Свет в его тьме

Вейле снилось, что она летит. Не на драконе — дракона у нее никогда не было, ее яйцо так и осталось холодным камнем в колыбели, — а сама, раскинув руки, рассекая воздух над Черноводным заливом. Ветер свистел в ушах, соленые брызги оседали на губах, а внизу, под самой водой, мелькала тень, огромная и темная, как подводная гора. Тень двигалась вместе с ней, повторяя каждый изгиб ее тела, и Вейла знала, что это дракон. Не ее дракон — их дракон. Дракон крови, который жил под водой, под землей, под кожей каждого, в ком текла валирийская кровь. Она протянула руку, чтобы коснуться тени, но та рассеялась, и Вейла проснулась. Солнце только начинало вползать в окно — жидкое, бледно-золотое, весеннее. В Королевской Гавани весна всегда пахла гарью и солью, даже здесь, в глубине Красного Замка, где каменные стены еще хранили сырость недавней кладки. Замок был недостроен — дед начал его возводить сразу после Завоевания, отец продолжил, но только теперь, при Мейгоре, строительство обрело ту лихорадочную, почти безумную скорость, которая бывает, когда за спинами каменщиков стоят надсмотрщики с мечами. Говорили, что король лично проверяет каждый дюйм кладки и что тех, кто допускает ошибки, вешают на зубцах недостроенных стен — в назидание остальным. Говорили многое. Вейла редко вслушивалась в разговоры, но запоминала их — слова оседали в ней, как песок на дно пруда, спокойно и без всплеска. Служанки уже ждали за дверью. Их было трое — две пожилые женщины с обветренными лицами, служившие еще ее матери, и совсем юная девушка, которую прислали из кухни помогать с застежками и шнуровкой. Они вошли тихо, как мыши, и так же тихо принялись за работу, но Вейла чувствовала их взгляды — быстрые, украдкой, словно они смотрели на приговоренную к казни. Для них она была жертвой. Племянница, которую дядя берет в жены, — это ли не чудовищно? Это ли не повод для слез, для проклятий, для тихих молитв Семерым о заступничестве? Вейла не молилась. Она села на край постели, спустив босые ноги на холодный каменный пол, и позволила женщинам делать свое дело. Сначала — омовение. Воду принесли в медном тазу, и она еще хранила тепло очага, но быстро остывала на сквозняке. Служанки терли ее мочалками, смоченными в розовой воде, проводили влажными гребнями по волосам, снова терли. Вейла закрыла глаза. Запах роз мешался с запахом каменной пыли и далекого дыма — где-то в городе жгли мусор, а может, и не мусор, кто знает, что там жгли в городе, где полгода назад Святое Воинство пыталось штурмовать ворота. — Говорят, у нее совсем нет сердца, — прошептала одна из женщин, думая, что Вейла не слышит. — Идти за того, кто убил ее брата… — Тише ты, — оборвала вторая. — И у стен есть уши. А у короля и вовсе — везде. Вейла открыла глаза. Она не обиделась. Слова были просто словами — они не жалили, не царапали, не оставляли ран. Люди всегда говорили о ней так — "странная", "холодная", "не от мира сего". Мать чаще других. "Ты будто спишь с открытыми глазами, Вейла. Проснись. Твой брат станет королем, твоя сестра пылает яростью, как настоящий дракон, а ты — ты просто смотришь на мир. Что ты там видишь?" Она не знала, что ответить. Она не видела ничего такого, чего не видели другие. Просто она видела это иначе — без страха, без гнева, без того лихорадочного жара, который сжигал изнутри ее сестру Рейну. Страх. Гнев. Жар. Все это было знакомо Вейле — она чувствовала их, как чувствуют прикосновение чужой одежды к коже, но они не проникали внутрь. Они оставались снаружи. Так вода остается на поверхности хорошо промасленной ткани, скатываясь каплями, не впитываясь. — Платье, миледи, — сказала старшая из служанок, и Вейла встала. Платье было черным. По приказу короля все четыре невесты должны были облачиться в цвета Таргариенов — черный и красный, цвета дома, который они теперь пополнят своими чреслами и чревом. Но красного в платье Вейлы было мало — лишь тонкая алая лента, пущенная по корсажу, словно струйка крови по черному шелку. Юбка тяжелым колоколом спускалась до самого пола, расшитая по подолу крошечными рубинами, которые вспыхивали при каждом движении, как затухающие угли. Рукава были длинными, плотно облегающими руки, с застежками из черного жемчуга от запястья до локтя. Лиф затягивали долго и туго, пока Вейла не почувствовала, как ребра сжимаются под давлением ткани. Дышать стало трудно, но это было даже приятно — это ощущение напоминало ей, что у нее есть тело. Когда платье наконец село как влитое, ей распустили волосы. По обычаю, невеста идет к алтарю с непокрытой головой и распущенными волосами — в знак своей невинности. Волосы у Вейлы были платиновые, почти белые у корней и серебристые к кончикам, длиной до пояса. Тяжелые, гладкие, они текли по спине, как