Тебя здесь нет.

В коридорах колледжа всегда пахло дешевым кофе из автоматов, сырыми куртками и чужими, абсолютно бессмысленными сплетнями. Ландо Норрис стоял у широкого окна на втором этаже, нервно крутя в пальцах металлическую зажигалку. Повседневная рутина казалась ему невыносимо серой, поломанной и пустой. Последние две недели превратились в сплошной липкий кошмар, из которого ушло любое вдохновение. Мозг Норриса бунтовал: привычные перекуры на заднем дворе, которые раньше были его главным ритуалом, чтобы выдохнуть и упорядочить мысли, теперь исчезли, оставив внутри лишь зудящую, сосущую пустоту. Он решил бросить когда понял что его лучший друг Оскар не переносит сигаретный дым. Ландо никогда бы в жизни не догодался сам, только когда он пришел к Оскару в комнату и накинулся с обьятиями тот отпихнул его сказав что тот ужасно воняет табаком. Каждые пол часа в голове возникало желание покурить и он с огромными усилиями старался подавить это желание. Каждый конспект, каждая прогулка, даже просто сидение в комнате листая тик ток ранее было заполнено табаком. Сейчас всё это не имело смысла, осталась лишь пустота. Он не курил уже давно, как и обещал Оскару и самому себе. Но одна вещь заставила его вернуться к истокам, плевав на прогресс. Оскар Пиастри — его самый близкий человек, его тихий, рассудительный друг, к которому Ландо питал чувства настолько глубокие и сопливые, что боялся признаться в них даже самому себе, — отсутствовал ровно два месяца. Два месяца назад на глухой загородной трассе в дождливый четверг машина семьи Пиастри вылетела под грузовик. Родители Оскара погибли на месте. Сам Оскар, как писали в местных газетах, чудом выжил, но закрылся в своем опустевшем доме, обрубив любые контакты с внешним миром. Ландо писал ему каждый день. Сотни сообщений, которые так и остались висеть безответными. Удушающая строчка «Доставлено» внизу экрана каждый раз издевалась над ним, заставляя кусать губы до крови от собственного бессилия. Он думал узнать через кого-то где мог быть Оскар, можно ли его проведать или хоть как то знать что он цел. Но все его мысли сворачивались в один ком, который прокатывался в его мозгах с оглушащим шумом. Сначала он пытался занять себя чем-то, но вскоре сигарета снова оказалась между его пальцев, а пачка лежала в комоде рядом с кроватью. Когда тяжелые двери главного входа открылись, в коридоре на секунду стало непривычно тихо. Оскар вошел медленно, не поднимая головы. Он и раньше не отличался разговорчивостью, предпочитая оставаться в тени Норриса, но сейчас от его фигуры веяло настоящим могильным холодом. Пиастри выглядел пугающе бледным, его темная оверсайз-толстовка казалась слишком большой для исхудавшего тела, а карие глаза, всегда такие спокойные, теперь выглядели абсолютно стеклянными. Словно из них выкачали всю жизнь до последней капли. Однокурсники тут же зашуршали за спиной, косясь на него со странной смесью жалости и страха. Люди боятся чужого горя. Никто не решался подойти, все списывали его заторможенное поведение на глубокий траур: «Ну, у парня вся семья погибла, понятное дело, что он теперь как живой труп». Но Ландо было плевать на чужие перешептывания. Сердце Норриса заныло от такой невыносимой боли и сопливой нежности, что он буквально сорвался с места. Он подбежал к Оскару и, не говоря ни слова, крепко, до хруста в ребрах, обнял его, зарываясь носом в чужую холодную шею. — Оскар... боже, Оскар, ты вернулся, — прошептал Ландо, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы, которые он так долго копил. — Я так боялся за тебя. Ты здесь. Ты со мной. Пиастри обнял его в ответ не сразу. Его руки пару секунд висели плетями вдоль туловища, и только потом он медленно, словно деревянный манекен, приподнял ладонь и коснулся спины Ландо. Прикосновение было невесомым и ледяным. — Привет, Ландо, — голос