Белый шум

Они познакомились случайно. Как всё важное в жизни Грея — не по плану, не по расписанию, а просто потому, что кто-то ошибся дверью. Ли Грей был отличником. Идеальная успеваемость, стопроцентная посещаемость, никаких прогулов — только школа, экзамены, олимпиады и домашнее задание, которое он делал на лестничной клетке, потому что у матери была очередная вечеринка, а света всё равно часто отключали. Его отправляли на все соревнования подряд — не потому, что он хотел, а потому что школа хотела медалей. А ему было всё равно. Лишь бы не дома. В тот раз олимпиада была по литературе. Грей уже прошёл первый тур, сидел в коридоре чужой школы, пил воду из фонтанчика и перечитывал конспекты, когда к нему подскочил запыхавшийся парень. Чёрные волосы дыбом, пирсинг на губе, глаза голубые, чуть раскосые, как у кота, который случайно залез в шкаф и теперь не знает, как вылезти. — Слушай, — выдохнул он, хватая Грея за рукав. — Ты тоже с олимпиады по литре? — Да, — осторожно сказал Грей. Он не привык, чтобы к нему прикасались незнакомые люди. Да и знакомые тоже. — А где тут сто десятый кабинет? Я полшколы обошёл, а найти не могу, а время уже выходит, а если я не приду, то училка меня убьёт, она так и сказала: «Соколов, если ты опоздаешь, я тебя лично закопаю в школьном дворе», а я думал, она шутит, но она не шутила, у неё брат в ритуальных услугах работает... — Дыши, — сказал Грей. Он заметил, что сам чуть не улыбнулся. — Это в соседнем крыле. Я как раз оттуда. Идём, покажу. По дороге парень — Соколов Евгений, сдаёт ОГЭ, особо не старается, «способный, но ленивый» — болтал без остановки. Рассказал, что перепутал этажи, что его учительница литературы — «та ещё стерва, но справедливая», что он вообще не хотел ехать на олимпиаду, но родители настояли. — А ты отличник, да? — спросил он, заглядывая Грею в лицо. — Весь такой правильный, в очках, с конспектами. — Можно и так сказать, — пожал плечами Грей. — А почему тогда такой грустный? Отличники обычно радуются, что могут всем нос утереть. Грей не нашёлся, что ответить. Грустный? Он не думал о себе так. Он думал о себе как о «выживающем». Или «существующем». «Грустный» звучало почти как роскошь. — Просто устал, — сказал он. — Ну, бывает, — легко отозвался Соколов. — Держись, отличник. Может, ещё встретимся. Они разошлись по кабинетам. Грей написал олимпиаду на отлично (как всегда), Соколов — на тройку (и был счастлив, что не на двойку). Но через неделю они случайно столкнулись в школьном коридоре — оказалось, что их школы стояли на соседних улицах, а их учителя литературы дружили и иногда сводили классы на совместные лекции. — О, мой спаситель! — крикнул Женя (они уже перешли на «ты», потому что Женя переходил на «ты» со всеми, кто дышал). — Ты как, живой? — Более-менее, — ответил Грей. И вдруг понял, что ему нравится, когда его спрашивают об этом. Даже если он врёт в ответ. __ Они начали видеться чаще. Сначала в школе — на лекциях, потом на переменах, а потом Женя просто написал в какой-то соцсети: «Слушай, у меня родители на дачу уехали, я один, скучно. Приходи, пиццу закажем». Грей пришёл. И чуть не заплакал, когда увидел их квартиру. Чистую, светлую, с горячей водой из крана, с холодильником, полным еды, с родителями, которые оставили на столе записку: «Сынок, пицца в морозилке, деньги на столе, не сиди до трёх ночи. Мама и папа». Кто-то писал такие вещи всерьёз? Грей думал, что это только в рекламе бывает. — Ты чего застыл? — спросил Женя, открывая дверь. — Заходи, не стесняйся. Грей зашёл. И остался на ночь. Потом на ещё одну. Потом мать Соколова — добрая, с вечно усталыми глазами и мягкими руками — погладила его по голове и сказала: «Ты всегда можешь