расплавленный металл, и в утреннем свете отливали лунным серебром. — Какая красота, — прошептала юная служанка и тут же покраснела, словно сказала что-то неприличное. — Красота — это проклятие дома Таргариенов, — послышался голос от двери. — Она сводит мужчин с ума и заставляет их забывать, что дракон — это все еще дракон. Рейна вошла, не дожидаясь позволения. Она всегда так входила — как буря, как порыв ветра, распахивающий ставни. Ее черное платье было куда богаче, чем у Вейлы: рубины горели на нем не тонкой лентой, а целым созвездием, рассыпанным по корсажу и плечам, красный шелк под черным кружевом переливался, как живое пламя. На плечах у нее уже лежал плащ цветов Таргариенов — тяжелый, бархатный, с вышитым на спине трехглавым драконом. Ее лицо пылало. Не от жары, не от духоты, а от того самого внутреннего огня, которого Вейла была лишена. — Оставьте нас, — бросила Рейна служанкам, и те исчезли, как дым на ветру. Вейла осталась стоять перед высоким зеркалом из полированной бронзы, привезенным когда-то из-за Узкого моря. Она видела в нем свое отражение — тонкое, бледное, с огромными сиреневыми глазами, которые казались чужими на этом лице. И отражение Рейны у нее за спиной — высокое, гневное, с пылающими щеками и стиснутыми кулаками. — Ты готова, — сказала Рейна. Это был не вопрос. — Да, — ответила Вейла. — Ты не плакала. — Нет. — Ты не кричала, не проклинала, не швыряла вещи в стену и не пыталась выцарапать глаза служанкам. — Голос Рейны звенел, как натянутая струна. — Я бы попыталась. Мне служанки затягивали лиф, а я представляла, как затягиваю петлю на шее нашего дорогого дядюшки. Вейла повернулась к сестре. Рейна была выше ее на полголовы, шире в плечах. Она всегда казалась Вейле воплощением валирийской ярости — той самой, что выжигала Харренхолл и обращала в пепел армии. Сейчас эта ярость кипела в ней, рвалась наружу, искала выхода. Но выхода не было. Дети Рейны — Эйрея и Раэлла, ее маленькие близнецы, — были в руках короля. В руках Тианны, его мастера над шептунами. Рейна знала: одно неверное слово, один неверный шаг — и она больше никогда не увидит дочерей. — Он убил твоего мужа, — сказала Вейла. Она не спрашивала, она констатировала — так же, как могла бы констатировать, что небо сегодня серое или что вода в заливе соленая. — Неудивительно, что ты так думаешь. — Да. — Губы Рейны сжались в тонкую белую линию. — Он убил моего Эйгона. Моего принца. Моего короля. Ты понимаешь это, Вейла? Он спалил его на Балерионе. Спалил заживо. Наш дядя — убийца, который сжег родного племянника, чтобы захватить трон. А теперь он хочет, чтобы мы легли с ним в постель и рожали ему сыновей. Сыновей, которые заменят моего Эйгона! Детей, которые будут носить имя человека, убивающего без разбора! Вейла молчала. Она смотрела на сестру и видела, как та дрожит — не от страха, от бешенства. Вены на ее шее вздулись, пальцы впивались в ладони. Рейна всегда была такой — чувства бушевали в ней открыто, как пламя на ветру. Эйгон был ее солнцем, ее луной, ее звездами. Когда он погиб, часть Рейны погибла вместе с ним. — Ты должна ненавидеть его, — продолжила Рейна, шагнув ближе. Она схватила Вейлу за плечи, сильно, почти до боли. — Ты должна ненавидеть его так же, как я. Ты должна желать ему смерти. Ты должна мечтать о том дне, когда кто-нибудь — все равно кто — вонзит ему нож в сердце или вложит яд в его кубок. Ты слышишь меня? — Я слышу, — ответила Вейла спокойно. — Но ты не ненавидишь. — Нет. — Почему? — В голосе Рейны прорвалось что-то похожее на отчаяние. — Почему ты такая? Что с тобой не так, Вейла? Нам всем страшно. Мне страшно. Джейн боится за своего сына, Элинор за своих троих мальчиков. Даже Тианна — а уж эта змея не боится ничего — даже она понимает, что ложится в постель с чудовищем. А ты сидишь здесь, спокойная, как луна в небе, и смотришь на меня так, будто я рассказываю тебе о погоде. Вейла помолчала. Она не знала, как объяснить. Она никогда не умела объяснять то, что происходило у нее внутри — или то, что не происходило. Но Рейна была ее сестрой. Она заслуживала попытки. — Ты видела когда-нибудь дракона, спящего в пещере? — спросила Вейла. Рейна моргнула. — Что? — Когда я была маленькой, отец взял нас на Драконий Камень. Мы спускались в пещеры под горой, где спали Балерион и Вхагар. Ты помнишь? — Я помню, — медленно произнесла Рейна. — Ты тогда чуть не подошла к Балериону вплотную. Мать чуть не лишилась чувств от страха. — Да, — кивнула Вейла. — Я подошла. И я смотрела на него. Он был огромным, черным. От него пахло пеплом и серой. Он мог бы убить меня одним движением челюстей. Мог бы сжечь заживо. Но я не боялась. Я думала: он — дракон. Это его природа — убивать и жечь. Он не выбирал быть драконом, он просто есть. И если он убьет меня, это