Оскара прозвучал тихо, безжизненно и как-то... эхом. Будто он говорил из глубокого, пустого колодца. — Я здесь. Норрис чуть отстранился, заглядывая в его лицо, и поймал себя на мимолетной, глухой тревоге. Что-то в Оскаре было не так. Какая-то едва уловимая, пугающая деталь, которую измученный стрессом мозг Ландо отчаянно отказывался замечать, стирая любые нестыковки. Оскар почти не моргал. И от него совершенно не пахло его привычным парфюмом — вместо этого в нос ударил отчетливый, тяжелый запах сырости, затяжного дождя и пожухлой осенней травы. Он был очень худым, его волосы были жирными, будто австралиец не мыл их неделями и прикрывал их кепкой. Но Ландо было так страшно возвращаться в свою серую реальность, что он просто проигнорировал этот внутренний звоночек. Он крепко сжал ледяную ладонь Оскара в своей руке и повел его за собой по коридору, решив, что теперь он ни за что на свете его не отпустит. Даже если весь этот мир сойдет с ума. Весь остаток учебного дня Ландо ни на секунду не выпускал холодную ладонь Оскара из своей руки. Они ходили по корпусу вместе, наблюдали за профессорами которые выглядили обеспокоеными, за однокурниками которые не осмеливались смотреть ни на Ландо ни на Оскара. Самому же Ландо было плевать на шепот за спиной. Мысль о том, что после пар Пиастри вернется в свой огромный, заброшенный дом, где теперь не осталось ни одной живой души, казалась Норрису физически невыносимой. Ему казалось, что если Оскар переступит тот темный порог, то окончательно исчезнет, растворится в тумане, и Ландо больше никогда его не вернет. Он слишком соскучился. — Ты побудешь у меня, — безапелляционно заявил Ландо, когда они наконец вышли на крыльцо колледжа. Осень окончательно застряла в городе: небо напоминало грязное мокрое пятно, бесконечная мелкая изморось въедалась в одежду, а холодный ветер заставлял редких прохожих сильнее кутаться в шарфы. Оскар стоял на верхней ступеньке, засунув руки глубоко в карманы своей огромной толстовки и чуть опустив козырек поношенной кепки, под которой прятались безжизненные, сальные пряди волос. Он не смотрел на Ландо. Его стеклянный взгляд был прикован к проезжающим мимо машинам. Он даже не моргал, когда брызги из-под колес летели в сторону их тротуара. — Ладно, — тихо ответил Оскар. Снова этот странный, глухой звук, будто голос шел не из горла, а откуда-то изнутри пустой грудной клетки. Никаких эмоций. Никакого протеста. Просто немое соглашение. Казалось что он даже не обдумал свой ответ, а выпалил просто так, потому что так отвечали друзья, а может он понимал что ландо за него очень волнуеться и просто не стал сопротивляться. Радостный Норрис все так же не выпуская руку Оскара, вел его в сторону общежития. Его не смущали бабки, которые видя депрессивный вид Пиастри крестились а потом когда видели что он держиться за руки с другим парнем который выглядил намного живее сразу же плевали в сторону и отварачивались. Но внутри британца сидел все то же немое и тупое чувство тревоги, будто что-то было не так. Охранник не сидел на своему посту и не смотрел передачи про неблагополучные семьи, а уборщица проходя мимо комнаты Норриса лишь тяжело вздохнула не поднимая глаз. Комната Ландо встретила их привычным, унылым беспорядком, который за последние две недели стал казаться Норрису настоящим склепом. Скинув куртку, Ландо тут же засуетился. Внутренняя ломка, обостренная до предела присутствием Оскара, скрутила внутренности мертвой петлей. Пальцы судорожно заныли, в голове вспыхнуло навязчивое желание выдвинуть ящик комода, достать ту самую припрятанную пачку и сделать одну долгую, спасительную затяжку. Оскар ведь здесь. Оскар вернулся. Значит, нельзя? В голове Ландо вспомнилась картина, как Оскар когда-то брезгливо оттолкнул его из-за этого запаха, и силой подавил этот зуд. Он хотел быть идеальным для