Изюминка

      Клуб жил своей привычной, отлаженной жизнью. На танцполе толкались разгорячёнными телами, не разбирая, кто есть кто. Кто-то уже успел потерять свои вещи и теперь метался между столиками, в попытках найти потеряшку, а кто-то просто стоял у стены с пустым бокалом и смотрел, как другие живут эту ночь за него.       В углах, в туалетах, в подсобках за стеллажами с бутылками, везде, где можно было спрятаться хотя бы на пару минут от слепящих прожекторов и чужих локтей, шла своя параллельная жизнь, грязная, быстрая, ничего не значащая наутро, но такая необходимая именно сейчас, когда адреналин смешивался с алкоголем, а границы дозволенного размывались до полной невидимости.       Всё как всегда. Ничего нового.       У дальней стойки из тёмного поцарапанного дерева Чимин сидел на высоком табурете, крутил в пальцах соломинку и смотрел, как тает лёд в его «Дайкири». Тэхён напротив заказал себе третий «Космополитен» и теперь разглядывал его с видом человека, который уже достаточно пьян, чтобы рассуждать о высоком, но недостаточно, чтобы нести полную чушь.       — Я тут подумал, — сказал Тэхён, помешивая коктейль. — У тебя нет сексуальной жизни не потому, что ты некрасивый, а потому что ты смотришь на людей так, будто они должны соответствовать чему-то, что ты вбил себе в голову.        Чимин усмехнулся в бокал, даже не собираясь начинать спорить.       — Допустим. И что?       — И то, что ты отшил того бармена с татуировкой на шее только потому, что у него, цитирую, «нос как картошка».       — У него действительно был нос как картошка, — лениво отозвался Чимин. — Я не виноват, что у меня есть предпочтения.       — Твои предпочтения, — Тэхён ткнул в него соломинкой, — это клинический случай.       — Прекрасно понимаю.       — И тебя это не пугает?       Чимин отхлебнул коктейль, дав алкогольной жидкости прожечь дорожку к желудку.       — Пугает, но не настолько, чтобы что-то менять.       Закатив глаза, Тэхен, отставил бокал в сторону, обводя взглядом зал. На танцполе какая-то девушка в платье цвета фуксии танцевала с закрытыми глазами, раскинув руки. Бармен лениво протирал стакан, поглядывая на часы. В углу компания громко смеялась над чем-то, чего Чимин не расслышал.       — Ладно, — сказал Тэхён, возвращаясь к разговору. — Допустим, есть кто-то, кто прошёл твой кастинг. Кто это?       Чимин промолчал.       — Я знаю это молчание, — Тэхён подался вперёд, сощурившись. — Серьёзно? Есть кто-то? И ты молчишь?       — Ты не поймёшь.       — Я пойму всё что угодно, вплоть до профессора Чхве, которому уже под шестьдесят и у которого давно ничего не стоит. Говори.       Чимин поморщился, но спорить не стал       — Чонгук, — сказал он тихо.       Тэхён замер на пару секунд. Потом медленно, очень медленно, поставил бокал на стойку.       — Чонгук? Наш Чонгук?       — Не начинай.       — Я не начинаю, я просто хочу понять. — Тэхён говорил спокойно, но в голосе прорезались нотки следовательского интереса. — Тот Чонгук, который кроме своего байка, тачки и зала ничего не видит? Который просыпается в пять утра, потому что у него расписание? Который на вопрос «как жизнь» отвечает планом тренировок на месяц вперёд?       — Он не такой.       — Он ровно такой. Я его три года знаю. У него нет инстаграма. У него нет приложения для знакомств. У него есть протеин, гантели и мотоцикл. И, может быть, ещё пару тройку трусов, но я в этом не уверен.       — Меня это не волнует.       — А что тебя волнует? — Тэхён развёл руками. — Что именно в этом человеке, у которого словарный запас состоит из терминов фитнес-тренера, заставило тебя потерять голову? Ты, который цитируешь Бодрийяра в три часа ночи и плачешь над дорамами.       Чимин поднял взгляд. В глазах у него горело что-то твёрдое и одновременно беспомощное.       — Его нос.       