будет не зло, не жестокость. Это будет просто дракон. Рейна смотрела на нее, широко раскрыв глаза. — Ты сравниваешь нашего дядю с драконом? С животным? — С хищником, — поправила Вейла. — С самым сильным хищником в этом мире. Он — Таргариен. Он — Мейгор, сын Завоевателя, всадник Балериона. Он рожден убивать и жечь. Разве это удивительно, что он делает то, для чего рожден? — Это безумие, — прошептала Рейна. — Ты говоришь безумные вещи, Вейла. Он убил нашего брата! — Да. Потому что Эйгон встал между драконом и его добычей. — Вейла склонила голову набок, глядя на сестру с тем же спокойным, отстраненным любопытством, с каким когда-то смотрела на Балериона. — Ты злишься на пламя за то, что оно горячее? На море за то, что в нем можно утонуть? На дракона за то, что он убивает? — Он человек! — почти выкрикнула Рейна. — А не зверь! У него есть выбор! Он мог бы… — Мог бы что? — перебила Вейла, и это было так неожиданно, что Рейна замолчала на полуслове. — Оставить Эйгону трон? Удалиться в изгнание? Позволить Вере Семерых уничтожить наш дом? Он сделал то, что должен был сделать, чтобы удержать власть. То, что сделал бы наш дед. То, что сделал бы любой дракон. — Ты защищаешь его, — выдохнула Рейна. В ее глазах стояли слезы — не печали, но бессильной ярости. — Ты, моя младшая сестра, защищаешь чудовище, которое убило моего мужа и держит в заложниках моих детей. Клянусь семью преисподними, Вейла, если бы я не знала тебя с колыбели, я бы решила, что ты лазутчица Тианны. — Я не защищаю, — мягко сказала Вейла. — Я просто не осуждаю. Это разные вещи. — Тебе восемнадцать, — Рейна словно не слышала ее. Ее пальцы сжались на плечах Вейлы еще сильнее. — Восемнадцать! Ты должна была выйти замуж по любви. За какого-нибудь милого рыцаря с печальными глазами, который слагал бы для тебя стихи и носил бы твой платок на своем копье. Ты должна была танцевать на своей свадьбе, пить сладкое дорнийское красное и краснеть, когда гости выкрикивают непристойности. Ты должна быть счастлива! А не это… не этот фарс, не этот погребальный обряд, который наш дядя называет свадьбой. Тебя выдают за тридцатипятилетнего убийцу, который уже взял трех жен до этого. Трех, Вейла! А теперь возьмёт ещё четверых! И все они кроме тебя — вдовы людей, которых он убил. Тебе не кажется это чудовищным? — Ему нужен наследник, — сказала Вейла. — Это его долг перед домом. Он пытался зачать сына с Серисой Хайтауэр, с Алис Харроуэй, с Тианной — и ничего. Он думает, что ещё несколько жен увеличат его шансы. — И ты готова стать одной из "шансов"? — горько усмехнулась Рейна. — Просто еще одним телом, которое он будет использовать, пока не получит свое? — Я стану его женой, — ответила Вейла. — Матерью его детей, если боги позволят. Королевой Вестероса. Разве это так плохо для младшей дочери, у которой никогда не было даже собственного дракона? Рейна отпустила ее плечи. Отступила на шаг. Она смотрела на сестру так, словно видела ее впервые — или словно перед ней стоял кто-то, кого она больше не узнавала. — Ты действительно этого хочешь? — тихо спросила она. — Да. — Но почему? Вейла задумалась. Ей потребовалось время, чтобы подобрать слова — правильные, точные, которые передали бы то, что она чувствовала, не расплескав смысла по пути от сердца к языку. — Потому что он — самый сильный, — наконец сказала она. — Самый яростный. Самый беспощадный. Когда все остальные дрожат, он действует. Когда весь мир кричит "нет", он говорит "да" и заставляет мир замолчать. В его жилах течет кровь Валирии — та же, что и в моих. Та же, что и в твоих. Но в нем она не спит. Она горит. Я хочу быть рядом с этим огнем. Я хочу гореть вместе с ним. — Или сгореть в нем, — мрачно добавила Рейна. — Или сгореть, — легко согласилась Вейла. Рейна посмотрела на неё как на дурочку. В дверь постучали. Три удара — быстрых, отрывистых. Голос капитана королевской гвардии прозвучал глухо, приглушенный толстым деревом: — Принцессы, Его Милость ожидает вас во дворе. Церемония начнется, как только солнце достигнет зенита. Рейна выпрямилась. Она в последний раз посмотрела на Вейлу — долгим, испытующим взглядом, в котором смешались гнев, страх, любовь и что-то еще, чему Вейла не могла подобрать названия. — Ладно, — сказала она наконец. — Будь по-твоему. Но если когда-нибудь, Вейла, ты поймешь, что ошибалась… если ты когда-нибудь захочешь, чтобы он умер… просто скажи мне. Я жду этого дня. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что пламя свечей заметалось и одна из них погасла. Вейла осталась одна. Она повернулась к зеркалу, поправила прядь волос, упавшую на лицо, и посмотрела в свои сиреневые глаза. Они смотрели на нее с тем же спокойствием, что и всегда. — Я не ошибаюсь, — сказала она своему отражению. — Я дракон. Он дракон. Это все, что имеет значение. Дверь открылась снова, и две служанки вошли, чтобы накинуть на ее плечи тяжелый бархатный плащ с трехглавым драконом дома Таргариенов. Плащ пах краской и пылью — его наверняка сшили в спешке, как и плащи трех других невест. Но ткань была дорогой, а вышивка — искусной. Вейла провела пальцами по алым нитям, очерчивающим крылья дракона, и служанки замерли, словно ожидая, что она расплачется или начнет кричать. Она не сделала ни того, ни другого. — Пойдемте, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно и мягко, как шелест дождя. — Король ждет. Двор Красного замка был залит солнцем. Весна в этом году выдалась ранняя, теплая, и воздух прогрелся настолько, что камни под ногами отдавали тепло сквозь тонкие подошвы туфель. Но тепло это было обманчивым. Стоило поднять голову — и ты видел их. Головы. Они висели на зубцах стен, обращенные лицами во двор, — так, чтобы каждый, кто входил в цитадель Таргариенов, мог видеть цену ошибки. Одни уже почернели и ссохлись, превратившись в жуткие маски с провалами глазниц. Другие были посвежее — может быть, недельной давности, — и ветер еще шевелил волосы на их головах, создавая жуткое впечатление подобия жизни. Вороны сидели на плечах мертвецов и лениво чистили перья, пресытившиеся человеческой плотью. Вейла вышла во двор вслед за сестрой, и первое, что она сделала, — подняла глаза к небу. К головам. Она рассматривала их не с ужасом, не с отвращением — с тем же спокойным любопытством, с каким разглядывала бы витраж в септе. "Строители", — подумала она. "Те, кто ошибся в расчетах. Те, кто положил камень не туда. Те, кто подвел короля. Теперь они смотрят на его свадьбу. Интересно, что они думают? Наверное, то же, что думали бы живые: что король жесток, что король безумен, что король чудовище. Но они мертвы, и их мысли больше ничего не значат. Дракон убивает тех, кто ошибается. Так было всегда." — Не смотри туда, — прошептала Рейна, беря ее под руку. Голос сестры дрожал — теперь уже не от ярости, а от чего-то другого. — Не давай ему видеть, что тебя это волнует. — Меня это не волнует, — ответила Вейла и мягко высвободила руку. Двор был заполнен людьми. Королевские гвардейцы стояли вдоль стен — не парадным строем, как полагалось на свадьбе, а в боевом порядке, с обнаженными мечами и в полном вооружении. Их белые плащи трепыхались на ветру, но лица были каменными. Они знали, что прошлый Верховный септон проклял Мейгора. Знали, что Святое Воинство все еще бродит по стране. Знали, что каждый лорд, приехавший на эту свадьбу, может оказаться врагом. И они были готовы. Гости жались к стенам, как испуганные мыши. Лорды и леди, которых Мейгор принудил явиться на церемонию, переговаривались вполголоса, и их лица были почти такими же бледными, как лица мертвецов наверху. Никто не улыбался. Никто не шутил, не смеялся, не поднимал кубков. Свадьба напоминала похороны — или, может быть, казнь, для которой все еще не привели палача. Алтарь был установлен в центре двора, на невысоком каменном возвышении, покрытом черной тканью с алыми драконами. Перед алтарем стоял Верховный септон — не тот суровый старец, что проклинал Мейгора с амвонов Звездной септы, а другой. Новый. Предыдущий Верховный септон скоропостижно скончался при загадочных обстоятельствах — одни говорили о сердце, другие о яде, третьи о том, что у Мейгора кончилось терпение. Как бы то ни было, новый септон оказался человеком куда более покладистым. За глаза все называли его "Его Пресмыкательство" и "Верховный Лизоблюд". Он стоял перед алтарем, сжимая в руках хрустальную звезду, и на его бледном лице застыло выражение, среднее между подобострастием и ужасом. Четыре невесты приближались к алтарю одна за другой. Первой шла леди Элинор Костейн — вдова лорда Тео Боллинга, казненного по приказу Мейгора за измену. Она ступала так, будто ноги ее были свинцовыми. Сзади, среди толпы гостей, стояли трое ее сыновей — мальчики, одетые в траур, с заплаканными лицами. Они смотрели на мать, а она не смела даже обернуться к ним — боялась, что одно неверное движение заставит короля передумать и отправить детей вслед за отцом. За ней шла леди Джейн Вестерлинг — вдова лорда Тарбека, убитого в битве с королевскими войсками. Ее лицо было бледнее мела, а глаза покраснели от слез, которые она пыталась сдержать. Ее маленький сын, унаследовавший Тарбек-Холл, стоял под охраной двух гвардейцев — он был слишком мал, чтобы понимать происходящее, но достаточно велик, чтобы чувствовать страх матери. Рейна шла третьей — с гордо поднятой головой, с пылающим взглядом. Она не плакала. Она не опускала глаз. Она смотрела на Мейгора, стоящего у алтаря, с такой лютой ненавистью, что, казалось, воздух между ними должен был заискриться и вспыхнуть. Но