него. Он хотел заполнить эту звенящую, тяжелую тишину, которую Пиастри принес с собой. — Чай? Кофе? Я могу сделать тосты, у меня где-то был абрикосовый джем... а еще я припрятал для тебя тим тамс как ты любишь! — Ландо повернулся к другу, натягивая на лицо заботливую улыбку. Оскар не разулся. Он так и остался стоять у двери — бледный, застывший, как зомби. Ландо опустил взгляд вниз и на секунду замер: на подошвах кроссовок Пиастри виднелись подсохшие, жирные комья темной, почти черной лесной грязи вперемешку со старыми, подгнившими листьями. Это было максимально странно, учитывая, что от парковки колледжа до дома Норриса везде был чистый, ровный асфальт. Может это он когда с дома выходил в грязи застрял? — Мне ничего не нужно, Ландо. Спасибо, — Оскар медленно, почти не отрывая ног от пола, прошел вглубь комнаты и сел на край кровати Ландо. Он сидел идеально ровно. Не навалился на мягкие подушки, не расслабил плечи, просто замер, положив ледяные ладони на колени. Ландо подошел ближе и сел на корточки прямо перед ним. Сердце Норриса обливалось кровью от тяжкого и унылого вида Оскара. Разум затмился нежностью и жалостью. Он аккуратно потянулся вперед и снял с головы Оскара кепку. Зрелище слегка полоснуло по глазам: всегда аккуратные, мягкие волосы австралийца сейчас выглядели ужасно. Они свалялись, были жирными и грязными. От его макушки отчетливо пахло сыростью, затяжным дождем и пожухлой осенней травой. Землей. Настоящей мокрой землей. — Оск... боже, что они с тобой сделали в этой больнице? — у Ландо задрожали губы, а к горлу подступил горький ком слез. — Посмотри на себя. Ты совсем исхудал. Позволь мне помочь тебе, пожалуйста. Давай я помогу тебе помыть голову? Оскар медленно повернул к нему голову. И в этот момент Ландо впервые почувствовал, как по затылку пробежал липкий, первобытный ужас. Кожа Оскара вблизи казалась неестественно матовой, полупрозрачной, а на шее, прямо под линией челюсти, Норрис заметил странное, синевато-багровое пятно. Оно было огромным, похожим на глубокую, застарелую гематому от страшного удара. Но стоило Ландо потянуться пальцами к этой отметине, как Оскар перехватил его запястье. Хватка Пиастри была железной. Нечеловечески сильной и мертвенно-холодной. — Не надо, Ландо, — Оскар тихо, без единой эмоции на лице, убрал руку Норриса от своей шеи. — Мне не нужно мыться. И мне не холодно. — Но от тебя... от тебя пахнет дождем и травой, Оск, — пролепетал Ландо, глупо улыбаясь сквозь подступающие слезы. Измученный никотиновой ломкой и горем мозг Норриса прямо сейчас совершал колоссальную работу, замазывая паранойю сопливыми оправданиями. «Он просто в шоке. Он просто долго не ухаживал за собой. Ему тяжело. Я должен согреть его». Оскар вдруг замер, принюхался и едва заметно нахмурился. Его стеклянные карие глаза сфокусировались на лице Ландо. — А от тебя пахнет табаком, — негромко произнес Оскар. В его голосе не было злости или прежнего раздражения. Только констатация факта. Факта, от которого веяло пустотой. — Ты снова курил, Ландо. Ты же обещал мне. Норриса будто током ударило. Ему стало так стыдно, так невыносимо больно перед этим сломанным парнем, что он упал лицом в колени Оскара, судорожно обнимая его за бедра. Истерика накрыла его из за страха за Пиастри и детского но яркого стыда. — Прости... прости меня, пожалуйста! — разрыдался Ландо, пачкая своими соплями и слезами черную ткань чужой толстовки. — Я сорвался, когда тебя не было. Я думал, что ты погиб, Оск... Мне было так страшно, рутина убивала меня, сигареты — это единственное, что удерживало меня, чтобы не пойти за тобой! Я больше не буду, клянусь! Только не уходи от меня больше... Ландо плакал навзрыд, сопливо и жалко, уткнувшись в ледяные колени Пиастри. Он не видел, как Оскар медленно, с легким шорохом опустил свою бледную ладонь ему на макушку. Ладонь