Ругаться нельзя мириться

Хорошие истории нужно начинать рассказывать с начала. Конечно, конкретную точку всегда сложно установить, но, приблизительно, сдвиг тектонических плит случился шесть месяцев назад, когда пуля, предназначенная Шерифом Адилю Кочари, попала в Эсме, и Кочари, Фуртуна и посредники между ними собрались в её больничной палате. Именно в тот вечер Фериде случайно обронила, что покидать палату подруги она не спешит, потому что дома еë ждут только четыре стены. Фадиме ее все равно вытолкнула, оставаясь со своей — будущей — невесткой наедине. И дома у Фериде к компании четырех стен внезапно присоединился один басящий мужчина и одна бутылка красного вина в его руках. Так, глоток за глотком, слово за слово и месяц за месяцем они оказались за свадебным президиумом, а гости – в центре зала в кругу хорона. — Фадиме, моя прекрасная тëтя, ты будешь охранять свой бокал сегодня или мою правую руку? — со смехом пропела подлетевшая к столу Элени, ведомая ритмом черноморской свадьбы, и протянула ей руку, зазывая. Фадиме невольно улыбнулась подколу от племянницы и сцепила еë ладонь со своей, вставая из-за стола. Зеленоокий лучик солнца осветил еë мрачное настроение, преследовавшее еë последние месяцы, согревая своим теплом еë покрывшееся инеем сердце после предательства мужа. — По-по-по, разве можно оставить твою руку на растерзание этим Фуртунцам? Они же как тараканы, — презрительно покосилась она на стол, за которым сидели братья Фуртуна, — появится один, а за ним еще десяток. С первыми нотами, сорвавшимися с кеманче, Элени подхватила ее под руку и утащила в хорон, где Фадиме за правую руку поймала беременяшка Акча, и все это, конечно же, происходило под сопровождавший еë весь вечер — и все эти месяцы — цепкий взгляд светло-лазурных глаз Исо, влажно скользящий по еë обтянутому платьем телу. Чëрная бархатная ткань очерчивала фигуру, прилегая на бедрах, позволяя Фадиме прибегнуть к оружию, которое она избегала использовать без инструкции на руках и считала скорее уязвимостью, нежели сильной своей чертой. Мешковатые свитера и джинсы были её бронёй от принцев, которые хотели завоевать королевство через неё; подчеркивали не фигуру, а то, что она та, на кого можно положиться, а не та, на кого можно положить глаз. Еë свадьба, наверное, сделала её немного смелее, показав, что быть красивой — не значит быть слабой, даже когда жених усмехается, говоря, что она больше не та, кто пасет коз на лугах в больших ботинках. Теперь она вылезла из бесформенной брони и надела это странное, дурацкое, неудобное платье как доспехи, чтобы все видели, что она сильная, она не развалилась на части из-за развода, она не разбита из-за любви, в которую она вновь больше не верит. В праздничном зале Фадиме чувствовала себя голой, даже когда все смотрели на неё с восхищением, но, несмотря на два больших пистолета в голенящах высоких сапог, это оружие ей не поддавалось, потому что внезапно оно оказалось двусторонним и направленных прямо на нее, потому что противника она недооценила: Исо, в базовом черном костюме, просто смотрел и уже выигрывал. Нет, она надела это платье не для него. Не ради него и не из-за него. Больше никакой любви. Больше никаких разговоров, потому что если обсудить, что пошло не в так и в какой момент, то придётся признать, что это серьезно. Больше никаких размышлений о нем и его мотивах, потому что если допустить, что он сожалеет и раздавлен, то придется признать, что ей не все равно, что ей тоже больно. Больше никаких кличек, потому что все, что создано только для них двоих, — это интимно. Только любовь не ушла, а вот вера в нее и в человечество — особенно, в Фуртунскую его часть — покинула еë. Только вражда заканчивалась там, где Исо переставал реагировать на еë яд, переставал отвечать на колкости и смягчал любое еë острие так, что еë волнующиеся бури разбивались о его скалу спокойствия, амортизируя падение. В каждом его поступке искала подтверждение того, что он никогда не любил еë, и так и не находила, что только раздражало сильнее, потому что для еë злости, для еë уверенности, что он использовал еë как прикрытие, для еë боли это было слишком неудобно, слишком сложно. Элени сжала еë руку в хороне