она шла. Потому что где-то в замке, под надзором людей Тианны, сидели ее дочери — Эйрея и Раэлла, две маленькие девочки с серебряными волосами, ради которых она была готова на все. Даже на это. Вейла шла последней. Она ступала легко, почти невесомо, и подол ее платья скользил по каменным плитам с тихим шуршанием. Солнце падало на ее серебряные волосы, и они сияли так ярко, что некоторые гости невольно зажмуривались. Она больше не смотрела ни на детей-заложников, ни на мертвые головы на стенах, ни на бледных, дрожащих лордов. Она смотрела на него. Мейгор Таргариен, Первый этого имени, Король Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Повелитель Семи Королевств и Хранитель Государства, стоял у алтаря, возвышаясь над всеми, как башня. Даже Верховный септон, который был мужчиной рослым, рядом с ним казался карликом. Вейла видела его и раньше, до его изгнания — на турнирах, на семейных ужинах, которые отец так любил устраивать на Драконьем Камне. Но тогда она была ребенком, а теперь — нет. Теперь она смотрела на него иначе. Он был огромен. Плечи — шире, чем у любого рыцаря Королевской гвардии. Руки — такие, что, казалось, могли переломить меч голыми ладонями. Черты его лица были грубыми, словно вырубленными из камня топором, а не изваянными резцом: тяжелая челюсть, широкий лоб, нос с горбинкой — след давнего перелома, который неправильно сросся. Его волосы, коротко остриженные, были серебряными, но темнее, чем у нее, — цвета старого серебра или пепла. Глаза сидели глубоко под тяжелыми надбровными дугами, и в них горел тот самый огонь, который она почувствовала когда-то в пещере под Драконьим Камнем. Лиловые глаза дракона. Не лиловые даже — больше бледно-фиолетовые, почти сиреневые, но темнее, интенсивнее, чем у нее. На нем был черный камзол, расшитый алыми драконами, и тяжелый плащ, скрепленный на плече брошью в виде трехглавого дракона, держащего в когтях рубин. Черные сапоги тускло блестели в солнечном свете. На поясе висел меч — Черное Пламя, валирийский клинок дома Таргариенов, боевой, тяжелый и длинный, с потертой рукоятью. Мейгор никогда не расставался с оружием. Даже на собственной свадьбе. Вейла рассматривала его с тем же спокойным, изучающим вниманием, с каким раньше разглядывала головы на стенах. Она видела жесткие складки у его рта. Видела шрамы на руках — следы бесчисленных битв. Видела, как напряжены мышцы его шеи, словно он ожидал нападения в любой момент. Он был страшен. И он был прекрасен — той страшной, жестокой красотой, какой прекрасен дракон в полете или лесной пожар, видимый с безопасного расстояния. — Собравшиеся здесь, — начал Верховный септон, и голос его предательски дрогнул на первом же слове, — мы предстоим пред лицом Семерых, дабы засвидетельствовать священный союз… Он говорил долго. О Матери, дарующей плодородие. О Деве, охраняющей невинность. О Воине, дарующем силу. О Кузнеце, скрепляющем узы брака крепче стали. Его слова текли, как вода, — гладкие, пустые, лишенные всякого смысла. Никто не слушал. Гвардейцы следили за гостями. Гости следили за гвардейцами. Невесты смотрели в землю или на своих детей. И только Вейла смотрела на короля — и вдруг поняла, что король смотрит на нее в ответ. Их взгляды встретились. Лиловый встретился с лиловым. И что-то промелькнуло в его глазах — не удивление, нет. Скорее, тень узнавания. Так бывает, когда видишь свое отражение в неожиданном месте. — Кто отдает эту женщину? — спросил септон, когда очередь дошла до Вейлы. — Она из дома Таргариенов, — ответил лорд, которого Мейгор назначил представлять семью невесты. — Принцесса крови. Племянница Его Милости. Я отдаю ее во имя ее дома. Вейла поднялась на возвышение. Она встала напротив Мейгора, и он протянул руку — огромную, загрубевшую, с широкими пальцами, на одном из которых сидел тяжелый золотой перстень с печатью дома. Она вложила свою ладонь в его. Ее пальцы почти полностью исчезли в его хватке. — Клянешься ли ты, — продолжал септон, обращаясь к ней, — перед лицом Отца, вершить справедливость? Перед лицом Матери, хранить верность и плодить детей? Перед лицом Девы, блюсти чистоту помыслов? Перед лицом Воина, быть опорой в битве? Перед лицом Кузнеца, крепить узы брака? Перед лицом Старицы, искать мудрости? Перед лицом Неведомого, принимать то, что пошлет судьба? — Клянусь, — сказала Вейла. Ее голос был тихим, но он не дрожал. Мейгор чуть заметно приподнял бровь. — Клянешься ли ты, — септон повернулся к нему, — перед лицом Семерых взять эту женщину в жены, защищать ее, хранить ей верность и почитать ее? — Клянусь, — произнес Мейгор. Его голос был низким, как гром за горизонтом, и таким же тяжелым. — Тогда, властью данной мне Семерыми, я объявляю вас мужем и женой. Тот, кто пред лицом богов соединился, да не