Оскара не грела. Она ощущалась как тяжелая, сырая могильная плита, опустившаяся на голову Ландо. — Я не уйду, Ландо, — прошептал Оскар, глядя в пустоту перед собой стеклянными глазами. — Теперь я всегда буду там, где ты. От этих слов Ландо начал успокаиваться. Холод который веял от Пиастри перестал казаться ужасающим, а наоборот будто это было местом спокойствия. Ему не хотелось больше плакать, ему хотелось быть лишь с ним, в его обьятиях даже если они были слабыми. Постепенно, день за днем, Ландо начал успокаиваться. Удушающий страх, который терзал его два месяца, отступил, уступив место хрупкому, нежному счастью. Оскар был здесь. Оскар был рядом. Они снова жили своей привычной, тихой рутиной, и для Норриса это было важнее всего на свете. Они вместе ходили на пары, сидели в столовой, где Ландо неизменно брал две порции, но съедал всё сам, пока Оскар безучастно крутил вилку в руках, возвращались в общагу и часами сидели в комнате Ландо. Норрис заставлял Оскара сидеть рядом с ним на диване, пока тот играл в видеоигры, или укладывал его голову себе на колени, перебирая пальцами сальные, мертвые волосы австралийца. Ландо говорил за двоих, рассказывал глупые шутки, жаловался на преподов, а Оскар молчал. Глухо, непроницаемо молчал, глядя в одну точку. Но эта идиллия была ненастоящей. Она была поломанной, как старая, заезженная пластинка. Оскар оставался ледяной, бесчувственной машиной. На все попытки Ландо проявить нежность, на все объятия и поцелуи он отвечал ровным счетом ничего. Когда Ландо целовал его в губы, они были похожи на застывший воск — холодные, твердые и абсолютно безвкусные. Пиастри не отвечал на поцелуи, не прижимал Ландо к себе в ответ. Он просто позволял делать с собой всё, что угодно, словно тряпичная кукла, которая не могла сказать ни нет ни да. Его отказ от еды и воды стал пугающим. Ландо каждый день готовил завтраки, обеды и ужины, умолял Оскара съесть хоть кусочек, хоть ложку супа, но Пиастри лишь качал головой и тихо повторял свою коронную фразу: «Мне ничего не нужно, Ландо. Спасибо». Он таял на глазах, его кожа становилась всё прозрачнее, а под глазами залегли такие глубокие, черные круги, что Оскар стал напоминать выходца с медицинского университета. после безсонных ночей и милионы изученых книг по анатомии. Запах сырости и земли от него не исчезал, даже когда Ландо, сопливо рыдая, буквально силой затащил его в душ и отмыл гелем с запахом ванили и абрикоса. Ядреный запах геля смешивался с ароматом могильной земли, создавая жуткую, тошнотворную смесь, от которой иногда, Ландо хотелось блевать. Эта ситуация медленно, но верно убивала Норриса. Он был в отчаянии. Он любил Оскара до безумия, любил его такого — сломанного, холодного, молчаливого, — но эта стена льда между ними выжигала Норриса изнутри. Оскар перестал вообще что либо говорить, будто присутсвие Ландо не помогало а наоборот, убивало его еще сильнее. Каждые полчаса в голове снова вспыхивало желание покурить. Одним днём он спросил даже у австралийа можно ли ему покурить и после утвердительного кивка Ландо стоял возле окна и выкривал одну сигарету за другой. Со временем это было их новой рутиной, но через месяц табак больше не помогал. Пустота внутри стала слишком огромной, чтобы заглушить её никотином. Жизнь снова стала серой и невыносимой. И тогда, в один из дождливых весенних вечеров, когда Оскар сидел на кровати, застывший в своей привычной позе, а Ландо метался по комнате от бессилия, он решился. — Ландо, — Оскар вдруг заговорил, не поворачивая головы. — Не нужно так сильно переживать. Всё, что имеет начало, имеет и конец. Мы просто ждем своего часа. Эта странная, зловещая фраза, сказанная эхом в пустой комнате, стала последней каплей. Оскар часто выдавал такие непонятные, обрывочные мысли, но Ландо всегда списывал это на то, что Пиастри всё еще не пережил