сильнее, выдергивая из мыслей, а затем, выглянув за спину Фадиме, коротко переглянулась с кем-то и едва заметно подмигнула. Сговорщица. Фадиме уже открыла рот, чтобы спросить, что она задумала, но не успела, потому что в следующий момент Акча, виновато улыбнувшись ей, плавно выплыла назад из танца, а рядом с Кочари выросла высокая фигура Исо, и чужая широкая ладонь легла на её правую руку, переплетая пальцы. Будто облитая ледяной водой, она дёрнулась, но было поздно, и Элени уже вцепилась в её левую руку мёртвой хваткой, профессионально блокируя отступление. — Ты что делаешь? — не глядя на мужчину, прошипела Фадиме, сквозь стиснутые в улыбке-оскале зубы, не желая показывать Фуртуне и окружающим свое истинное смятение, но внутренне она уже обреченно простонала от одного только вида Исо, покусившегося на еë правую руку и девичество, хотя где-то еще глубже всë трепетало от первого прикосновения мужа после долгой разлуки, от первого прикосновения, где он так красиво, по-черноморски, заявлял всем свои права на нее, будто она не ругалась с ним в суде из-за попыток развестись. — Пытаюсь тебя засватать. Не заметно? — он вальяжно улыбнулся во все имеющиеся зубы, которые девушка поклялась в этот момент выбить, и демонстративно поднял их сцепленные руки выше, чтобы все, кто смотрел на них, убедились, что намерения Фуртуна-младшего ясные, четкие и никому не мерещатся. Был бы хоть кто-нибудь здесь, кому было бы не заметно! Его нахальные глаза, сузившиеся до щелочек, ленивая улыбка, неторопливые движения...он издевался. Он все еще был тем человеком, кто в первый же день после свадьбы сказал ей, что еë невозможно полюбить. Он все еще был Фуртуна и по крови, и по стилю жизни: дом, где ты родился, — твоя судьба. — Я сейчас устрою тебе такое сватовство, что ты будешь есть через трубочку, — сквозь зубы процедила Фадиме, пытаясь высвободить руку, не привлекая к себе ещё больше внимания. — Агрессия — уже вторая стадия принятия, — покровительственно произнёс он. — Переходи уже ко второй, там веселее. Еë темно-медовые глаза сверкнули яростью, наливаясь кровью, и она, стиснув челюсти, перебила его: — Третья — это убийство? Потому что я уже там. — Нет, — мягко промурлыкал он хриплым голосом, наклоняя голову к еë уху. — Третья — это когда ты перестаёшь убегать и начинаешь смотреть мне в глаза. Неприятно приятное тепло побежало к груди и низу живота, и Фадиме дёрнула плечом, пытаясь стряхнуть его дыхание со своей кожи, будто бы оно прилипло, вынуждая еë закусить щеку изнутри, чтобы собрать жалкие остатки самообладания в кулак. Ненавидела его за ложь и ненавидела себя за неподавляемое влечение — слово «любовь» звучало слишком бескомпромиссно, лишая путей отхода — к нему. — Фуртуна, я смотрю тебе в глаза уже пять минут, и единственное, что я вижу — это твоя глупая надежда, что я когда-нибудь скажу «да». Ты уверен, что не перепутал стадии? Потому что, по-моему, ты застрял на «отрицании». Из Фуртунчика он был повышен — или понижен — до просто Фуртуны за то, что был таким же, как они, ничем не отличаясь в еë глазах. — Твои удары — это единственный способ, которым ты умеешь показывать, что тебе не всё равно. Она только успела беспомощно раскрыть рот, судорожно придумывая колкий ответ, чтобы поставить его на место, но Исо, кажется, был абсолютно уверен, что его место было именно здесь, в еë руке, и перебил еë, не дав даже начать. — Твое платье мести очень идет тебе, — он обжег еë кожу своим дыханием. «И оно громче, чем ты говорит о твоей боли, которую ты пытаешься скрыть даже от самой себя, делая вид, что тебе все равно» — пронеслось в его голове. Фадиме постаралась сдержать непроницаемое выражение лица, будто еë не перекосило внутри от его проницательности, от того, что он видел еë насквозь даже сквозь одежду. — Тебе идет только одна вещь, Исо Фуртуна, – твоя фамилия. Исо усмехнулся, обдавая ее кожу за ее ухом горячим дыханием так, что по рукам, не прикрытым тканью, выступили мурашки. Слишком близко, слишком интимно, слишком много «слишком». — Тебя она тоже идет, Фадиме Фуртуна. Фадиме театрально рассмеялась с вызовом, высмеивая его слова, но Фуртуна уже слишком отчетливо ощущал, как судорожно сжимаются ее пальцы в его руке, чтобы