прийти, родной. Нам не трудно». Грей тогда спрятал лицо в воротник куртки, чтобы никто не увидел его слёз. Родной. Он не был никому родным с четырнадцати лет. Они много говорили. Точнее, говорил Женя. О музыке, о школоте, которая бесит, о том, что он хочет пойти в полицию или на следователя, «потому что нравится разбираться в людях и находить правду». Грей слушал и иногда вставлял «ага», «угу», «да ну?». Но Женя не обижался. Он будто чувствовал, когда Грей не может говорить, и просто заполнял тишину собой. — Знаешь, в чём твоя проблема? — сказал он однажды, когда они лежали на ковре в его комнате и смотрели в потолок. — В чём? — Ты думаешь, что ты один, — ответил Женя. — А это неправда. Грей повернул голову. Женя лежал с закрытыми глазами, пирсинг на губе блестел в свете ночника. — Откуда ты знаешь, что я думаю? — Потому что я бы тоже так думал, если бы у меня была такая мать, — просто сказал Женя. — Она же тебя бьёт, да? Грей молчал так долго, что Женя открыл глаза. — Извини, — сказал он. — Не надо отвечать. Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты когда-нибудь захочешь уйти оттуда насовсем — у тебя есть место. — Какое место? — Моё. Диван раскладывается, а мама всё равно говорит, что я слишком много места занимаю один. Грей не ответил. Но в ту ночь он впервые за долгое время уснул без кошмаров. _ Грей красил волосы в белый с четырнадцати лет — с тех пор, как отец застрелился, а мать сказала: «Хоть бы ты тоже сдох, обуза». Он хотел стать невидимым. Белый — цвет отсутствия. Цвет, который не замечают. Но денег на нормальную косметику не было, фиолетовый шампунь — это роскошь, а без него белый быстро превращался в грязно-жёлтый. Грей смотрел в зеркало и видел не себя, а чужого парня с волосами цвета старой газеты. — Надо тебе шампунь, — сказал Женя однажды, когда они стояли в ванной. — У матери есть, для седых волос. Она не заметит. — Не надо, — ответил Грей, как всегда. Но Женя уже открыл шкафчик. — Стой смирно, — приказал он, налил фиолетовую жидкость на ладонь и втер в волосы Грея. — Подержи пять минут, потом смоем. И никаких «не надо». Ты красивее, чем думаешь. Грей стоял с мокрой головой, с шампунем, который щипал глаза, и чувствовал, как его пальцы дрожат. Не от холода. От того, что кто-то делал для него что-то просто так. Без причины. Без долга. Без фразы «потом отдашь». Когда Женя смыл пену, Грей посмотрел в зеркало. Волосы были почти белыми. Как он хотел. — Видишь? — сказал Женя, вставая рядом. — Красивый. — Ты тоже, — тихо ответил Грей. И покраснел, потому что это было слишком честно для него. Женя улыбнулся — своей кошачьей улыбкой, с прищуром — и ничего не сказал. ____ В новой школе Грея травили. Не за оценки — за мать, за запах, за то, что он «постоянно ходит с грязной башкой», за его «пидорский аутфит» (что они нашли в его белых футболках и джинсах, никто не понял, но подросткам не нужен был повод). Они смеялись, когда он проходил мимо. Спрашивали, не продаст ли мать себя за дозу подешевле. Один раз толкнули в спину на лестнице — Грей удержался, но рюкзак упал в лужу. Женя узнал об этом не сразу. Грей не жаловался. Он вообще не умел жаловаться — это было выше его сил, выше его воспитания, выше его боли. Женя узнал случайно: увидел видео, которое сняли одноклассники Грея, в каком-то общем чате, куда ему скинула подружка одного из них. На видео было всё: как они обзывают его, как смеются, как Грей стоит, опустив голову, не отвечая. Как его мать называют «шлюхой», а его — «выродком». Женя не сказал Грею, что видел это. Он просто начал действовать. — Я знаю, где они собираются по пятницам, — сказал он через несколько дней, когда они сидели на кухне после очередной ночёвки. — За