смерть родителей, что его мозг застрял в том дождливом четверге. Но с каждым днем это бесило Ландо еще больше. Разве его любовь была недостаточна? Разве всё что он делал было насмарку? — Да пошло оно всё к черту! — прошипел Ландо, выдвигая ящик комода. В самом дальнем углу, под ворохом старых носков, лежала маленькая, запечатанная пачка, которую ему когда-то подогнал один сомнительный однокурсник. «Она поможет тебе расслабиться, чувак, отвлечет от всего, ты и выглядишь убитым.», — говорил тот. Ландо тогда посмеялся и закинул её подальше, но сейчас... сейчас это казалось единственным выходом. Вечная тревога и отчаяние загнали его в угол. Ему было наплевать на прогресс, на обещания Оскару и самому себе. Ему просто нужно было, чтобы эта серость исчезла, хотя бы на время. Норрис дрожащими пальцами распечатал пачку. В ней был странного происхождения белый порошок. Ландо испугался, его глаза разширеные от страха и безыисходности взглянули на смотрящего в ответ Оскара, только его лицо никак не изменилось. На лице Норриса читался немой вопрос, на что Оскар как обычно кивал. Этот едва заметный, привычный кивок Пиастри словно сорвал последний предохранитель в голове Ландо. «Если Оскар разрешает, значит, всё правильно. Значит, мне можно», — судорожно подумал Норрис, полностью ослепленный своей сопливой верой в то, что друг до сих пор является его моральным компасом. Эта фраза всегда была главным аргументом в его жизни. Руки ходили ходуном. С трудом соображая, что делает, Ландо высыпал немного порошка на зеркальную поверхность экрана своего телефона. Нашел в кармане старую студенческую карту. С трудом, рассыпая белые крупицы на ковер, выровнял одну короткую, неровную дорожку. Сердце в груди колотилось так бешено, что удары отзывались в барабанных перепонках. Ему было страшно. Физически, до тошноты страшно, но взгляд Оскара — пустой, неотрывный и одобряющий — гипнотизировал, не позволяя дать заднюю. Ландо наклонился и сделал один, резкий, короткий вдох. В носу мгновенно зажгло так, словно туда плеснули жидкого азота. Ландо резко отпрянул, зажимая нос ладонью, из его глаз брызнули слезы, а по горлу потекла удушающая, горькая химическая слизь. Он согнулся пополам, шумно и рвано дыша, готовый уже разрыдаться от того, какую глупость совершил. Но спустя минуту кошмар закончился. Накрыло. Это не было постепенным расслаблением. Химия ударила по мозгам наотмашь, взрывая изнутри серую реальность комнаты. Липкая, вечная тревога, которая месяца на пролет жрала Ландо изнутри, просто испарилась. Растворилась в одно мгновение. Внутренности больше не скручивало от никотиновой ломки, голова перестала болеть. Наоборот, по телу разлилась дикая, бешеная, пульсирующая эйфория. Зрачки Ландо расширились на всю радужку, затапливая карие глаза чернотой. Весь мир вокруг окрасился в неестественно яркие, сияющие тона. Белый порошок накинул на его жизнь тот самый идеальный фильтр счастья. И самое главное — Оскар. Ландо поднял глаза, и его дыхание перехватило. В этом химическом экстазе Оскар больше не выглядел бледным, сальным трупом. Ландо за секунду ослеп к его недостаткам. Кожа Пиастри в свете настольной лампы вдруг засияла здоровым, теплым румянцем, синяк на шее исчез, а его жирные, грязные под кепкой волосы теперь казались Норрису мягкими и чистыми, какими они были когда-то летом. Оскар улыбался ему. По-настоящему, тепло и открыто. — Ну вот, — Оскар заговорил, и его голос больше не был эхом из колодца. Он звучал мягко, ласково, прямо над ухом Ландо. — Теперь всё хорошо, Ландо. Ландо издал глухой, счастливый всхлип. Теплые слезы облегчения хлынули из его глаз, но теперь это были слезы чистейшего кайфа. Он сорвался с места, буквально рухнул на Оскара и накинулся на него с объятиями. В его искаженном наркотиком восприятии тело Оскара больше не было ледяным манекеном — оно казалось