поверить в еë броню равнодушия. «Куй железо, пока горячо» — подумал он, прежде чем склонить голову еще ниже, понижая голос: — Смейся-смейся. Я тебе еë еще в паспорт пихну, вместе посмеемся. Она сглотнула, борясь с предательски ускоряющемся пульсом, и забегала по залу в поисках кого-то, кто спас бы еë от этой изощренной пыткой над ее выдержкой, но, не найдя подмогу, только насмешливо усмехнулась в сторону Исо. — По-по-по, долго будешь ждать! У моего брата в руках уже нож, вот сейчас и посмеемся. Мужчина перевёл взгляд на Адиля, вскинул брови и вновь посмотрел на жену. — Это ритуальный нож, Фадиме-м, для барашка. Кочари прищурилась, продолжая бессильно передвигать ноги в ритм музыки, чувствуя, как с каждым движением и словом Фуртуны они заплетаются все сильнее. — Для барашка, для кылчука – какая разница, — пожала она губами и осознала, что с них сорвалось привычное обращение, ставшее мягким кодом их брака. Музыка закончилась, и зал разразился аплодисментами, но Исо, не отпуская ее руку, потянул еë на себя, заставляя оказаться лицом к лицу с ним, облизал губы, и в его глазах заискрили огоньки чертей с вилами, направляющихся в атаку. — Пойдешь за меня? — Поговорим, когда случится конец света, — сгримасничала Фадиме с легкой кошачьей ухмылкой и вырвала свою руку, отходя от мужчины, а, сделав шаг в сторону, сжала ткань платья в кулаке и подумала, что отвыкать от рук кылчука, наверное, придётся всю жизнь, потому что одного танца хватило, чтобы вспомнить, как это — быть в них. Следующий шаг уже был сопровожден сухим треском дерева, в которое влетела пуля, а затем в одну неразличимую на слух кашу смешались чьи-то крики, металлические лязги и свист пуль. Исо, мгновенно найдя еë взглядом, вновь схватил Фадиме за руку — в этот раз уже не для хорона — и резко потянул в сторону, заставляя встать за колонну так, что Кочари упиралась в нее спиной, и одновременно закрывая еë своей спиной от очередных выстрелов, стоя лицом к лицу с девушкой. Она на мгновение беспомощно потеряла равновесие и врезалась в него грудью, и он прижал жену к себе одной рукой, не давая вырваться, и Кочари услышала, как Фуртуна выдохнул ей в макушку, сдерживая смех: — Ну, ты просила. Фадиме нехотя оторвала руки от его литых мышц груди, за которую от неожиданности ухватилась и бессознательно прощупала пульс на сердце, и вытащила из обуви привычное ей оружие, а не роковое обаяние, независимую красоту и прочее, что там она пыталась выдать за этим платьем. Один из пистолетов она сунула в руки Исо, но он только кинул на нее вопросительный взгляд, вынуждая девушку раздраженно закатить глаза. — Да ты же не носишь с собой, болван, разве я не знаю тебя? — прошипела Фадиме без злости, но с привычной суетой, которую Исо выучился расшифровывать как завуалированное беспокойство. Он усмехнулся, быстро принимая оружие, и его пальцы на секунду задержались на её ладони, проверяя, не дрожит ли она. — Если я тебя сейчас попрошу у брата, пойдешь за меня? Фадиме опешила, и, пока она расправлялась со стрелком у входа в зал, еë рот открылся раньше, чем она успела подумать. — Если не сдохнешь, пойду, — выпалила Кочари. Исо ловко проверил магазин пистолета, перезаряжая, и широко ухмыльнулся, скрывая уязвимую нежность в лазурных радужках. — Тогда придётся выжить, — бархатным тоном шепнул он и, даже не взглянув в сторону стрельбы, коротко поцеловал её в висок. Фадиме, проигрывая сражение с собой и с ним, на мгновение подставилась ближе к его губам. Её пальцы, сжимающие оставшийся у нее второй пистолет, не ослабили хватку, и она выдохнула ему в ключицу: — Только попробуй иначе, Исмаил, я прикончу тебя, — едва слышно с еë пухлых порозовевших губ. Фуртуна почувствовал, как сердце пропустило удар от звука собственного имени, сокрушенно произнесенного еë устами точно как тогда, когда несколькими месяцами ранее, в гостиной дома Оруча, Фадиме, сбиваясь и запинаясь, полными глазами слез смотрела ему в глаза и изнеможденно кричала, что боится, что любит, что ей страшно потерять его; тогда она тоже назвала его Исмаилом, первый и, казалось бы, единственный раз, но самый нежный, самый тяжёлый, самый болезненно важный. Ради этого, конечно, стоило выжить — чтобы услышать еще хоть раз.