гаражами. Камер нет. Никого нет. Грей смотрел на него. В глазах Жени не было злости. Там был холодный, спокойный расчёт. Грей узнал этот взгляд — сам иногда ловил его в зеркале. — Ты предлагаешь... — начал он. — Я ничего не предлагаю, — Женя улыбнулся, и эта улыбка не походила на ту, «кошачью», которой он встречал родителей. Она была злая. Сытая. — Я просто делюсь информацией. А ты сам решишь, что с ней делать. Ты же у нас отличник. Он снова протянул руку и потрогал прядь у виска Грея. — Только голову помой сначала. Если что-то делать, то с чистой головой. Примета такая. В пятницу Грей не мыл голову. Не потому, что не было воды — Женя утром написал: «родители уезжают на дачу до воскресенья, приходи», — а потому, что ему хотелось сделать это назло. Себе. Им. Этой примете про чистую голову, которую он сам придумал, а теперь хотел нарушить, как ребёнок ломает игрушку, чтобы посмотреть, что у неё внутри. К четырём часам они встретились у остановки. Женя был в чёрном худи с капюшоном и выглядел как кошка, которую выпустили на ночную охоту: расслабленно-опасно. На губах поблёскивал пирсинг, в глазах — предвкушение. — Ты не помыл, — сказал он вместо приветствия, принюхавшись. — Обойдутся, — ответил Грей. Они пошли не по главной дороге, а через пустырь. Грей сжимал в кармане куртки складной нож. Не какой-то охотничий — обычный, канцелярский, купленный в хозяйственном за двести рублей. Лезвие хлипкое, но первое время держит остроту. Он проверил вчера на картошке из Жениного холодильника. — Ты уверен? — спросил Женя, когда гаражи показались впереди. Серые, одноэтажные, с облупившейся краской на воротах. За ними начинался лесополоса, а до ближайшего жилого дома — минут десять пешком. — Нет, — честно сказал Грей. — Но я всё равно это сделаю. Женя кивнул, как будто услышал самое разумное в своей жизни. Возле второго гаража с открытой дверью сидели трое. Четвёртого не было. Грей выдохнул — меньше, чем ожидал, — и тут же одёрнул себя: не «меньше», а «иначе». Он запомнил лица. Тот, который спрашивал про мать. Тот, который смеялся громче всех. И тот, который снимал на телефон. Они курили. Пахло дешёвым пивом, сигаретами и весенней прелой листвой. — О, смотрите, — сказал первый, когда они подошли. — Золушка пришла. Где твои хрустальные шлёпанцы? Или мать уже прописалась? Он засмеялся. За ним — второй. Третий просто смотрел, настороженно. Грей сделал шаг вперёд, потом ещё один. В голове было пусто. Не звон, не тишина — пустота. Как в тот день, когда он открыл дверь в спальню отца и увидел сначала стул, потом тело, потом пятно на потолке, которое мать так и не отмыла. — Что, язык проглотил? — Первый встал. Он был выше Грея, шире в плечах. — Может, напомнить тебе, кто ты есть? — Напомни, — сказал Грей. Голос звучал чужой. Спокойный. Первый замахнулся. Грей успел уйти в сторону — Женя научил его этому движению на прошлой неделе, когда они дурачились в комнате и боролись на ковре. Неловко, но достаточно быстро, чтобы кулак прошёл мимо уха. А потом Грей ударил сам. Не кулаком. Ножом. В бедро. Неглубоко — лезвие вошло в джинсы и застряло в ткани. Но первый заорал. Кровь потекла не сразу, а через секунду — тёмное пятно расползалось по синей джинсе, как масло по воде. — Ты… — начал первый, глядя на нож в своей ноге, и Грей воспользовался этим мгновением. Он ударил второй раз. Туда же. Глубже. И выдернул лезвие. Кровь брызнула. Тёплая, липкая, чужая. Грей почувствовал, как капли попали на его лицо и на белую футболку. Всё произошло быстро. Второй попытался встать, но поскользнулся на мокрой земле. Третий, тот, который снимал, просто стоял с открытым ртом. А Женя… Женя стоял за спиной Грея и улыбался. Ему. Этой улыбкой, от которой