горячим, живым и родным. Ландо впился в его губы голодным, сумасшедшим поцелуем, и под действием порошка эти губы больше не казались восковыми. Они были сладкими, мягкими, идеальными. Ландо целовал его, захлебываясь своим фальшивым счастьем, сжимая в руках плечи Оскара, полностью игнорируя то, что под его пальцами все еще отчетливо прощупывались твердые, застывшие кости. Мозг Норриса виртуозно дорисовывал галлюцинацию. Оскар крепко обнимал его в ответ, перебирал его кудряшки и шептал на ухо какие-то ласковые слова. Они провели так всю ночь в этой безумной, химической темноте. Ландо тонул в объятиях своего идеального, ожившего Оскара, целуя его до потери пульса и шепча, как сильно он его любит. Норрис окончательно выбрал иллюзию. Он не знал, что этот белый порошок, подаривший ему «живого» Оскара, — это первый шаг в ту самую могилу. Он просто наслаждался, засыпая на ледяной груди мертвеца с блаженной улыбкой на губах. Весенние и летние месяцы поползли для Ландо сплошным, смазанным, неоновым пятном. Он потерял счет дням недели. Колледж, пары, домашние задания — всё это превратилось в какой-то далекий, бессмысленный фоновый шум. Вся его жизнь теперь измерялась короткими, неровными дорожками на любой ровной поверхности и нежным теплом которое он чувствовал.. Каждый раз, когда действие порошка подходило к концу, «фильтр счастья» сползал с комнаты уродливой, серой шелухой. Теплый румянец на лице Оскара блекнул, превращаясь в мертвенно-серую матовость. Волосы под кепкой снова слипались в грязные, жирные сосульки, а из-под воротника толстовки предательски выползало то самое жуткое, багрово-синее пятно. Оскар снова застывал на краю кровати, превращаясь в безжизненный ледяной манекен, и из его рта снова летели эти пугающие, обрывочные фразы. «Время на исходе, Ландо. Тебе пора возвращаться», — шептал Оскар своим пустым, глухим голосом, от которого у Норриса волосы на теле вставали дыбом. Ландо не мог этого выносить. Страх и отчаяние накатывали с такой силой, что его начинало тошнить. Он не мог видеть такого Оскара. Сердце Норриса разрывалось от жалости, и он судорожно хватал карту, снова и снова выравнивая белый порошок который после оказывался у него в носу. Ему было плевать на то, что его собственный организм уже медленно сдавал позиции: под глазами залегли такие же темные круги, как у Пиастри, руки постоянно тряслись, а из носа всё чаще шла кровь, которую он торопливо размазывал по лицу, судорожно шмыгая. Главное — вернуть своего Оскара. Теплого, нежного, чистого. Того, который перебирал его кудряшки и ласково улыбался в золотистом тумане. Но в один из октябрьски- вечеров кошмар стал реальностью. Пачка закончилась. Уже 10 пачка за все время как Ландо начал принимать. Прошло лишь пол года. Ландо до хруста в суставах сжимал пустой пластиковый зип-пакет, пытаясь выскрести из уголков хотя бы пару несчастных крупиц. На зеркале телефона остались лишь мелкие, бесполезные белые крошки. — Нет, нет, нет... пожалуйста, только не сейчас, — скулил Ландо, сопливо глотая слезы и судорожно скребя ногтями по экрану. Паника сорвала все оставшиеся тормоза. Физическая и ментальная ломка ударила по мозгам с такой сокрушительной силой, что комната вокруг него начала бешено вращаться. Он повернул голову. Оскар сидел рядом на кровати. Без порошка иллюзия рухнула окончательно. Пиастри выглядел ужасно: его кожа казалась почти зеленоватой, глаза полностью остекленели, уставившись в пространство, а запах сырой земли и гниющей лесной травы заполнил комнату так сильно, что Ландо пришлось зажать рот ладонью, чтобы его не вывернуло прямо на ковер. Оскар медленно, с жутким, деревянным скрипом повернул к нему шею. — Ландо, — прошептал он, и изо рта Пиастри вместе с голосом вырвалось легкое облачко холодного, морозного пара, словно они стояли на улице в глубокий минус. — Зачем