Тэхён моргнул. Потом ещё раз.       — Нос? — с неким удивлением переспросил Тэхен.       — Кончик носа. — Чимин говорил теперь быстро, словно боялся, что если остановится, то не продолжит. — Я его тогда увидел впервые, на лекции по истории дизайна. Он сидел через три ряда впереди. Я опоздал, поэтому сел сзади, мне было плевать на всё, что там рассказывали про Баухаус, а потом он обернулся. Его позвали, наверно, не знаю. И я увидел профиль. Этот нос, а особенно кончик. Я смотрел на эту деталь и забыл, как дышать. С тех пор не могу выбросить из головы.       Тэхён молчал. Долго. Потом медленно кивнул.       — То есть ты влюбился в нос.       — Я влюбился в то, как этот нос делает его лицо идеальным.       — Приплыли.       — Какая разница, Тэ? — Чимин откинулся на спинку стула, провёл рукой по волосам. — Важно то, что я не могу спать. Я просыпаюсь ночью и думаю об этом чёртовом кончике. О том, какой он рельефный и наверняка удобный. Я себе напридумывал уже.       Тэхён поднял бровь.       — Что именно ты напридумывал?        Чимин посмотрел на него. Коктейль сделал своё дело, фильтры отключились, язык развязался, осталась только правда, грязная и смешная.       — Мне кажется, на него удобно сесть. — Чимин говорил ровно, глядя в глаза Тэхёну. — На лицо. И тереться клитором об этот кончик.       Тэхён поперхнулся. Закашлялся, замахал руками, едва не сбил бокал.       — Чимин, блядь.       — Что? Ты хотел честности? Получи.       Чимин откинулся на спинку, закрыл глаза, чувствуя, как музыка пульсирует где-то в висках. Ему было плевать. Плевать, что Тэхён сейчас в шоке. Плевать, что это прозвучало безумно. Это была правда.       Тишина.       Нет, музыка играла. Где-то звенели бокалы, кто-то смеялся, бармен перекрикивался с официантом, но в том маленьком пространстве, где сидели Чимин и Тэхён, наступила такая густая, абсолютная тишина, что Чимин открыл глаза.       Тэхён смотрел куда-то за его спину. С выражением, которое невозможно было прочитать. Что-то среднее между ужасом, восторгом и желанием провалиться сквозь землю.       Чимин вздрогнул, чьи-то тяжёлые ладони легли на его плечи. С обеих сторон. Горячее дыхание коснулось уха. Чимин замер. Сердце пропустило удар.       — Интересная теория, — раздался голос. Низкий, хрипловатый, как будто его обладатель курил или только что проснулся.        Чимин вскочил с табурета так резко, что тот едва не опрокинулся. Юбка, довольно короткая, которую Тэхён назвал «самоубийственной», дёрнулась вместе с ним, открывая бёдра. Чимин машинально пригладил ткань, но было поздно. Взгляд Чонгука скользнул вниз и вернулся к лицу. Медленно.       — Чонгук, это не то, что ты подумал, — выпалил Чимин. Голос сел, превратился в хрип. — Мы с Тэхёном просто... коктейли, язык развязался, я нес чушь, ты же знаешь, как бывает...       — Как бывает? — Чонгук не двигался. Стоял, засунув руки в карманы чёрных джинсов, и смотрел сверху вниз. Спокойно. Выжидающе.       — Ну... бывает. Глупая шутка. Неудачная. Тэхён, скажи, что это шутка.       Тэхён сидел на своём табурете с видом человека, который только что стал свидетелем преступления и не знает, давать показания или делать вид, что его здесь нет. Он перевёл взгляд с Чимина на Чонгука, с Чонгука на Чимина, потом медленно поднял бокал, сделал глоток и сказал:       — Я здесь просто пью. Не впутывайте меня.       — Предатель, — прошипел Чимин.       Чонгук сделал шаг вперёд. Один. Второй. Чимин инстинктивно отступил на шаг назад и упёрся ягодицами в край стойки.       — Ты сказал, что хочешь сесть мне на лицо, — произнёс Чонгук тихо. Губы почти не двигались, но каждое слово падало отдельно, как камень в воду. — Тереться клитором о мой нос. И это, по-твоему, шутка?       