хотелось бежать, но Грей остался. — Ещё? — спросил Грей у первого, который теперь лежал на земле, зажимая ногу руками и скулил как щенок. — Сука… ты сука… — прохрипел тот. Грей наклонился. Взял его за волосы — жирные, уложенные гелем, — и дёрнул вверх, заставляя смотреть в глаза. — Ты говорил про мою мать. Теперь говори. Первый всхлипнул. Запахло мочой. Грею вдруг стало скучно. Не страшно, не раскаянно — именно скучно. Как на уроке, который он уже выучил лучше учителя. Он отпустил волосы, выпрямился и посмотрел на Женю. — Забираем телефон у того, — кивнул на третьего. — Видео удалим. И уходим. Женя кивнул. Подошёл к парню с телефоном, молча вытащил его из рук, разблокировал (код был 1234, идиоты), открыл галерею, удалил всё, что было про Грея, а заодно и несколько других видео — просто так. Потом бросил телефон обратно. — Пошли, — сказал он. Они ушли по пустырю той же дорогой. Грей шёл и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От адреналина, который ещё не выветрился из крови. На белой футболке расплывались красные пятна, похожие на цветы. На жёлто-белых волосах тоже была кровь — чужая, тёплая. Женя молчал всю дорогу. Только когда они зашли в подъезд и захлопнули за собой дверь, он повернулся к Грею. — Жить будет? — спросил про того первого. — Наверное, — Грей пожал плечами. — Я не в артерию попал. — Жалко, — сказал Женя совершенно спокойно. — Хотя нет. Так даже лучше. Он будет каждое утро смотреть на шрам и вспоминать тебя. Он шагнул ближе и потрогал пятно на Греевой футболке. Провёл пальцем по ткани, потом поднёс руку к лицу, рассматривая кровь на подушечках. — Идём, — сказал он. — Надо отмыть. И волосы заодно — теперь точно надо. Всякую дрянь смыть. Грей хотел сказать что-то вроде «я справлюсь» или «отойди», но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул и пошёл за Женей в ванную. Там они стояли вдвоём перед раковиной — Женя лил воду, Грей смотрел, как красное смешивается с прозрачным и утекает в слив. Женя взял его руки в свои, намылил их мылом — простым, белым, без запаха, — и начал мыть. Медленно, методично, как ребёнку. Сначала одну руку, потом другую. Прожимая каждый палец. — Я мог бы и сам, — сказал Грей. — Знаю, — ответил Женя, не отпуская его ладоней. — Но мне нравится. Они стояли так несколько минут. Вода текла, мыльная пена смывала чужую кровь, и Грей чувствовал, как вместе с ней уходит что-то ещё. Не страх. Не вину. А ту самую пустоту, которая жила в нём с четырнадцати лет. Она не исчезла. Но стала меньше. Ровно настолько, чтобы внутри осталось место для чего-то ещё. — Спасибо, — сказал Грей. Очень тихо. — За что? — спросил Женя, поднимая глаза. — Что не сказал «я же говорил» или «ты дурак». Женя усмехнулся. Потом разжал руки, выключил воду и вытер ладони Грея своим полотенцем. Синим, с инициалкой «Е». — Ты не дурак, — сказал он. — Ты просто тот, кто делает. А дураки — это те, кто болтают и снимают на телефон. Он вышел из ванной, оставив Грея одного перед зеркалом. В отражении стоял парень с жёлто-белыми мокрыми волосами, в футболке, похожей на кровавую картину, и с глазами, которые впервые за долгое время не хотели закрыться. Грей посмотрел себе в глаза и тихо сказал: — Ну что, герой. Теперь ты это сделал. Живи дальше. _______ Она пришла не одна. Грей услышал их ещё из подъезда — мать смеялась тем пьяным, каркающим смехом, который он ненавидел больше всего на свете. С ней был Андрей — новый хахаль, толстый, с масляными глазами и привычкой говорить «ты чё, дурак?» в конце каждой фразы. — О, наш отличник дома! — мать ввалилась в квартиру, не снимая обуви. На ней было цветастое платье, которое Грей никогда раньше не видел. Наверное, Андрей купил. Наверное, за те