ты держишься за то, чего нет? Земля уже приняла меня. Тебе тоже пора. — Заткнись! Заткнись, Оскар, пожалуйста, не говори так! — закричал Ландо, закрывая уши руками и сползая по стене на пол. Его трясло крупной дрожью, пот градом катился по лицу, смешиваясь со слезами и соплями. — Я спасу тебя. Я найду еще. Я сделаю всё, что угодно, только не становись таким... В абсолютном безумии Норрис схватил куртку, даже не удосужившись застегнуть ее, и вылетел из квартиры в ледяную ночь. Ему нужно было найти того самого сомнительного однокурсника. Любой ценой. Плевать на деньги, плевать на гордость, плевать на закон — Норрис был готов продать душу, лишь бы вернуть свой золотистый фильтр счастья и тепло ледяных губ своего мертвеца. Он бежал по темным улицам, задыхаясь от холодного воздуха, а в его голове набатом стучала одна-единственная мысль: если он прямо сейчас не достанет порошок, реальность ворвется в его жизнь и окончательно похоронит его под слоем сырой, пожухлой травы. Ландо бежал по темным улицам, задыхаясь от холодного, липкого воздуха, пока наконец не вылетел к огромному загородному перекрестку. Вокруг было оглушительно тихо, темно и мерзко. Фонари горели тусклым, грязным светом. Норрис остановился, судорожно хватая ртом воздух, и вдруг замер. Посреди пустого перекрестка стоял человек. Один. Во всем ослепительно белом. У него не было видно лица. У него не был видно рук. Он был просто фигурой, манекеном, который не имел ни одной биологической определенности. Ландо не знал, кто это, но его дико, непреодолимо потянуло туда, словно этот силуэт был единственным светлым пятном во всей его серой, умирающей рутине. Норрис на ватных ногах подошел ближе. Человек в белом не имел четкого пола, но от него исходило странное, гипнотическое сияние. — Пойдем со мной, Ландо, — тихо сказал незнакомец. Его голос не пугал, он обещал избавление от вечной, зудящей ломки. — Я отведу тебя к нему. И они пошли. Они шли очень долго, шагая сквозь густой, удушливый туман, пока под ногами не зашуршала пожухлая осенняя трава. Ландо огляделся и с ужасом узнал это место. Проклятая загородная трасса. Место, где год назад разбилась машина семьи Пиастри. Человек в белом молча свернул на обочину, увлекая Ландо за собой, глубоко в сырой овраг. На дне канавы, среди гнилых листьев и мокрой земли, кто-то лежал. Норрис сделал шаг и упал на колени, едва не закричав от разрывающей сердце боли. В канаве лежал Оскар. Настоящий Оскар. Его шея была неестественно, жутко свернута набок, конечности переломаны под дикими углами, а одежда разорвана. Тело уже давно гнило и разлагалось, источая тот самый невыносимый запах сырой земли, который преследовал Ландо всё это время. Та самая кепка была на его мокрых, сальных волосах. Вдруг мертвые, остекленевшие глаза Оскара распахнулись. Изувеченное тело с деревянным хрустом приподнялось, и Пиастри начал медленно, судорожно тянуть свои подгнившие, костлявые руки к Ландо. — Оск... Оскар! — навзрыд разрыдался Ландо, захлебываясь соплями и слезами. Ему было плевать на гниль, плевать на ужас. Ослепленный своей вечной любовью, он рванулся навстречу, вытягивая руки. — Я с тобой... Я так хочу к тебе, Оскар, забери меня, пожалуйста!.. Но в самый последний момент, когда их пальцы почти соприкоснулись, человек в белом резко, с силой отдернул Ландыша назад. Он мертвой хваткой перехватил его поперек груди и швырнул прямо в грязную, ледяную лужу на дне канавы. Поодаль от Оскара, который как раз мучался и никак не мог встать. Ландо упал лицом вниз, глотая горькую, болотную воду. Он захлебывался, судорожно пытался оттолкнуться руками от скользкой грязи, чтобы встать, чтобы вернуться к Оскару, но сияющий человек в белом навалился сверху. Он изо всех сил держал Ландо лицом в луже, придавливая его к земле мертвым грузом, а над оврагом оглушительным эхом разнесся его