Терция

      Вперёд. Налево. Прямо. Выявить неполадку.       Терция рядом. Единство множества.       Настроить. Проверить. Миллионы голосов.       Они работают бок о бок — чётко, слаженно. Никаких сомнений или лжи.       Сопротивление бесполезно.       Работа сделана.       Мы борг.       Её губы шевелятся, и голос лидирует в общем многоголосье. Слов не различить. Сон уплывает. «Мы» растворяется. «Вместе» ускользает.       Я — борг? «Я» уже здесь.       Терция снова выглядит, как человек. Что она хочет ему сказать?       Я больше не борг. «Я» — это я.       Макс открыл глаза. «Мы» окончательно исчезло вместе со сном, как когда-то в общем разуме коллектива растворилось его я. Так происходит с ним почти каждую ночь. Засыпает человек, просыпаются борг. В этот раз в его видения пришла Терция. Она появлялась и раньше. Он ждал её. В снах она порой бывала совсем человечной и выглядела как нормальная. Нет. Она — просто она.       Где начинается нормальность? Сможет ли он когда-то так думать о себе? Ханна советует не говорить «нормальные» и не сравнивать себя с другими. Ты есть только ты. Легко сказать, но сложно осознать.       На кубе раннее утро. Такой режим установила Федерация после его деактивации и запуска Программы реабилитации бывших борг. Утро, день, вечер, ночь. Нужно привыкать жить по-человечески. В прошлой — настоящей — жизни он любил рассветы. Когда солнце только вставало над городом и окрашивало всё в нежные розовые оттенки. После ассимиляции это перестало иметь значение, как и всё остальное, кроме общего стремления к совершенству. Борг не нуждались в закатах и рассветах.       Скоро он увидит настоящую зарю снова. В Программе удалось установить его личность и найти родственников — тётю с дядей и двоюродного брата. Семья.       Макс подошёл к зеркалу и дотронулся до лица. Оказывается, многие бывшие дроны так делают. Словно хотят рассмотреть, кто они теперь. На поверхности кожи и под ней.       Все говорят, что ему повезло. Его ассимилировали в числе последних жертв, и многие воспоминания удалось восстановить очень быстро. Сознание в норме, борговских имплантатов в теле почти не осталось. Искусственный глаз, вставленный вместо имплантата, не отличить от настоящего, даже цвет радужки такой же голубой. Борг удалили его руку и вживили манипулятор с набором инструментов. Теперь вместо него протез руки. Внешне Макс выглядит обычным. Если постараться, через какое-то время его будут воспринимать как нормального, пока не узнают о его прошлом. Он почти привык к тишине и пустоте, раньше остальных научился восстанавливать силы, как все люди — через сон и пищу. Многие из его куба до сих пор регенерируют в альковах. Кто-то никогда не сможет жить как представитель своей  расы. Кто-то больше не сможет жить.       Терция не такая везучая. Её глазной имплантат затрагивает часть головного мозга, поэтому полностью удалить его нельзя, только деактивировать. Метка борг навсегда останется на её лице, а вместе с ней — страх и ненависть со стороны нормальных. Что, если её семья так и не найдётся? Кажется, Терцию это нисколько не беспокоит.       Установить её личность пока не удалось. Она давно отключена от коллектива, но почему-то до сих пор отказывается выбирать себе человеческое имя. Ханна едва уговорила её на компромисс — назваться Терцией, пока не выяснится прошлое. Немного похоже на борговскую диссигнацию её дрона — третья из семи.       Макса это удивляло. Всё же большинство бывших дронов пытались хоть как-то адаптироваться и вспомнить себя настоящих. Человеческая физиология давно победила борговскую в теле Терции. Она же до сих пор цеплялась за связь с безжалостным муравейником, когда-то лишившим её себя. Ханна считает, это из-за того, что её ассимилировали ещё ребёнком.       Макс растянул губы. Улыбка означает радость, приветливость, поддержку. Человечность. Сегодня приедут его родные. Семья. Нужно выглядеть как можно понятней.       Терция никогда не улыбается. Даже в его снах. Её губы нежно-розовые, верхняя тоньше нижней. Почему эти детали кажутся важными? Ханна говорит, что она просто не желает принимать своё новое состояние. Максу тоже так показалось. Почему?       Его мысли беспорядочно скакали от Терции к предстоящей встрече с роднёй. Раньше они текли бы сплошным многоголосым потоком, ясным и гармоничным, без всяких чувств. Сейчас есть только его одинокий голос внутри, но от него порой хочется судорожно хватать ртом воздух, словно рыба на берегу.       Макс сделал несколько глубоких вдохов.       — Макс Бенар, — сказал он своему отражению. Слова отскочили от зеркала и упали в пустоту. Сегодня он готов стать нормальным. Должен быть готов.