деньги, которые отец оставил на похороны. Грей сидел на кухне. У него была контрольная по химии завтра, и он пытался учить формулы, но строчки расплывались перед глазами. — Привет, мам, — сказал он тихо. — Чего сидишь, как сыч? — мать плюхнулась на стул напротив. От неё пахло дешёвым вином и сигаретами. — Гостю не предложишь чаю? Андрей уже стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он смотрел на Грея так, будто тот был мебелью. Неинтересной, но можно попинать. — Чай, — повторил Андрей с усмешкой. — Может, ещё печенье достанешь, отличник? Грей встал. Молча поставил чайник, достал кружки. Не потому, что хотел — потому что если он не сделает это сейчас, мать начнёт кричать. А соседи вызовут полицию. А полиция уедет через десять минут, потому что «семейная ссора, граждане, разбирайтесь сами». — Ты чего такой кислый? — мать потянулась к нему через стол и дёрнула за прядь жёлто-белых волос. — Опять свои волосья не моешь? Как свинья. — Мылся, — сказал Грей, высвобождая волосы. — У Соколова. — Ах, у Соколова! — мать скривилась. — У того самого, с которым ты везде таскаешься? С пирсингом на губе, как у девки? Грей промолчал. — Я слышала про вас, — Андрей неожиданно подал голос. Тон был масляный, вкрадчивый, как у кота перед тем, как выпустить когти. — Вы там с ним ходите, как голубки. Целуетесь, небось, за гаражами. — Мы друзья, — сказал Грей. Голос дрогнул. — И это не ваше дело. Мать засмеялась. Тот самый смех — громкий, неестественный, как треск рвущейся бумаги. — Слышал, Андрей? «Не ваше дело». Ах ты, пиздюк наглый. Я тебя родила, я тебя кормила, пока твой отец из винтовки себе мозги не вышиб, — она встала. — И теперь ты мне будешь указывать, чьё дело, а чьё нет? Грей отступил на шаг. Спиной упёрся в холодильник. — Мам, я не хочу ссориться. Пожалуйста. — А я хочу! — она ударила его по лицу. Не сильно, скорее для оскорбления, чем для боли. Ладонью, на которой были пятна от зажигалки. — Я хочу, чтобы ты перестал позорить меня перед людьми. Этот твой Соколов — кусок дерьма, как и ты. Два педика несчастных. — Не надо про Женю, — сказал Грей. Тихо. Очень тихо. И это было ошибкой. — Ой, смотрите, — Андрей отлепился от косяка и подошёл ближе. — Защищает свою подружку. Милота. — Замолчите, — Грей сжал кулаки. — Вы ничего о нём не знаете. Мать ударила снова. Теперь кулаком — в плечо. Больно. — Не смей так разговаривать с моим мужчиной! — Он не мужчина, он —... Грей не договорил. Мать толкнула его в грудь, он ударился затылком о холодильник, и перед глазами поплыли звёзды. Андрей подошёл сбоку и что-то сказал — Грей не расслышал. Только почувствовал, как его хватают за волосы и тянут вниз. Потом были удары. Ногами. Мать била по ногам, потому что знала: туда он не дотянется. Андрей бил по рёбрам — со знанием дела, привычно, как будто практиковался на ком-то раньше. Грей не кричал. Он давно научился не кричать. Он свернулся калачиком на грязном линолеуме, закрыл голову руками и ждал, пока они устанут. — Будешь знать, как связываться с педерастами, — выдохнула мать, останавливаясь. — Видели бы его дружочка, — хохотнул Андрей. — Тоже бы получил. Они ушли в комнату. Хлопнула дверь. Включился телевизор — какой-то сериал, громко, чтобы не слышно было, что происходит на кухне. Грей лежал на полу долго. Минуту. Пять. Десять. Потом поднялся. Болело всё: плечо, рёбра, затылок, но больше всего — внутри. Не от ударов — от того, что он снова промолчал. Что не защитил Женю. Что позволил им смеяться над ним, над ними, над тем единственным человеком, который не смеялся. Он зашёл в ванную. Закрыл дверь на щеколду. Сегодня воды не было — кран сухо кашлянул и замолчал. Неважно. Он не мыться пришёл. Грей сел на край