Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

Два месяца без Тэхёна. Два месяца пустой палаты 307, которую никто не спешил заселять — будто медсёстры тоже чувствовали, что она ещё не остыла. Два месяца дождя — мартовского, апрельского. Чонгук вернулся в хоспис. Не волонтёром — стажёром паллиативной помощи. Он сдал экзамены, прошёл собеседование и теперь носил белый халат, который был ему великоват. В кармане — сигареты. В телефоне — та самая фотография. На заставке. Он больше не плакал по ночам. Он просто иногда забывал дышать — и ловил себя на том, что сидит с открытым ртом, глядя в одну точку. Это проходило. Обычно — когда приходил новый пациент. Первый пациент Чонгука звали Джинхо. Ему было девятнадцать. Саркома, как у Тэхёна — только не нога, а рука. Он лежал в палате 302, смотрел в потолок и отказывался от еды. Волосы выпали после химии, глаза были красными от постоянной бессонницы. Он был похож на Тэхёна. Не лицом — взглядом. Тем самым — обречённым, но ещё цепляющимся. Чонгук вошёл в палату 302 в первый день своей стажировки. Сел на пол у кровати — как когда-то у кровати Тэхёна. Джинхо посмотрел на него с недоумением. — Ты чего? — спросил парень. Голос хриплый — метастазы уже добрались до лёгких. — Буду сидеть здесь, — сказал Чонгук. — Если ты не против. — Стулья вон там. Зачем тебе пол? — Привык. Джинхо пожал плечами и отвернулся к стене. Чонгук вытащил из кармана книгу. «Маленький принц». Новый экземпляр — старый остался в палате 307, и он не смог его забрать. Слишком больно. Он открыл первую страницу и начал читать вслух. Не для Джинхо. Для себя. Для Тэхёна, который обещал быть дождём. Для того, чтобы голос не забывал, как звучат слова. Джинхо слушал молча. А потом спросил: — Ты всегда читаешь с пола? — Всегда, — ответил Чонгук, не поднимая головы от книги. — Почему? — Потому что один человек сказал, что я красиво читаю. И ему не больно, когда я читаю. Джинхо замолчал. Отвернулся обратно к стене. Но не попросил Чонгука уйти. На следующий день он съел полтарелки риса. Впервые за неделю. Юнги стоял в коридоре, смотрел через стекло. Рядом с ним — заведующая, женщина с ледяными глазами и тёплыми руками. — Он справится, — сказала она. — Знаю, — ответил Юнги. — Я ему говорил. Любовь не умирает. Она мутирует. Иногда — в желание спасти следующего. — А иногда? Юнги посмотрел в сторону палаты 307. Пустая. Застеленная свежей простынёй. Тумбочка пуста — даже банки больше нет. — А иногда — в этот текст, — закончил он. — Или в дождь. Который всё идёт. За окном действительно шёл дождь. Весенний, тёплый, обещающий. Клён за окном палаты 307 стоял мокрый, с молодыми зелёными листьями. Никто не видел этой красоты, потому что все были занян. Кто-то живыми, а кто-то умирающими. В тот же день Чонгук пришёл в палату 307. Он стоял на пороге и смотрел на пустую койку. Свежая простыня. Чистая подушка. Ни следа того, что здесь когда-то лежал человек, который смеялся над разлитым супом и называл его идиотом. Чонгук подошёл к стене. Провёл пальцами по карандашной надписи: «Здесь жил и умер подсолнух. Но его корни — у меня в груди. Не выкорчевать». Он достал ручку и добавил внизу, кривыми буквами: «Я танцую под дождём. Ты обещал. Я помню. Спи спокойно, мой подсолнух. Я тебя не выкорчую. Никогда». Он постоял ещё минуту. Вышел. Закрыл дверь. В коридоре его ждал Юнги. Молча протянул что-то — серую тетрадь в клетку, с пружиной, потрёпанную по краям. Дневник Тэхёна. — Он просил передать тебе, — сказал Юнги. — После всего. Я ждал, когда будешь готов. Чонгук взял тетрадь. Открыл на первой странице. Он читал всю ночь. Сидя на полу в пустой палате 307, прижавшись спиной к холодной стене. Слёзы текли по щекам — он не вытирал. Тэхён говорил с ним. С каждой страницы. С каждой строчки. На последней странице была вклеена их фотография с моря — та самая, второй кадр, где Тэхён смеётся. Чонгук смотрел на неё и улыбался. Плакал и улыбался одновременно. Под фотографией — подпись: «Если ты это читаешь — значит, я уже там, где не больно. А ты — там, где я тебя люблю. Иди дальше, Гук-и. Не оглядывайся. Я не ушёл. Я рассыпался по всем твоим дням, как тот грёбаный бульон из первой встречи. PS. Ты не идиот. Ты — единственное, что я сделал правильно в этой жизни». Чонгук закрыл тетрадь. Прижал к груди. Посмотрел в окно — на "живой" клен. На дождь, который ещё шёл. На небо, которое было серым, как море в декабре. — Я не буду один, — сказал он в пустоту. — Ты же знаешь. Дождь не ответил. Но Чонгуку показалось — капли забарабанили быстрее. Как будто кто-то смеялся. Там, за облаками. Где нет боли, нет трубок, нет капельниц. Где есть только море. Бесконечное, тёплое, настоящее. И