чёртов день. — Дань, пойдём погуляем. Там, за школой, тропинка в лес уходит. Хорошее место. Тихое. Я там часто бываю. — Нафига? Что там делать-то? Февраль на дворе, холодрыга, снег ещё лежит кое-где. — Просто погулять, — Ань смотрел на него в упор, не моргая, и Данилу становилось не по себе от этого взгляда. — Я хочу тебе кое-что показать. Лазарев каждый раз отмазывался. То уроки, то дела, то мать попросила помочь. Врал, в общем. Интуиция — или просто животный страх — не давала согласиться. Что-то внутри кричало: «Не ходи. Не смей». Шли дни. Школа гудела своими обычными заботами. Контрольные, домашка, сплетни. Данил почти убедил себя, что всё в порядке. Ну, переживает пацан. Ну, странный немного. Пройдёт. В пятницу после уроков он стоял у крыльца с Яриком — общим другом, рыжим, веснушчатым парнем, который вечно таскал с собой наушники. Солнце уже клонилось к закату, но гулять хотелось. Весна только начинала отвоёвывать свои права у зимы. — Слышь, Ярик, а пойдём до того леса прогуляемся? Ну, где эта авария была. — Бли-и-ин, а Аня брать с собой? Он же твой друган всё-таки. Данил задумался. Покрутил телефон в руках. Набрал было сообщение, но стёр. — Не, не будем. Ему, наверное, тяжело будет туда возвращаться. Там же его родители... ну, ты понял. Не надо ему это напоминать. Сами сходим, чисто местность осмотреть. Я там всё равно ни разу после всего этого не был. Ярик пожал плечами. Ему было без разницы. Идти пришлось минут сорок. Сначала по трассе, потом свернули на ту самую дорогу у леса. Место и правда было глухое. Деревья стояли стеной, голые, чёрные, только кое-где набухали почки. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Ни птиц, ни ветра — ничего. Машину они увидели сразу. Седан так и лежал в кювете, перевёрнутый, похожий на мёртвого жука. Металл уже начал покрываться ржавчиной, а по днищу, которое теперь было сверху, полз зелёный, чахлый мох. Картина была жуткая. Представить, что там, внутри, ещё недавно были живые люди, а твой друг чудом выбрался — мурашки бежали по коже. — Охренеть... — выдохнул Ярик, останавливаясь в паре метров. — Вот это её перекрутило. Как он вообще выжил-то? — Сам не понимаю, — тихо ответил Данил, разглядывая остов машины. — Ладно, ты тут побудь пока, осмотрись, если хочешь. Я чуть дальше пройдусь, гляну, может, ещё что осталось. — Ты чё там искать собрался? Сувениры с места крушения? — хмыкнул Ярик, но без злобы. — Да нет. Просто... интересно. Железяки посмотреть. Далеко разлетелись. Он и сам не знал, зачем пошёл дальше. Что-то тянуло. Может, то самое любопытство, которое кошку сгубило. Лес становился гуще. Под ногами хлюпала сырая земля, прелые листья ещё с прошлой осени. Данил шёл, перешагивая через коряги, пока не заметил в стороне от тропинки длинный, заросший травой рубец в земле. Канава. Старая, наверное, ещё до аварии тут была. А рядом, прямо на краю, лежал скрученный, искореженный кусок металла. Видимо, его вырвало из машины при ударе и отбросило аж сюда. — Ни хрена себе, как далеко улетела, — пробормотал Данил, подходя ближе. Он наклонился к железяке, повертел в руках, отбросил в сторону. Взгляд скользнул вниз, в канаву. Там что-то темнело. Какая-то куча тряпья. Или мешок. Данил прищурился. Сделал шаг ближе. Ещё один. Сердце пропустило удар. Из-под вороха палой листвы и грязной, пропитанной влагой ткани, торчала рука. Человеческая. Тонкая, почти детская. С неестественно вывернутыми пальцами, на которых ещё виднелись следы запёкшейся крови. Кожа была воскового, синюшного оттенка. А запах... тяжёлый, сладковатый, тошнотворный запах разложения ударил в нос, и Данила едва не вывернуло наизнанку. Он застыл. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Ноги будто приросли к земле. Там, в канаве, полуприсыпанное листьями и грязью, лежало тело. Тело Бао Аня. Те самые чёрные волосы, слипшиеся от крови и дождя. Знакомый контур лица — но искажённый, обезображенный временем, начавший уже разлагаться. Пустые, остекленевшие глаза, в которых не было ничего. Та же одежда, в которой Ань был в день аварии. Тело пролежало здесь, в этой чёртовой канаве, с того самого дня, и никто, сука, никто его не нашёл. Его просто... не заметили. Выбросило из машины при ударе, откинуло в сторону, и за неделю листва с ветром сделали своё дело. Труп. Настоящий, мёртвый Бао Ань лежал перед ним. Холодный. Бездыханный. А в голове у Данила с чудовищной, леденящей ясностью сложился пазл. Словно кто-то холодными пальцами сжал сердце. В школу ходил не Ань. Всю эту неделю с ним общался, сидел за одной партой, звал гулять в лес — не Ань. Не его друг. А что-то другое. Что-то, что носило его лицо, его голос, его тело — но не было им. Труп лежал здесь с самого дня аварии. А то, что называло себя Бао Анем, с каждым днём становилось всё более жутким, всё более чужим, всё настойчивее звало его в лес. — Блять... — сорвалось с губ еле слышным, сиплым выдохом. Данил попятился. Медленно, заплетающимися ногами, не в силах оторвать взгляд от разлагающегося лица друга. Потом развернулся — и побежал. Понесся, ломая ветки, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги. В ушах стучала кровь. В голове билась одна-единственная мысль, которая сводила с ума: «Кто Тогда Был Рядом Со мной.» Где-то позади, у машины, всё ещё стоял ничего не подозревающий Ярик. А где-то в городе, в своей комнате или, может быть, у кромки леса, стояло и ждало то, что когда-то было Бао Анем. И оно, скорее всего, знало, что Данил только что нашёл правду.