When "no" loses its meaning

Илья глубже вжался в ворот толстовки, пытаясь укрыться от ледяных порывов. Февральский ветер бил прямо в лицо, обжигая кожу своим холодом. Словно сама погода наказывала его за то, что он всё ещё дышит. Старые слёзы застыли соленой коркой на щеках, а новые застревали комом в горле, так и не выходя наружу. ‎ ‎— Мне очень плохо, я не могу.. я не.. — С губ слетел едва слышный хрип, а голос сорвался, оставляя его один на один с бессильным отчаянием. ‎ ‎Вокруг не было ни души: ни случайных прохожих, ни машин, никого – лишь безмолвная пустая улица, пугающая и успокаивающая своей пустотой одновременно. Илья до дрожи в коленях боялся, что кто-то может его увидеть — увидеть эту грязь, которую он ощущал внутри. Ему казалось, что теперь каждый встречный будет видеть его насквозь. Будет чувствовать этот тошнотворный запах и знать, что произошло там, в темноте, откуда он только что убежал. ‎ ‎Все его чувства смешались, превращаясь в какой-то отравляющий коктейль из стыда, боли и собственного отвращения. И эти чувства, это ощущение себя грязным – всё это было намного страшнее той реальной грязи, что снова и снова пропитывала кеды. ‎ ‎Мир вокруг казался нереальным, каким-то размытым, словно картонным, а свет уличных фонарей – слишком ярким и живым, почти ослепляющим. Он чувствовал себя грязной тряпкой, выброшенной на помойку этого переулка — использованной, бесформенной, никому не нужной. Наружу рвался собственный крик, но так и не доходил до губ, застревая где-то глубоко в лёгких и разъедая изнутри своей всеобъемлющей болью. ‎ ‎А дальше начало приходить осознание. Непрошенное, жестокое и холодящее душу сильнее любого февральского ветра. Перед глазами вспышками, против воли, мелькали кадры: грубые руки, тяжесть чужого веса, и оглушительная тишина после. Он зажмурился, но те картинки не исчезали — они прожигали всё изнутри, будто-то раскаленные осколки. ‎ ‎Воздух вокруг вдруг стал слишком густым и липким. В носу защипало от странной химической смеси чего-то отдаленно знакомого: как-будто он недавно уже где-то слышал этот запах, но мозг защищаясь, блокировал доступ к воспоминаниям. Илья зарылся лицом в толстовку в надежде спрятаться, но с ужасом понял что эта густая липкая смесь исходила от него самого. Это были чужие альфа-феромоны. Грубые, подавляющие, животные. До тошноты агрессивное и едкое сочетание ароматов коньяка и старой автомобильной кожи пропитало буквально всё: волосы, тонкую ткань одежды, даже кожу, которую теперь отчаянно хотелось содрать с себя, лишь бы не чувствовать чужое присутствие. Не чувствовать того, из-за кого он в поздний вечер, находился не дома, не в тепле и не в объятиях любимого человека, а посреди безлюдной незнакомой улицы, совершенно один, полностью потерявший счёт времени и не знающий куда ему идти. Не чувствовать того, из-за кого он стоял на ногах только благодаря опоре в виде кирпичной стены какого-то старого дома, и дрожал, то ли от сковавшего тело холода, то ли от страха. ‎ ‎«Петя..» – Он сам не заметил как прошептал имя. Как же сильно он хотел сейчас оказаться рядом с ним, почувствовать его сильные, но такие нежные объятия, уткнуться ему в шею и вдохнуть его родной аромат. Петр пах терпким, обволакивающим кедром, свежестью весеннего леса и озоновой прохладой, что приходит после грозы. Его запах всегда обволакивал спокойствием, пробуждая внутри что-то далекое, из самого детства, что-то до смешного наивное, но такое безопасное и теплое. Отчаянно хотелось домой, туда где не будет страшно и больно. Хотелось к Пете. Но он был здесь – в незнакомом, ледяном переулке, окружённый этим мерзким, въедающимся под самую кожу, запахом. Смесь из перегара, пота и липкой, животной похоти, казалось, заполнила все вокруг, отравляя каждый вдох словно невидимый яд. ‎ ‎Собственное тело ощущалось чужим и каким-то бесконечно тяжёлым. Илья прикусил нижнюю губу, чувствуя, как проступает кровь, оставляя острый металлический привкус смешиваться с горечью во рту. Он старался хоть немного продвигаться вперёд, но любое движение теперь стоило невыносимых мучений. Каждый шаг отдавался тупой болью в ногах, простреливающей поясницей, а запястье правой руки, скорее всего, было сломанно, безжизненно болтаясь в воздухе. Тело, измученное слишком сильно, не могло больше терпеть, словно напоминая о том, что произошло, и прося остановиться. ‎ ‎Илья безвольно сполз по ледяной кирпичной стене, больше не в силах стоять на ногах. Это пугало и смешило одновременно: мышцы, привыкшие к запредельным нагрузкам, к безумным четверным, теперь словно сломались, едва позволяя удержать равновесие на ровной земле. Тело била крупная, непрекращающаяся дрожь, но он давно перестал обращать на нее внимание. Тонкая толстовка и промокшие тренировочные штаны не лучшая одежда для зимней минусовой температуры. Но там, в чужом гостиничном номере, во время побега, одежда была последним, о чем он думал. Существовал лишь слепой инстинкт — вырваться, спастись, убежать как можно дальше. ‎ ‎К горлу подкатывала тошнота, перемешанная с привкусом железа. Он крепко обхватил себя руками, пытаясь сжаться, стать меньше, будто это могло помочь ему исчезнуть. Но чужие прикосновения не исчезали: фантомные пальцы всё так же грубо лежали на плечах, давили на горло, перекрывая кислород, и до синяков сжимали запястья, намертво прижимая к кровати. Он чувствовал, как их слюна, холодная и вязкая, все еще на его шее. Он видел, как в темноте двора мерцали фары той машины, той машины, что мягко подъехала к нему после тренировки, будто предлагая помощь, а потом... ‎ ‎Илья зажмурился, и в темноте всплыло отвратительное тёплое дыхание одного из них. Грубый голос рядом с ухом, говоривший: «Такая звезда должна быть благодарна за внимание». ‎ ‎Горло предательски сжалось, не впуская воздух внутрь. ‎ Только не это… только не сейчас… ‎ ‎Он попытался вдохнуть, но грудь словно сдавило что-то тяжёлое и вместо воздуха в лёгкие ворвалась волна паники. В голове теперь набатом, заглушая все остальные звуки, билась одна-единственная, отчаянная мысль: «Нужно дышать. Пожалуйста, просто дышать». ‎ ‎Ему было страшно. Страшно возвращаться домой, страшно оставаться здесь, но больше всего страшно от осознания того, что он возможно уже никогда не сможет отмыть с себя случившееся. ‎ ‎Собственные мысли прервало жужжание в кармане штанов. Телефон. Господи, у него всё это время был телефон. Илья сразу же потянулся к карману, мысленно благодаря всех богов за то, что мобильное устройство было всё еще с ним. Он был уверен, что обронил его в том проклятом гостиничном номере, когда судорожно собирал вещи, или потерял в машине. Но мобильный лежал там же, куда он привычно убрал его после тренировки. На экране светилось до боли родное имя, от которого по телу пробежала волна мурашек, одновременно и от радости, и от страха. Страшен был не сам факт того, что Петр всё узнает, а то как он на это отреагирует. Илья боялся увидеть в любимых глазах отвращение. ‎ ‎Сделав глубокий вдох, он снял вызов.