будет никем разлучен. Мейгор отпустил ее руку. Он снял с плеч плащ цветов Таргариенов, в котором стоял у алтаря, и накинул его на плечи Вейлы поверх ее собственного. Двойной плащ был тяжелым, почти невыносимо тяжелым, но она не покачнулась. Она стояла прямо и смотрела ему в глаза. Теперь они были одного дома. Одной крови. Одного огня. Он смотрел на нее на долю мгновения дольше, чем на других. Затем отвернулся. Церемония завершилась быстро, словно все хотели поскорее с ней покончить. Верховный септон пробормотал последние молитвы, осенил собравшихся хрустальной звездой и поспешно удалился, едва не споткнувшись о подол собственной рясы. Гвардейцы сомкнули ряды. Гости начали расходиться — не к пиршественным столам, а прочь, под арки недостроенного дворца, в тень, в безопасность. Пира не было. Не было ни песен, ни танцев, ни моря вина, ни шумных тостов, которые обычно сопровождали свадьбы в Вестеросе, развязывая языки и расстегивая платья. Хроники потом отметят, что Мейгор пропустил традиционные празднества по двум причинам: мрачная атмосфера и его собственная одержимость. Вместо шумного пира гостей ждал короткий, тяжелый ужин в Большом Зале, где все сидели в напряженном молчании под надзором вооруженных гвардейцев. Вейла сидела по правую руку от Мейгора рядом с Рейной. Ей полагалось сидеть там по праву крови — она была Таргариен, а не вдова мятежного лорда или наследница сожженного замка. Другие невесты разместились дальше, каждая на почтительном расстоянии. Джейн почти не притронулась к еде. Элинор вяло ковыряла мясо ножом, и пальцы ее дрожали. Тианна ела с аппетитом, но взгляд ее скользил по залу, как змеиный язык, пробующий воздух на вкус. А Рейна сидела с каменным лицом, сжимая кубок, и Вейла знала — она думает о дочерях. Мейгор почти не разговаривал. Он пил — много пил, но не пьянел. Его огромные руки рвали хлеб и мясо с той же сосредоточенной жестокостью, с какой, должно быть, держали меч. Вейла смотрела на него искоса, украдкой, изучая каждое движение. Она видела, как усталость проступает в складках его лица, как он трет переносицу большим пальцем — жест, который она помнила у отца в минуты забот. Дед, великий Завоеватель, тоже так делал. — Почему ты не боишься? — спросил Мейгор. Это были первые слова, которые он обратил к ней после клятв. Вейла отпила вина. Дорнийское красное, терпкое, с привкусом вишни и дуба. — А должна? — Другие боятся. — Он кивнул в сторону остальных невест, что сидели поодаль. — Я не другие, — сказала Вейла. Он хмыкнул. Коротко, сухо. Не смех — даже не его подобие, — а скорее признание факта. — Ты дура. — Мне часто это говорят, — ответила она. — Мать говорила. Сестра говорит. Но дуракам, говорят, боги помогают. Он повернул голову и посмотрел на нее — долгим, тяжелым взглядом, каким смотрят на диковинного зверя или на врага, который вдруг выкинул неожиданный финт. Она выдержала взгляд. Ее лиловые глаза смотрели в его фиолетовые — не с вызовом, не с покорностью, а с тем же спокойным, изучающим интересом, с каким она рассматривала головы на стенах. — Ты странная, — сказал он наконец. — Да, — согласилась она. — Говорят и это. Он больше ничего не сказал, но она заметила, как уголок его рта дернулся — то ли в усмешке, то ли в раздражении, она не поняла. Но это не имело значения. Она привлекла его внимание. Этого было достаточно для начала. Ужин закончился быстро. Гвардейцы выпроводили гостей, и те расходились, не оборачиваясь, словно боялись, что король передумает и велит запереть их в замке. Невест развели по покоям. Никто не срывал с них одежды в шутовской церемонии проводов в спальню — не было ни шуток, ни смеха, ни хмельных песен. Только тишина. Только шаги гвардейцев в каменных коридорах. Только факелы, потрескивающие на стенах. Покои Вейлы находились в восточном крыле — небольшой, но богато убранный чертог с высокой кроватью под балдахином, гобеленами на стенах и камином, в котором уже потрескивал огонь. Служанки помогли ей снять плащ и тяжелое платье, заменив их тонкой ночной рубашкой из белого шелка, которая струилась по телу, как вода. Потом они расчесали ей волосы — долго, тщательно, пока они не засияли в свете камина, как расплавленное серебро. Затем ушли. Она осталась одна. Вейла сидела на краю постели и ждала. Она знала, что он сейчас у других. Сначала у Рейны, которая, наверное, дралась, кусалась и молилась Неведомому о скорой его смерти. Потом у леди Элинор, которая, наверное, плакала, думая о своих сыновьях. Потом у леди Джейн, которая, наверное, зажмуривалась и пыталась представить, что она где-то в другом месте, с кем-то другим. Она знала, что к ней он придет последним. Так было правильно — она была самой младшей, последней, той, которую добавили к трем, потому что Мейгор не хотел оставлять