ванны, закатал штанину. Левую ногу. Внутренняя сторона бедра. Старые шрамы — белые, розовые, синеватые, как карта, по которой можно прочитать всю его жизнь от четырнадцати до сегодня. Он достал из-под раковины старый нож — не тот, которым был в гаражах, а другой, кухонный, с тонким, почти хирургическим лезвием. Мать не заметит пропажи. Она вообще ничего не замечает. Первый разрез. Кожа белая, потом появляется тонкая красная линия, потом капли собираются в ручеёк. Больно. Хорошо. Больно значит, он ещё жив. Второй. Глубже. Рядом со вчерашним. Больно значит, он вообще что-то чувствует. Третий. Четвёртый. Грей перестал считать. Он смотрел на кровь, которая текла по ноге, капала на край ванны, смешивалась с пылью на кафеле, и думал об одном: «Если сейчас взять лезвие и провести вдоль — по артерии, которая пульсирует вот здесь, под кожей, то через пять минут всё закончится. Не надо будет завтра идти на контрольную. Не надо будет возвращаться в эту квартиру. Не надо будет слушать, как мать смеётся с очередным мужиком. Только Женя. Женя узнает. Женя придёт завтра в школу, а его не будет. И Женя поймёт. Поймёт, что это он виноват, потому что не пришёл, не забрал, не спас. Но Женя был умным. И он бы понял, что никто не мог спасти. Никто. Даже он сам. Грей поднёс лезвие к пульсирующей жилке. И в этот момент зазвонил телефон. Он уронил нож. Тот звякнул о край ванны и упал на пол. На экране высветилось: «Женя Соколов 🤟🏻». Первый звонок. Второй. Третий. На пятый Грей ответил. — Грей, — голос Жени был странным. Не ленивым, не кошачьим. Решительным. — Выходи. — Куда? — Пошли гулять. Я сейчас у твоего подъезда. — Жень, я не могу. У меня... — У тебя ничего. Выходи. Через пять минут, иначе я поднимусь и выломаю дверь, а твою мать я не боюсь. Грей посмотрел на ногу. Кровь всё ещё текла. Ему нужно было остановить это. Замотать. Надеть джинсы. Улыбнуться. — Дай мне десять... — Восемь, — ответил Женя и отключился. Грей действовал на автомате. Перекись — старая, почти пустая. Вата — из маминой косметички. Бинт — отцовский, из походного рюкзака, лежал без дела семь лет. Замотал быстро, грубо. Натянул джинсы — тёмные, чтобы не было видно. Но при правильном свете, а также если смотреть в одну точку, было видно. Накинул куртку. Вышел в коридор. Из комнаты доносился смех матери и голос Андрея: «Слышь, а там телефон новый вышел, купишь?». Не попрощался. На улице моросил дождь. Женя стоял у фонаря, в чёрной толстовке с капюшоном, натянутым на глаза. — Ты бледный, — сказал он. — Бледнее обычного. — Спасибо, я в курсе. — Идёшь криво. Нога болит? Грей замер. — Споткнулся, — соврал он. — На лестнице. Женя посмотрел на него. Долго. Так, что Грей хотел отвести взгляд, но не смог. — Пойдём ко мне, — сказал Женя. Не вопрос. Приказ. — Родителей нет до утра. Я чай сделаю. И добавил, чуть тише: — И больше ничего не спрашиваю. Пока не захочешь сам. Они шли молча. Грей хромал, стараясь не показывать этого, но Женя замедлял шаг каждый раз, когда Грей спотыкался. Не предлагал помощи. Не лез. Просто шёл рядом. ______ В квартире Соколовых было тепло. Женя запер дверь на все замки, включил свет в ванной. — Мой руки, — сказал он. — Я чайник поставлю. Грей зашёл в ванную, закрыл дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул. Впервые за последние два часа. В зеркале отражался парень с жёлто-белыми спутанными волосами, с красными глазами и с белой футболкой, на которой не было крови, но чуть ниже, под джинсами, под бинтом — была. Была и ещё будет. Он помыл руки. Вода пахла железом. Грей посмотрел на свои пальцы — они всё ещё дрожали. Он вышел из ванной. Женя уже сидел на кухне, на том же месте, что и вчера, но взгляд у него был