ледяной, пророческий шепот: — Умрешь ты здесь — родишься там. Умрешь здесь — родишься там! Вода заполнила легкие. Ландо сделал последний, отчаянный всхлип, проваливаясь в абсолютную, черную пустоту. П-и-и-и-п... П-и-и-и-п... П-и-и-и-п... Резкий, пронзительный звук медицинской аппаратуры ударил по перепонкам. Ландо с трудом открыл глаза, но тут же зажмурился от ослепительного, белого света. В нос ударил резкий, въедливый запах спирта и медикаментов. Вокруг него были белые стены реанимации, куча трубок, капельниц и пищащих мониторов. Рядом на стуле сидели бледные, постаревшие родители, которые тут же разрыдались, увидев, что он пришел в себя. А чуть поодаль у двери стоял тот самый мутный однокурсник, бледный как поганка, с забинтованной рукой. Реальность обрушилась на Ландо тяжелой, безжалостной плитой. Не было никакой осени. Не было десяти пачек порошка. Не было Оскара, который вернулся в колледж после трагедии и молча кивал ему у комода. Всё это время Ландо лежал в глубокой коме. Полгода назад, когда пришла страшная новость об аварии, Ландо просто сломался. Мозг не выдержал. Оскар Пиастри действительно погиб в тот дождливый четверг вместе со своими родителями. Родственники Оскара закрыли похороны от посторонних, и Ландо даже не разрешили прийти, чтобы попрощаться со своей единственной, настоящей любовью. Отказ от курения, дикая депрессия и вечная, разрывающая изнутри тревога загнали его в глухой угол. В абсолютном отчаянии Ландо бросился к тому самому сомнительному парню из колледжа. Тот дал ему белый порошок, и Ландо в ту же ночь принял слишком много — огромную, смертельную для первого раза дозу. Наркотик вызвал жуткий, необратимый бэд-трип. Обезумев от галлюцинаций и безысходности, Ландо схватил со стола кухонный нож и начал вскрывать себе вены, пытаясь уйти вслед за Оскаром. Его спас тот самый однокурсник, который пришел забрать долг и вовремя выломал дверь, пока Ландо терял литры крови на ковре. Вся эта история с «вернувшимся Оскаром» была лишь сопливым, затянувшимся предсмертным бредом его собственного подсознания, которое пыталось защитить его от страшной правды, накинув на умирающий мозг фальшивую историю. Мозг сдался и отпустил иллюзию только тогда, когда в бреду Ландо наткнулся на сгнившее тело в канаве. Человек в белом — это был реаниматолог, который полчаса назад буквально вытаскивал Ландо с того света с помощью дефибриллятора. Умрешь ты в коме — проснешься в реальности.

***

Прошло три года. Ландо Норрис медленно шел по дорожке городского кладбища. Осень снова красила деревья в золото, но теперь эта рутина больше не казалась ему серой или страшной. За плечами были долгие, изнурительные месяцы тяжелой психотерапии. Ландо выжил. Он заново научился дышать, заново научился улыбаться и ценить жизнь. В его жизни даже появилась хорошая, добрая девушка, которая искренне любила его и помогала собирать разбитую душу по кусочкам. Он больше не курил и не прикасался к нелегальщине. Он справился. Ландо остановился у аккуратной гранитной плиты. С фотографии на него смотрел Оскар — чистый, улыбающийся, с мягкими карими глазами. Такой, каким он был в их лучшее, счастливое лето. Норрис присел на корточки, бережно положив на холодный мрамор букет свежих цветов- гвоздик. — Привет, Оск, — тихо сказал Ландо. Его голос больше не дрожал, но в нем всё еще звенела глубокая, светлая тоска. — Я в порядке. Я справляюсь. Спасибо, что отпустил меня тогда. Ландо поднялся, поправил куртку и бросил последний взгляд на портрет своей самой первой, самой настоящей и чистой любви, которую он навсегда похоронил здесь, под слоем пожухлой травы. Развернувшись, Норрис медленно пошел к выходу, где у ворот его ждала девушка. Он знал, что Оскар Пиастри всегда будет жить в его сердце, но теперь его личная глубина резкости наконец-то настроилась на живой, настоящий мир.