незамужних Таргариенов, способных оспорить его наследников. Она не обижалась. Она привыкла быть последней. Она ждала долго. Свечи нагорели, и она сменила их, зажигая новые от угасающих фитильков. Огонь в камине прогорел до углей, и она подбросила дров. Ночь за окном сгустилась в черный бархат. Где-то далеко, в городе, залаяла собака. Где-то еще дальше завыл ветер. Наконец дверь открылась. Мейгор вошел, и Вейла сразу увидела усталость в каждом его движении. Он был бос, одет в простую черную рубаху, расшнурованную у горла, и свободные штаны. Его волосы были влажны — видимо, он омылся после предыдущих визитов, — а лицо, при свете камина, казалось еще суровее, еще жестче. Глубокие тени лежали под его глазами. Мышцы шеи были напряжены, как тетива арбалета. Он остановился в дверях, глядя на нее. Она сидела на краю постели, в белой рубашке, с распущенными волосами, и смотрела на него. Она не встала. Она не поклонилась. Она просто ждала. — Ты не спишь, — сказал он. Это был не вопрос. — Я ждала вас, Ваша Милость. Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. В комнате сразу стало тесно — он занимал собой слишком много пространства. — Другие спали, — сказал он. — Или притворялись спящими. — Я не другие, — повторила она. На столике у кровати стоял графин с вином и два кубка. Вейла налила один и протянула ему. Он посмотрел на кубок так, словно видел в нем яд, потом перевел взгляд на нее, потом снова на кубок. Взял. Осушил одним глотком. — Не боишься? — спросил он. — Нет. — Знаешь, что будет? — Да. — И не боишься? — Я хочу этого. Он наклонил голову, рассматривая ее. Она видела, как работают желваки на его челюстях. Он был измотан — морально, физически. Три женщины до нее сопротивлялись, плакали, зажимались или притворялись. Каждая из них требовала усилия. Каждая забирала у него частицу его силы. И он ожидал того же от четвертой. — Ты дура, — сказал он снова, но на этот раз в его голосе не было резкости. Просто усталая констатация. — Вы уже говорили это, — напомнила она. — И буду говорить, пока ты не поймешь. — Я понимаю, — она поднялась с кровати, встала перед ним, — что вы — Мейгор Таргариен. Мой дядя. Мой король. Мой муж. И я понимаю, что вы устали. Он смотрел на нее сверху вниз. Она была ниже его почти на две головы. Ее макушка едва доставала до его груди. Но она не съеживалась, не отводила глаз. — Раздевайся, — приказал он. Она подчинилась. Ее пальцы расстегнули завязки на вороте, и тонкая рубашка скользнула с плеч, упав на пол мягкой белой лужицей. Вейла осталась стоять обнаженной в свете камина. Пламя играло на ее коже, отбрасывая золотые и розовые блики. Тело у нее было тонкое, юное, с едва заметными изгибами — не пышное, но стройное, как ивовый прут. Груди были маленькими и острыми, с бледно-розовыми сосками, которые напряглись от прохладного воздуха. Тазовая кость слегка выступала, а ниже темнел треугольник серебристых волос — мягких, как шелк. Она стояла, не прикрываясь, не стыдясь. Она позволяла ему смотреть. Он смотрел. Долго, пристально. Как оценщик на рынке, как воин, осматривающий захваченный трофей. Его взгляд скользил по ее телу — от лица к шее, от шеи к грудям, ниже, к животу, к бедрам, и снова вверх. В нем не было нежности. Не было тепла. Но было что-то еще — тень удивления, приправленная чем-то похожим на любопытство. — Хороша, — сказал он наконец. — Кровь себя не теряет. Она не ответила. Она ждала. — На кровать, — приказал он. — Ложись. Раздвинь ноги. Она легла. Ткань балдахина колыхалась над ней в такт сквозняку. Она чувствовала прохладу простыней под спиной и жар камина на коже. Она смотрела в потолок, потом перевела взгляд на мужа. Он не разделся. Он просто встал на колени на край кровати, и матрас прогнулся под его тяжестью. Его руки были горячими и грубыми, когда он развел ее бедра шире — без церемоний, без предисловий. Она почувствовала, как его пальцы коснулись ее там, в самом сокровенном месте, и не вздрогнула. Он устроился между ее ног, высвободил из штанов член. Она ощутила прикосновение горячей, твердой плоти прямо там, и затем... Он вошел в нее. Она ожидала боли — и боль пришла. Острая, рвущая, глубокая. Он был огромен, она была девственна, и он не дал ей времени привыкнуть. Вейла закусила губу, но не вскрикнула. Ее тело напряглось, пытаясь отторгнуть вторжение, но она заставила себя расслабиться. Она думала о драконе. О том, что дракон берет то, что хочет. О том, что она теперь — часть его сокровищницы. О том, что боль — это доказательство. Он присвоил ее. Отметил. Сделал своей. Он двигался в ней. Тяжело, грубо, ритмично. Кровать скрипела под ними. Его дыхание было хриплым, лицо — напряженным. Он не смотрел на нее. Он смотрел в стену, как будто выполнял обязанность — так же, как раньше выполнял