Чимин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. В голове не было ни одной связной мысли, только пульсирующий стыд и ещё что-то — горячее, тянущее — где-то внизу живота.       — Я... это было преувеличение. В переносном смысле. Художественный приём.       — Художественный приём, — повторил Чонгук. Кивнул, как будто соглашаясь. — Понятно.       Он развернулся и пошёл к выходу. Широкими шагами, не оглядываясь. Чёрная футболка исчезала в толпе у танцпола.       Чимин смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё обрывается. Не так. Совсем не так.       — Чимин, — сказал Тэхён тихо. — Иди за ним. Сейчас.       Чимин сорвался с места. Он лавировал между столиками, обогнул компанию у кальяна, проскочил мимо гардероба, не глядя, вылетел на улицу.       Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, с запахом бензина и жасмина откуда-то со двора. Чонгук уже спускался по ступеням к парковке. Чимин увидел его спину, чёрную на фоне мокрого асфальта, и припустил быстрее.       — Чонгук! Стой!       Чонгук остановился, но не стал оборачиваться.  Чимин подбежал, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками и сбитым дыханием. Юбка задралась выше, чем следовало, но поправлять не стал, не до этого.       — Это не то, что ты подумал, — повторил он, уже тише, почти умоляюще. — Ну, то есть... я правда так думаю. Но не хотел, чтобы ты узнал вот так. Не хотел, чтобы ты думал, что я...       — Что ты? — Чонгук обернулся. В свете фонаря его лицо было резким, скульптурным, без тени улыбки. — Что ты хочешь меня? Что ты хочешь мой нос? Что ты не можешь спать, потому что представляешь, как трёшься об него?       Чимин замер. Слова попали в цель. В каждую.       — Откуда ты...       — Я стоял за твоей спиной с того момента, как ты сказал «кончик его носа», — ответил Чонгук. — И не уходил до последнего слова. Я слышал всё.       Чимин закрыл лицо руками. Стыд жёг щёки сильнее, чем любой алкоголь. Он стоял посреди парковки в короткой юбке, с красными ушами и желанием провалиться сквозь землю.       — Увези меня отсюда, — сказал он глухо, в ладони. — Пожалуйста. Куда угодно. Только не смотри так.       Чонгук молчал несколько секунд. Потом Чимин услышал щелчок брелока. Вдалеке моргнули фары чёрной «Тесла».       — Иди за мной, — сказал Чонгук и пошёл к машине, не оборачиваясь.       Чимин плохо помнил, как оказался на пассажирском сиденье. Ноги ватные. В горле сухо. Алкоголь — ни грамма храбрости, только колотящееся где-то у горла сердце.       Чонгук завёл двигатель. Из динамиков полилось что-то тягучее, инструментальное, то ли джаз, то ли просто тишина с басами. Он не торопился выезжать. Смотрел прямо перед собой, положив одну руку на руль, а другую на подлокотник между ними.       — Пристегнись, — сказал спокойно.       Чимин пристегнулся. Пальцы дрожали, ремень никак не хотел защёлкиваться. Чонгук терпеливо ждал. Только когда раздался характерный щелчок, он вырулил с парковки и влился в ночной поток.       Они молчали. Первые две минуты. Три. Чимин смотрел в боковое стекло, где мимо проплывали витрины закрытых магазинов и мокрый, после недавнего дождя, асфальт. Отражение Чонгука в зеркале заднего вида было идеальным — тот самый профиль. Чимин зажмурился, думая, что это, наверное, самый долгий способ умереть от смущения.       А потом рука Чонгука соскользнула с подлокотника. Мягко. Без резкости. Она просто легла на ляжку Чимина, поверх юбки, чуть выше колена. Ткань была тонкой, почти невесомой, и тепло чужой ладони проходило сквозь неё, как сквозь бумагу.       — Ты очень громко думаешь, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Слышно за три квартала.       — Извини, — выдохнул Чимин.       — За что?       — За… — Чимин запнулся. За то, что сидит здесь? За то, что сказал всё это? За то, что сейчас сходит с ума от тяжести чужой ладони на своём бедре?        