***

      Он встретил Ханну по пути к отсеку с альковами. Она, как всегда, приветливо улыбнулась.       — Доброе утро, Макс. Как ты себя чувствуешь?       — Привет, Ханна. Всё хорошо.       — Как спалось?       — Всё как обычно. Снилось, что я дрон, а потом человек.       Ханна вздохнула и сжала его настоящую руку.       — Это пройдёт. Наберись терпения. Скоро у тебя будет свой дом. Новые впечатления быстро вытеснят из снов всех боргов к чёртовой матери.       — Надеюсь.       — Что значит «надеюсь»? Так и будет. Ты уже прошёл огромный путь.       — Не хочу думать ничего такого, пока не увижусь с тётей и дядей.       Ханна хорошая и почти всегда понятная и понимающая, но ему почему-то захотелось быстрее уйти.       — Мне нужно починить один из альковов.       — Сегодня важный день, и ты не обязан ничего чинить. Хватает других.       Он осторожно высвободился, стараясь не смотреть ей в глаза. С некоторых пор это стало сложнее.       — Мне нетрудно. И я хочу попрощаться с ней.       — Похоже, ты единственный, кто сумел хоть как-то подобраться к Терции.       Всё-таки странно это звучит для бывших дронов. Каждый из них — всего лишь незначительная песчинка. Какая разница. Сегодня он уедет, просто хочет увидеть её последний раз.       — Макс, что бы ты ни выбрал, можешь рассчитывать на мою помощь.       — Спасибо, Ханна.

***

      Альковы светились изумрудно-зелёным в полной тишине. Фигуры застыли в них безжизненными куклами. Терция должна быть здесь и регенерировать вместе с другими, пока не способными питаться и спать. Но сначала работа.       Макс по привычке протянул к погасшему алькову руку. Ту, где когда-то был манипулятор для ремонта. Собственные мысли отвлекли, и он собрался чинить протезом сложный механизм. Раньше дрон чётко выполнил бы нужную работу, не думая ни о чём. Он хмыкнул.       — Ты собираешься ремонтировать альков. Разве это смешно?       Макс обернулся на голос и встретился взглядом с Терцией. Она стояла, заложив руки за спину, и, не смущаясь, смотрела ему в глаза, прямо и бесхитростно. Поначалу так делали все, пока не начинали осознавать свои чувства и чувства других. Единственный человеческий глаз с зелёной радужкой в обрамлении длинных ресниц и кусок металла вместо другого, захватывающий ещё и часть головы. Блики от альковов высвечивали в полутьме её силуэт, играли на коротких волосах и нежно-розовых губах. Интересно, какие они на ощупь?       — Привет, Терция. Смешно. Я хотел чинить альков пальцем.       — Это абсолютно неэффективно.       Наверное, нормальные сочли бы такой ответ шуткой. Макс снова тихонько хмыкнул и открыл ящик с инструментами. Терция без лишней суеты принялась помогать ему. Слаженная, продуктивная работа вместе, как в недавнем сне. Их руки иногда соприкасались, и в такие моменты его уверенность нарушалась. Приходилось прилагать усилие, чтобы сосредоточиться на действиях, но это до странности не раздражало. Наоборот.       — Сегодня приедут мои родственники.       — Мне это известно.       — Я уеду с ними. Хотел бы попрощаться с тобой.       — Прощай.       — Нет, не так и не здесь.       Инструмент вылетел из её руки и звякнул об пол. Секунду она смотрела на пустую ладонь.       — Это ни к чему. Я уже сказала «прощай». Её обычные колючие ответы, механически чёткие и бесстрастные. Только голос стал другим. Каким-то тихим, будто сейчас сломается. Сложно. Как просто было понимать других раньше. Но что-то нужно понять прямо сейчас.       В дальнем алькове зашевелился дрон и направился в их сторону, переключив на себя внимание.       — Сам точно не знаю, к чему это. Просто скажешь «прощай» ещё раз, на голопалубе.