с тремя другими. Но Вейла смотрела на него. Она видела, как капли пота проступают на его лбу. Как мышцы на его шее вздуваются с каждым толчком. Она чувствовала его внутри себя — чужеродного, огромного, разрывающего. И ей это нравилось. Это была правильная боль. Боль, которая означала, что сильнейший дракон выбрал ее своей самкой. Она обхватила его ногами. Ее бедра обвились вокруг его торса, и она прижалась к нему теснее, вбирая его глубже. Он дернулся от неожиданности и наконец посмотрел на нее — впервые с тех пор, как взял. — Что ты делаешь? — спросил он и остановился, замерев в ней. — Принимаю вас, — ответила она. Ее голос звучал ровно, хотя дыхание сбивалось. — Тебе же больно. — Да. — Почему тогда ты не сопротивляешься? — Потому что боль означает, что я ваша. Это хорошо. Мне нравится. Он долго смотрел на нее. Его глаза, темные в полумраке, изучали ее лицо с выражением, которое она не могла расшифровать. Недоверие? Подозрение? Или что-то еще — что-то, что пряталось глубже? — Ты сумасшедшая, — сказал он наконец. — Возможно, — согласилась она. — У нас это семейное. И вдруг он вышел из нее. Резко, одним движением. Она почувствовала пустоту, холод, потерю. И прежде чем она успела спросить, что случилось, он сказал: — Закрой глаза. Она закрыла и тут же почувствовала его губы. На своей шее. На ключице. Ниже, на груди. Его рот был горячим, язык — шершавым, как у кота. Он целовал ее не нежно — даже сейчас в нем не было нежности, — но целенаправленно, сосредоточенно, словно выполнял другую работу. Его губы сомкнулись вокруг ее соска, и Вейла ахнула. Ощущение было острым, как удар током. Он сосал, прикусывал, обводил языком, и она чувствовала, как тепло разливается по ее телу — совсем другое тепло, не от камина. Откуда-то изнутри. Его пальцы двигались ниже. Они скользнули по ее животу, по внутренней стороне бедра и нашли место, о существовании которого она знала, но которого никогда не касалась так. Он гладил ее там, и Вейла задохнулась. Это было ни на что не похоже. Ее тело отзывалось на его прикосновения, как арфа на пальцы музыканта. Каждое движение отдавалось в ней волнами жара, и она стонала — тихо, невольно, не узнавая собственного голоса. — Вот так, — прошептал он. Его дыхание обжигало ее кожу. — Вот так, маленькая дурочка. Пусть тебе будет хорошо. Она не знала, что ответить. Она вообще не могла говорить. Она извивалась под ним, подаваясь навстречу его пальцам, навстречу его рту. Ощущения нарастали, множились, становились невыносимыми. И когда он снова вошел в нее — на этот раз медленно, осторожно, давая почувствовать каждый дюйм, — она вскрикнула. Не от боли — от наслаждения, которое было таким сильным, что граничило с болью. Он двигался в ней, и теперь это было иначе. Не обязанность. Не наказание. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Его руки держали ее за бедра, подтягивая ближе. Ее ноги лежали на его плечах, и он входил глубоко — так глубоко, что она чувствовала его всем своим существом. Она смотрела на него, не отрываясь. Он снял рубашку. Его лицо было над ней, суровое, жесткое, но в глазах горело то же пламя, что в камине. Пламя, которое сжигает. Пламя, которое греет. Ее тело напряглось. Мир сузился до одной точки, до одного ощущения — его внутри нее — и взорвался. Она закричала, уже не сдерживаясь, и ее ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на грубой коже. Ее бедра сжались, тело выгнулось дугой, и волны наслаждения прокатились по ней, одна за другой, безжалостные, как прибой. Сквозь гул в ушах она услышала его стон — низкий, почти звериный, — и почувствовала, как его семя изливается в нее горячей, пульсирующей волной. Он рухнул на постель рядом с ней. Она слышала его дыхание — тяжелое, хриплое, постепенно успокаивающееся. Он лежал на спине, глядя в балдахин, и молчал. Она тоже молчала. Ее тело все еще дрожало от пережитого, кожа блестела от испарины, а между ног саднило и пульсировало. Но она была счастлива. Так, как не была счастлива никогда. — Вы уйдете? — спросила она наконец. Ее голос был тихим, как шелест крыльев мотылька. — Да, — ответил он. Но не двигался. Она видела, как поднимается и опускается его грудь, как поблескивают в полумраке шрамы на его плечах. Ей хотелось прикоснуться к ним, но она не решалась. Пока не решалась. — Я рожу вам сына, — сказала она. Он повернул голову. Посмотрел на нее долгим, непроницаемым взглядом. — Спи, маленькая дурочка, — сказал глухо. И она уснула. Прижалась к его боку, положив голову на его грудь, туда, где под ребрами глухо и размеренно билось сердце дракона. Его рука — огромная, тяжелая — легла на ее спину, укрывая ее от всего мира, и он тоже уснул. И впервые за много лет Мейгор Таргариен, Король на Железном Троне, спал без сновидений и кошмаров.