Чонгук повернул голову. Короткий взгляд — ничего больше. И рука на ляжке начала двигаться. Тихо, не спеша, словно у Чонгука была вечность. Пальцы скользнули выше по бедру, нащупали край юбки и медленно полезли под неё, не спрашивая разрешения. Горячие подушечки пальцев касались голой кожи внутренней стороны бедра, и каждый миллиметр этого прикосновения отдавался в низу живота.       — Знаешь, — Чонгук перевёл взгляд обратно на дорогу. В голосе появилась усмешка. — Я много чего слышал за свою жизнь. Но чтобы мой нос называли приспособлением для удовлетворения — это впервые.       Чимин издал звук, похожий на сдавленный писк.       — Я не…       — Ты не, — перебил Чонгук спокойно. Его пальцы тем временем нащупали край трусов, провели по нему, лениво, изучающе. — Ты сказал ровно то, что сказал. И знаешь что?       Голос Чонгука стал ниже, почти интимным, Чимин же не мог выдавить из себя ни звука. Только смотрел на профиль, на тот самый кончик носа, который теперь казался ещё ближе, ещё реальнее, чем в его самых смелых ночных фантазиях.       — Тебе так сильно хочется использовать моё лицо, что ты готов был кричать об этом на весь клуб, — продолжил Чонгук,— Ты сидел и орал про мой нос и свой клитор, даже не оглядываясь по сторонам.        Чонгук произнёс это буднично, как будто обсуждал погоду, но рука тем временем отодвинула трусы в сторону одним движением. Прохладный воздух кондиционера коснулся влажной, уже пульсирующей вульвы. Чимин ахнул и непроизвольно раздвинул бёдра шире. Чонгук коротко хмыкнул и его пальцы легли прямо на клитор, набухший, чувствительный, уже мокрый.       — Уже течёшь, — констатировал Чонгук ровным, почти скучающим тоном. — А я даже не начал. Ты всегда такой чувствительный, Чимин? Или это конкретно от мысли, что я тебя услышал?       — Пожалуйста, — выдохнул Чимин.       — Пожалуйста, что? — Чонгук наконец-то посмотрел на него в упор. Свет от встречных машин падал на его лицо полосами. Глаза блестели. — Пожалуйста, остановись? Или пожалуйста, продолжай? Говори чётко. Я плохо понимаю намёки.       Чимин закусил губу. Руки вцепились в край сиденья. Между ног пульсировало так сильно, что казалось Чимин умрет, если Чонгук не коснется его.        — Продолжай, — сказал он одними губами.       Чонгук улыбнулся. Он опустил пальцы ниже, скользнул по влажным складкам, собирая влагу, а потом вернулся к клитору, надавливая, начиная ласкать.        — Хороший мальчик, — сказал Чонгук тихо, с придыханием.       Чимин выгнулся дугой, зажимая рот ладонью, потому что крик едва не вырвался наружу. Чонгук двигал пальцами неторопливо, с какой-то почти оскорбительной сосредоточенностью. Круговые движения, то сильнее, то слабее, то быстрее, то снова замедляясь до того темпа, от которого хотелось плакать.       — А теперь вспомним, — сказал он, и голос его стал ниже. — Что ты там говорил Тэхёну? Что хотел сделать с моим носом?       Чимин застонал. Настоящий, глубокий стон, который он не смог проглотить.       — Повтори, — приказал Чонгук. Пальцы остановились. Замерли прямо на пульсирующей точке. — Дословно. Или я убираю руку и высаживаю тебя на следующем светофоре.       — Я не шучу, Чимин.       — Я сказал, — выдохнул он, задыхаясь, каждое слово давалось через «не могу», — что… что удобно сесть тебе на лицо…       — И?       — И… тереться. Клитором. Об… — Чимин закрыл глаза. Слёзы, то ли от стыда, то ли от возбуждения, то ли от всего сразу, выступили на ресницах. — Об твой нос.       Чонгук сделал паузу. Очень долгую. В машине слышно было только их дыхание и шелест шин по мокрому асфальту.       — Умничка, — повторил он так же тихо, с той же интонацией, с какой хвалят за послушание. И пальцы его снова пришли в движение, но уже быстрее, увереннее, с нажимом, от которого у Чимина подкосилось всё внутри. — Я запомню. Дома проверим, насколько твоя теория состоятельна.       