другой. Твёрже. Взрослее. — Садись, — сказал он. — И сними джинсы. — Что? — Ты слышал. Снимай джинсы. Я видел, как ты шёл. Это не «споткнулся». Это «больно». Грей замер. Сердце ухнуло вниз, в желудок, в пятки, в ту самую резаную ногу. — Откуда ты... — Я не дурак, Ли. — Женя впервые назвал его полным именем. Не «Грей», не «эй ты», а Ли. — Ты никогда не переодеваешься, носишь джинсы даже в жару и однажды. А когда я толкнул тебя в плечо, ты вздрогнул так, будто я ударил. Я не знал, что именно. Думал, синяки. Думал, она тебя бьёт. А сегодня увидел в ванной — полотенце было не всё в воду макнуто. На нём были красные пятна. Грей сел на пол. Просто осел, потому что ноги перестали держать. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо смотреть. — Хорошо, — сказал Женя. — Тогда скажи мне, сколько. Свежих. Грей закрыл глаза. — Четыре. — Глубокие? — Не очень. — Кровь остановил? — Да. — Перекись была? — Да. — Бинт? — Да. Женя встал, подошёл, сел рядом на пол. На один уровень. Как равный. — Ты думал о смерти сегодня? — спросил он. Прямо. Без смягчения. Грей молчал. Но молчание было громче любого «да». — Тогда слушай меня, — Женя взял его за руку. Сжал сильно, до боли. — Если ты умрёшь, я найду твою мать. И того, который с ней. Я найду их, и я сделаю так, что они пожалеют о том дне, когда родились. Я стану следователем, как хотел, или полицейским, или кем угодно, но я уничтожу их жизнь. Легально или нет — неважно. Но ты должен быть жив. Чтобы увидеть это. Понял? — Зачем тебе это? — спросил Грей сквозь слёзы, которые он не заметил, пока они не начали капать на руки. — Затем, — Женя отпустил его руку и неловко, по-мальчишески, стянул капюшон с головы, — что ты единственный человек, который не смотрит на меня как на странного. Единственный, с кем я могу молчать и не сойти с ума. Единственный, кому я показывал свой пирсинг до того, как он зажил. Даже мать не видела. Ты, Ли Грей. Ты мне нужен. Живым. Он помолчал. — А ноги твои… твои шрамы — это не стыдно. Это карта. Ты прошёл там, где другие не прошли бы. И ты всё ещё здесь. Грей разрыдался. Тихо, почти без звука, зажимая рот рукой. Женя не обнимал. Сидел рядом, прижавшись плечом, и ждал. ______ Они пили чай на кухне до трёх ночи. Холодильник гудел, за окном шёл дождь. Грей сидел в Жениной толстовке — тот сказал: «На, замёрз явно.», — и смотрел, как пар поднимается от кружки. — Ты не спросил, — сказал он. — О чём? — Почему она меня била. — Я знаю, почему, — Женя пожал плечами. — Потому что она больной человек. А ты — нет. Ты не обязан нести за это ответственность. Грей допил чай. Поставил кружку. — Я тебе покажу когда-нибудь, — сказал он тихо. — Ноги. Не сейчас, но когда-нибудь. — Хорошо, — сказал Женя. — Я подожду. Он встал, взял у Грея пустую кружку, поставил в мойку. Потом протянул руку. — Идём спать. Завтра у тебя контрольная по химии. Отличники должны высыпаться. Грей взял его за руку. Встал. Нога болела, но идти можно было. В комнате Женя бросил ему на матрас второе одеяло — синее, с инициалкой «Е», таким же, как полотенце в ванной. Грей лёг, укрылся, почувствовал запах порошка «Лотос» и закрыл глаза. — Спокойной ночи, Ли, — сказал Женя из своей кровати. — Спокойной ночи, Жень. Грей не уснул сразу. Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как Женя через полчаса задышал ровно и глубоко — уснул. Холодильник гудел. Где-то за стеной соседка включила телевизор, но звук был едва слышен. Белый шум. Грей подумал: «Если бы я мог выбрать момент, чтобы остановиться, я бы выбрал этот». Он не остановился. Жизнь не стоп-кадр. Но впервые за долгое время ему не хотелось нажимать паузу или выключать всё насовсем. Ему просто хотелось быть. Здесь. С ним. И этого было достаточно.