***

      Вчера Макс долго изучал имеющиеся в базе программы и в итоге ткнул чуть ли не в первую попавшуюся. Пусть будет тропический сад, лишь бы не отсек с альковами.       Пустая комната мигом заполнилась голографической имитацией жизни. Пальмы возникли из ниоткуда и раскинули над ними огромные листья. Много зелёного всех оттенков надвинулось со всех сторон, перемежаясь с яркими пятнами цветов и бабочек. Голоса птиц развеяли тишину. Симуляция воспроизвела даже терпкие ароматы и влажный воздух тропика.       Терция прошла между деревьями, осторожно касаясь кончиками пальцев упругих листьев.       — В прошлый раз была городская площадь с множеством людей. Почему сегодня ты выбрал сад?       — Я помню, что тропический сад должен считаться приятным местом. Наверное, это так.       — Приятное — несущественное качество для борг, но значимое для человека. Я думала, ты научился чувствовать это.       — Не совсем. Ещё очень многое остаётся для меня запутанным. Пустота иногда мешает.       — Ты до сих пор ощущаешь её?       — Думаю, это пройдёт, когда я уеду отсюда и начну жить с родными. Люди работают, дружат, влюбляются, объединяются в семьи, сами наполняют свою жизнь. Тоже коллектив, но не борг.       — Я знаю, что такое человеческие семьи. Они живут вместе и взаимодействуют.       — Ты так и не вспомнила свою? Хоть что-то?       Она наклонилась и сорвала орхидею.       — На самом деле я кое-что вспомнила. Уже давно. Атласная лента, изумрудно-зелёная. Под цвет глаз. Её заплетали мне в волосы. Наверное, это делала моя мать, я не помню.       — Почему ты никому не сказала?       — Не знаю. Сложно подобрать слова. И это несущественно.       — Ты ошибаешься. Любая мелочь важна.       Смятый цветок упал на землю ярким лоскутом.       — Несущественно. Твоя семья скоро приедет за тобой, и пустота уйдёт. Одиночество неприемлемо. Прощай, Макс Бенар.

***

      Женщина и мужчина, около пятидесяти лет, обычная внешность, простая одежда. Он смутно помнил их и уже общался с роднёй по видеосвязи, так что хорошо знал, как они выглядят.       Что они думают? Как прочесть по лицам мысли? Макс постарался улыбнуться. Насколько приветливо это получилось?       Тётя достала фотографии. Вот он с родителями. Ему около пяти, и они гуляют втроём в парке. Сколько было Терции, когда её ассимилировали? На следующей они над чем-то смеются с двоюродным братом. Что ей больше нравилось в детстве: платья или брюки? Его школьный выпускной. Плоские обрывки прошлой жизни.       Тётя и дядя дружелюбны, но, казалось, боялись обнаружить в нём что-то чужое, скользили взглядами по лицу. Сравнивали с ним же прежним? Того Макса нет и не будет. Что, если бы у него остался имплантат на видном месте, как у Терции?       Мысли шевелились внутри беспокойным комком, никак не получалось придать им форму. Как он разбирался в паутине эмоций раньше, до борг? Терция давно вспомнила про ленту, но не сказала. Почему?       Макс сжал свою настоящую руку под столом, так, чтоб было не видно другим. Ногти до боли впились в ладонь. Ему тоже нужно подобрать слова.

***

      В этот раз она сама нашла его возле кабинета Ханны. Появилась внезапно и накинулась, будто он в чём-то провинился.       — Ты остался. Почему ты не уехал?       — Терция...       — Это нерационально. Нет, больше! Глупо! — Она не давала ему ничего сказать. — У тебя высокие шансы полностью восстановиться и начать новую жизнь, но ты остался здесь!       — Это Ханна тебе сказала?       — Нет! Это только мои мысли.       Макс беспомощно завис на месте и прислонился спиной к холодной стене. Недавний разговор и прощание с родными, хоть и не навсегда, дались непросто, и налёт Терции окончательно сбил его с толку.       — Я и сам не знаю точно. Просто решил, что смогу быть полезным здесь. Остаться с тобой.       Её губы дрогнули. Рыба на берегу, которая не знает, как кричать.       — Я делала это много раз. Превращала людей в дронов. Отбирала у них самих себя, разрушала семьи. Я сделала это и с тобой. Я!       — Это не соответствует действительности. Твоего «я» тогда не было. Меня и других ассимилировали «мы», борг. Я слабо помню, как это было со мной, но это не важно. Несущественно.       — Ты понимаешь, но другие... Я никогда не стану частью мира людей. Меня будто подвесили. Я не сказала Ханне про ленту, потому что не хочу вспоминать свою жизнь. Там ничего.       Она никогда не говорила так раньше. Мысли бешено метались в его голове. Среди них смогла пробиться одна, очень ясная. Какая-то новая точка отсчёта, ставшая словами.       — Рядом с тобой пустоты меньше.       Губы Терции оказались упругими и тёплыми. Нежно-розовые, как рассвет.       После поцелуя она скользнула ладонью по его запястью, настоящему, там, где бился пульс, и прошептала:       — Твоё сердцебиение слишком частое, Макс Бенар. Моё тоже. Это ненормально.       — Да, это ненормально, но это… нормально.       Макс перехватил её руку.       — Пойдём.       — Снова на голопалубу?       — Нет. К репликатору.       — Зачем?       — Сделать атласную ленту, изумрудно-зелёную.