Он надавил сильнее, и Чимин кончил, без разрешения, без предупреждения, просто разорвался на части под чужой рукой, зажимая рот и чувствуя, как судороги проходят по всему телу.       Чонгук убрал руку только тогда, когда Чимин обмяк в кресле, мокрый, дрожащий, с пустыми глазами и прикушенной до крови губой. Пальцы Чонгука были блестящими, он облизал их медленно, не торопясь, глядя прямо в глаза Чимина.       — А теперь, — сказал Чонгук, снова берясь за руль, — доедем. У нас ещё вся ночь. Проверим теорию эмпирическим путём.       Он включил поворотник и свернул в спальный район. Машина остановилась в подземном паркинге. Тишина после гула двигателя показалась оглушающей. Чимин сидел, не двигаясь, юбка всё ещё задрана, трусы сдвинуты, и он чувствовал, как влажно и липко между ног, как медленно застывает на внутренней стороне бедра его смазка, стягивая кожу.        Чонгук вышел первым. Обойдя машину, открыл дверь со стороны Чимина, протягивая руку. Они прошли к лифту, Чонгук сразу же нажал кнопку, дверь открылась, пропуская парочку. Внутри было просторно, зеркальные стены, приглушённый свет. Цифры на табло менялись медленно. Пятый, шестой, седьмой.       Чимин смотрел на отражение Чонгука в зеркальной панели и  в какой-то момент внутри что-то щёлкнуло. Терпение кончилось. Он шагнул вперёд, схватил Чонгука за ворот футболки и притянул к себе, целуя первым.  Не нежно, а так, как хотел все эти месяцы — жадно, глубоко, языком врываясь в чужой рот, чувствуя, как Чонгук выдыхает прямо в него, как его рука ложится на затылок, сжимая волосы, как отвечает — тем же напором, той же голодной яростью.       Чонгук прижал его спиной к зеркальной стене. Холод стекла прошёл сквозь тонкую блузку, заставив Чимина выгнуться навстречу. Чонгук отстранился на секунду, тяжело дыша, и посмотрел в глаза.        Когда двери лифта открылись, Чонгук не выпуская его, буквально выволок в коридор и толкнув к стене, полез под юбку, нащупав влажные трусы, надавил через ткань.       — Ты уже мокрый снова, — констатировал он, почти с урчанием. — Всего один поцелуй. Чувствительный мальчик.       Чонгук отстранился, открывая дверь квартиры ключами. Внутри было темно, пахло деревом и кофе.       — На кровать, — сказал коротко.       Быстро разувшись, Чимин направился в комнату, садясь на край высокой кровати с бельём цвета слоновой кости. Смотрел снизу вверх на Чонгука, который стоял напротив, снимая футболку через голову, открывая грудь, плечи, твёрдый живот, а после снимая штаны. Чимин сглотнул.       — Сними юбку, — сказал Чонгук.       Чимин расстегнул молнию. Юбка упала на пол. Остались трусы, а именно тонкое белое кружево, мокрое, почти прозрачное, и блузка, которую Чимин тоже стянул, оставшись в одном белье.       Подойдя поближе, Чонгук опустился на корточки перед ним и широко развёл его колени, изучая мокрое пятно, расползающееся по кружеву. Чонгук провёл пальцем по мокрой ткани, прямо по клитору, и Чимин дёрнулся, вцепившись в простыню.       — Сучка, — сказал он, стягивая трусы вниз. Одним движением, освобождая вульву. — Мой грязный мальчик, который хочет объездить моё лицо.       Он наклонился вперёд и лизнул один раз, проходясь от входа до клитора широким плоским языком. Чимин вскрикнул, вцепившись в плечи Чонгука, потому что это было слишком резко, слишком влажно, слишком много после всего, что уже случилось в машине и по дороге сюда.       Чонгук отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Чимина так, будто решал, с чего начать и медленно, не спеша, забрался на кровать, устраиваясь по центру, подкладывая под голову подушку.        Торшер в углу горел тускло, выхватывая из полумрака только самое важное: изгиб шеи Чонгука, тень под его ключицей, блеск в глазах. Остальное тонуло в мягкой темноте.       