подсолнухи. Которые живут один день. Но зато как. Юнги закрыл карту Тэхёна последним. Он сидел в ординаторской, листал бумаги — результаты анализов, выписки, консультации. Всё, что осталось от человека, который двадцать три года был Ким Тэхёном. Теперь это была просто папка. Тонкая. Почти пустая. Он вытащил засохший подсолнух — тот самый, из палаты 307, который Чонгук принёс в последний день, а убрать забыл. Жёлтые лепестки давно почернели, стебель сломался. Юнги положил цветок между страниц истории болезни. Закрыл папку. Написал на обложке маркером: «ЗАКРЫТА». И вышел покурить. На пожарной лестнице, под дождём, он достал сигарету, затянулся — и вдруг выдохнул не дым, а что-то другое. Тяжёлое. Долгое. То, что копилось внутри пять лет работы в хосписе. — Ты был прав, — сказал он в небо. — Там ничего нет. Только тишина и холод. Но я буду врать себе дальше. Потому что иначе — зачем всё это? Зачем подсолнухи? Зачем дневник? Зачем он? — он кивнул в сторону окна, за которым Чонгук сидел на полу палаты 307. — Зачем любовь, если после неё ничего не остаётся? Дождь не ответил. Юнги затушил сигарету. Вернулся внутрь. Прошёл мимо палаты 307 — дверь была закрыта, за ней тишина. Прошёл мимо палаты 302 — Чонгук читал «Маленького принца» Джинхо, тот слушал, закрыв глаза. Прошёл мимо своей комнаты — не зашёл. Остановился у окна в конце коридора. На подоконнике лежал красный кленовый лист. Тот самый. Последний. Его принесло ветром или дождём — никто не знал. Юнги взял его в руки — сухой, ломкий, почти прозрачный на свет. Посмотрел. И разжал пальцы. Лист упал на пол. Юнги ушёл. Утром его сметёт уборщица. Вместе с пылью и чужими слезами. Чонгук вышел из хосписа только через неделю. Ему нужно было на море. Не попрощаться — он уже попрощался. Просто — увидеть. Убедиться, что оно всё ещё там. Серое, холодное, равнодушное. Как тогда. Как всегда. Он стоял на пирсе — том самом, — смотрел на волны и думал о том, что Тэхён был прав. На том берегу ничего нет. Но это неважно. Потому что всё важное — здесь. В его груди. В фотографии в телефоне. В дневнике, который он перечитывал каждую ночь. В подсолнухах, которые он теперь приносил Джинхо каждое утро. Он посмотрел на небо — серое, низкое, готовое разрыдаться. Улыбнулся. — Я танцую, — сказал он ветру. — Видишь? Он сделал шаг. Потом другой. Взмахнул рукой, как дирижёр перед оркестром. И начал танцевать. Нелепо. Неуклюже. Без музыки. Только шум волн и крики чаек. Он танцевал для Тэхёна. Для того, кто обещал быть дождём. Для того, кто смотрел на него сейчас — откуда-то сверху, где нет боли и хосписов. Дождь пошёл. Мелкий, тёплый, весенний. Чонгук поднял лицо к небу, закрыл глаза и замер. Капли стекали по щекам — или это были слёзы? Он уже не различал. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Дождь не ответил. Но Чонгук знал — его услышали. Весна пришла в «Тихий сад» с опозданием. Но она пришла. У клёна за окном палаты 307 всё зазеленели — маленькие листочки, клейкие, пахнущие жизнью, пробились сквозь кору. Тот самый красный лист — последний — истлел в мусорном ведре или улетел с ветром. Его больше не было. Джинхо умер в апреле. Чонгук держал его за руку — как когда-то держал Тэхёна. Он не плакал. Он читал ему «Маленького принца» до самого конца — про розу, про лиса, про то, как Маленький принц возвращается на свою планету. Джинхо не открыл глаза. Но его пальцы сжали ладонь Чонгука — в последний раз. И разжались. Чонгук сидел у его кровати до утра. А утром пришёл к Юнги и сказал: — Я остаюсь. Здесь. Навсегда. Юнги кивнул. — Знаю, — сказал он. — Ты уже остался. В тот день, когда вошёл в палату 307. Чонгук улыбнулся. В первый раз за много месяцев. Криво, неумело, но искренне. — Он бы хотел, чтобы я улыбался. — Он бы хотел, чтобы ты жил, — поправил Юнги. — Так живи. Чонгук кивнул. Встал. Поправил белый халат — теперь он был ему впору. И пошёл в палату 304 — там лежала девочка с лейкемией, которая боялась темноты. Он нёс под мышкой «Маленького принца». В кармане — пакетик с подсолнухами. В груди — дыра в форме человека, который ушёл, но остался. Он вошёл в палату. Сел на пол у кровати. Открыл книгу. — Хочешь, я почитаю тебе сказку? — спросил он. Девочка кивнула. Чонгук начал читать. Голос его не дрожал. Он читал про розу, про лиса, про то, как Маленький принц смотрел на закат сорок три раза подряд. За окном шёл дождь. И кто-то танцевал под ним. Там, далеко, на пирсе в Пхохане. Или просто в воображении Чонгука. Какая разница? Любовь не умирает. Она мутирует. Иногда — в дождь. Иногда — в подсолнухи. Иногда — в голос, который читает вслух «Маленького принца» в палате, где кто-то умирает. Иногда — в этот текст.