Чонгук смотрел снизу вверх. Его грудная клетка поднималась ровно, спокойно, но зрачки расширились, и Чимин видел — контроль держится на честном слове.       — Садись, — повторил Чонгук, и в голосе не было просьбы.       Чимин перекинул ногу, устраиваясь сверху. Кожа к коже. Живот Чонгука был горячим, твёрдым под его бёдрами. Юбка давно исчезла, трусы валялись где-то на полу, блузка тоже, осталась только нагота и этот тянущийся момент.        Он опустился ниже, чувствуя, как член Чонгука, напряженный, горячий, с каплей на головке, упирается ему в низ живота.        — Ты хотел мой нос, — сказал он тихо. — Получи.       Чимин приподнялся на коленях, подаваясь вперёд, и опустился прямо на лицо Чонгука.       Первый контакт был обжигающим. Чимин чувствовал каждую линию чужого лица своим самым интимным местом. Подбородок, с лёгкой щетиной, которая слегка царапала нежное место. Губы, мягкие, чуть приоткрытые, касающиеся входа во влагалище. И нос. Кончик носа, который он рисовал в своей голове сотни ночей, гладкий, идеально изогнутый вошёл между половых губ, раздвигая их и касаясь клитора. Чимин ахнул. Звук вышел неожиданно громким в тишине комнаты. Чонгук не двигался. Он лежал неподвижно, позволяя Чимину делать всё самому. Только пальцы на бёдрах сжались чуть сильнее, буквально крича «давай, не стесняйся».       Чимин начал двигаться. Сначала медленно, пробуя. Он водил вульвой по лицу Чонгука, от подбородка вверх, чувствуя щетину на больших половых губах, потом ниже, к губам, которые касались входа, влажного, открытого. Каждое движение отдавалось электрическим разрядом где-то в глубине таза.       А потом он остановился. Кончик носа упирался прямо в набухший клитор. Чимин замер, привыкая к ощущению. Он прижался сильнее, и мир сузился до одной точки.       — Ты весь течёшь на моём лице, — сказал Чонгук.       Чимин не ответил, он терся о нос. Круговыми движениями, то сильнее, то слабее, находя тот угол, тот нажим, от которого внутри всё вспыхивало. Клитор ходил по кончику носа — вверх-вниз, вверх-вниз, — и каждое касание отзывалось спазмом внизу живота. Половые губы раздвинулись, а влагалище сжималось впустую, выделяя всё больше смазки. Чимин чувствовал, как она течёт по лицу Чонгука, по его носу, губам, подбородку.        — Пачкаешь меня, — спокойно комментировал Чонгук. Его пальцы на бёдрах Чимина впились почти до синяков. — Вся моя морда в твоей киске. Ты этого хотел?       — Да, — выдохнул Чимин, откидывая голову назад.       — Чтобы я ходил с твоим вкусом на губах? — Чонгук провёл языком снизу вверх, от входа к клитору. Чимин вскрикнул. — Чтобы носом утыкался в тебя всю ночь?       — Да, да, да.       Чимин ускорился. Теперь это были не пробные движения, а размашистые от подбородка до переносицы и обратно. Он ехал на лице Чонгука, как на волнах, чувствуя каждую неровность, каждую чёрточку. Кончик носа давил на клитор, губы обхватывали вход, язык иногда высовывался и облизывал всё, до чего мог дотянуться.       Чонгук глухо застонал снизу, но Чимин услышал и это подстегнуло его ещё сильнее.       Он чувствовал, как оргазм поднимается, как напрягаются мышцы живота, как бёдра начинают дрожать. Влагалище пульсировало, сжималось впустую, и Чимин знал, что ещё чуть-чуть, ещё немного.       — Кончай на моё лицо, — приказал Чонгук. — Залей меня. Я хочу чувствовать твой вкус до утра.       Чимин кончил. Он сжал бёдрами голову Чонгука, выгнулся дугой, запрокинув голову, и негромко застонал. Всё тело свело судорогой: живот, бёдра, даже пальцы на ногах. Клитор пульсировал под языком Чонгука, который не остановился ни на секунду, продолжая ласкать, вылизывая каждую каплю.       Чимин чувствовал, как его соки текут по лицу Чонгука, стекают по носу на губы, с губ на подбородок, с подбородка на шею. Чонгук не вытирался. Он принимал всё, как причастие.       Чимин обмяк. Сполз в сторону, лёг рядом на спину, тяжело дыша, глядя в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, виски пульсировали.       Чонгук повернул голову к нему. В тусклом свете торшера его лицо было мокрым — блестели губы, подбородок, щёки. Ресницы слиплись. А нос сиял, влажный от чужих соков, и это было самым эротичным, что Чимин видел в жизни.       — Теория подтвердилась, — сказал Чонгук. Голос сел, стал ещё ниже, хриплее. — Но я только начал.       Он перевернулся на бок, придвинулся вплотную. Чимин чувствовал, как член Чонгука упирается ему в бедро.       — Ты думал, я отпущу тебя после одного раза? — Чонгук провёл рукой по животу Чимина, спустился ниже, скользнул по влажным складкам, собрал остатки смазки на пальцы.       Он вошёл в Чимина одним плавным, глубоким движением, скользя по влажным, податливым стенкам. Чимин вскрикнул, горло уже было сорвано, и получился полустон-полувсхлип.       Чонгук заполнил его всего. Член был толстым, длинным, с лёгким изгибом вверх, который Чимин чувствовал каждой клеткой. Он вошёл до конца и замер, давая привыкнуть.       — Смотри на меня, — сказал Чонгук.       Чонгук нависал сверху, опираясь на локти. Их лица были в нескольких сантиметрах. Чимин видел каждую ресницу, каждую пору, каждую крошечную каплю на лице Чонгука — своего, всё ещё влажного от того, чем Чимин залил его минуту назад.       — Поцелуй меня, — сказал Чимин.       Чонгук поцеловал. Глубоко, языком проводя по губам, давая Чимину попробовать себя. Солёный, чуть сладковатый вкус, свой собственный смешивался с чем-то табачным.       И он начал двигаться. Медленно. Выходя почти полностью, так, что член касался только входа, и снова входя, глубоко, до основания, чувствуя, как головка упирается в шейку матки. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Чимина, он цеплялся за плечи Чонгука, оставляя красные полосы ногтями.       — Ты такой узкий, — сказал Чонгук в губы. — Сжимаешь меня, не отпускаешь.       Чимин не мог ответить. Он только коротко  стонал в такт толчкам.       — Нравится? — Чонгук ускорился.       — Да.       — Нравится, когда я трахаю твою мокрую киску после того, как ты кончил на мой нос?       — Да, боже, да.       Чонгук сбил ритм. Толчки стали глубже, жёстче, с оттяжкой. Он наклонялся и кусал Чимина за шею, за плечо, за ключицу, оставляя следы. Чимин царапал его спину, впивался пятками в ягодицы, притягивая ближе, глубже, ещё.       — Ещё, — простонал он. — Пожалуйста, ещё.       Чонгук задвигался быстрее. Он вколачивался в Чимина, как в последний раз, член ходил внутри жёстко. Влагалище сжималось, не отпуская, клитор пульсировал от каждого толчка, даже без прямого прикосновения.       — Ты кончишь на мой член, — приказал Чонгук. — Сейчас. Вместе со мной.       Чимин чувствовал, как внутри у Чонгука всё напряглось, как член стал ещё твёрже, ещё горячее. Он навалился сверху, уткнулся носом в шею Чимина и толкнулся в последний раз. Глубоко. До конца.       Оргазм накрыл Чимина волной, не такой резкий, как первый, но глубже, пульсирующий вместе с каждым толчком чужого члена. Он чувствовал, как Чонгук кончает в него горячими толчками, заполняя до краёв, как смазка смешивается со спермой и вытекает, стекая по бёдрам на простыню.       Чонгук замер. Чимин обнимал его, гладил по влажной спине, чувствуя, как бешено бьётся сердце.        Так они лежали несколько минут. Потом Чонгук поднял голову. Посмотрел Чимину в глаза.       — Ну что, — сказал он, и в голосе прорезалась усмешка. — Нос всё ещё в фаворитах?             Чимин слабо улыбнулся. Провёл пальцем по влажному кончику чужого носа.       — Вне конкуренции.       Чонгук поцеловал его в лоб, в губы. Потом сам перевернулся на спину и притянул Чимина к себе, укладывая головой на плечо.