Только мой

Хюи вошёл в квартиру 408 в одиннадцатом часу вечера и сразу понял: Томоя злится. Он чувствовал это по тишине. Не по громким словам — Томоя вообще редко повышал голос. А по тому, как воздух становился плотным, как перед грозой. Хюи скинул кроссовки, повесил ключи на крючок. Прошёл на кухню. Томоя сидел за столом. Не ужинал, не смотрел в телефон — просто сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку на стене. Тёмные волосы растрёпаны, карие глаза — почти чёрные в тусклом свете. — Привет, — сказал Хюи, наливая себе воды из кувшина. Томоя не ответил. Хюи выдохнул, повернулся, прислонился бедром к столешнице. На нём была мешковатая толстовка серого цвета, волосы чуть вьются на концах. Без капюшона — дома он его обычно не носил. — Ты молчишь, потому что я опоздал? Или потому что я вообще ушёл? — Ты сказал, что до восьми, — наконец произнёс Томоя. Голос низкий, ровный — но в этом спокойствии было что-то колючее. — Сейчас одиннадцать. — Мы задержались. Потом сидели, разговаривали. — С кем «мы»? Хюи допил воду, поставил стакан. Посмотрел на Томою в упор. — С Ю. И Хару. Потом Ю проводил меня до подъезда, мы ещё минут двадцать стояли на улице. Томоя медленно поднял голову. В его глазах зажглось что-то тяжёлое. — На улице. В одиннадцать вечера. С Ю. — Он мой друг. — Хюи не отвел взгляд. — Мы редко видимся, потому что он постоянно у Хару. Я соскучился. — Соскучился, — повторил Томоя, и это слово прозвучало как оскорбление. — Ты соскучился по нему. А я сидел здесь три часа и ждал. — Ты мог написать. — Ты мог не задерживаться. Хюи замолчал. Он знал этот тон. Томоя не кричал — никогда. Но его тихий, ровный голос мог заставить стену сжаться. Хюи чувствовал себя маленьким под этим взглядом. Просто Томоя умел занимать пространство собой — молча, тяжело, неотвратимо. — Ю — не чужой человек, — сказал Хюи. — Он мне как брат, ты знаешь. — Знаю. — Томоя встал из-за стола. Кресло скрипнуло по полу. — И мне это не нравится. — Что именно? Что у меня есть кто-то, кроме тебя? — Что ты смотришь на него иначе, чем на других. Хюи усмехнулся — колюче, краешком губ. Он умел быть колючим. Это была его защита. — Ты ревнуешь? К Ю? Который встречается с Хару уже полтора года? Который даже не смотрит в мою сторону иначе, как на младшего? — Я ревную, — спокойно ответил Томоя, подходя ближе, — к тому, как ты с ним разговариваешь. С ним ты смеёшься по-настоящему. С ним ты другой. — С тобой я тоже другой. Просто по-другому. — Я хочу, чтобы ты перестал с ним видеться, — сказал Томоя. Хюи замер. — Что? — Ты слышал. — Ты не можешь запретить мне видеться с Ю, — медленно произнёс Хюи, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Он мой друг. Он был рядом, когда никого не было. Он брат мне. Ты не имеешь права. — Имею. — Томоя говорил всё так же ровно. — Ты мой парень. Ты живёшь со мной. Я не хочу делить тебя. — Никто меня не делит! — Делит. Потому что он для тебя важнее, чем я. — Это неправда. — Тогда докажи. — Как? — Перестань с ним общаться. Хюи сжал кулаки. Волосы упали на лоб — он не поправил. — Ты хочешь, чтобы я выбрал между тобой и человеком, который заменял мне семью? Серьёзно? — Хочу. — А если я выберу его? Тишина. Такая плотная, что Хюи услышал, как в соседней квартире кто-то передвинул стул. — Если выберешь его, — медленно сказал Томоя, — мы расстанемся. — Ты блефуешь. — Я никогда не блефую. Ты знаешь. Хюи знал. Томоя был упрямым — не просто характер, а порода. Если он сказал, значит, сделает. Без сожалений. Без попыток вернуть. — Ты не оставляешь мне выбора, — прошептал Хюи. Голос дрогнул — впервые за вечер. — Выбор всегда есть. Ты можешь сказать «нет». И я уйду. Прямо сейчас. Томоя стоял неподвижно. Хюи смотрел на его лицо — резкие черты, твёрдый подбородок, глаза, в которых не было ничего, кроме тёмной, глухой решимости. И в этот момент Хюи ненавидел его. И любил. И боялся. — Ю нужен Хару, — выдохнул Хюи. — А ты нужен мне. Ты правда не видишь разницы? — Я вижу только то, что ты улыбался ему сегодня, а мне не улыбался. — Потому что я с тобой каждый день. Я уже привык. — Не надо привыкать. — Томоя шагнул вперёд, взял Хюи за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Я не мебель в твоей жизни. Я человек, который хочет быть единственным. — Ты и так единственный, — прошептал Хюи. — Докажи. — Как? Сказать Ю, что мы больше не друзья? Сделать ему больно? Сделать больно себе, потому что он для меня важен? Ты хочешь, чтобы я страдал? — Я хочу, чтобы ты был только моим. — Я и так только твой. Томоя наклонился, почти касаясь губами его уха. — Тогда докажи сейчас, — сказал он. — Здесь. В этой квартире. Прямо сейчас покажи, что тебе никто не нужен, кроме меня. Поцелуй вышел не нежным. Томоя не умел целовать мягко — только требовательно, собственнически, вжимая Хюи в стену кухни. Хюи упёрся ладонями ему в грудь — не оттолкнуть, просто почувствовать границу. — Ты манипулируешь мной, — выдохнул Хюи между поцелуями. — Ты знаешь это? — Знаю. — И тебе не стыдно? — Мне не стыдно хотеть тебя целиком. — Томоя провёл большим пальцем по его скуле. — И не стыдно бояться тебя потерять. — Ты не потеряешь, если не будешь вести себя как собственник. — Я собственник. Это не изменится. — А если я скажу, что не буду меньше общаться с Ю? Если я скажу, что ты перегибаешь? Томоя отстранился. Посмотрел на Хюи — долго, изучающе. — Тогда, наверное, мы оба будем несчастны, — сказал он. — Я — потому что буду ревновать. Ты — потому что будешь злиться на мою ревность. Но это лучше, чем если ты перестанешь быть собой. Я не хочу, чтобы ты врал мне. Я хочу, чтобы ты выбрал меня. Не из страха. А потому что хочешь сам. — Ты путаешь, — Хюи покачал головой, чувствуя, как внутри отпускает. — Выбор под угрозой — это не выбор. Это капитуляция. — А ты умеешь капитулировать? — в голосе Томои мелькнуло что-то похожее на усмешку. — С тобой — да. Всегда. Хюи взял Томою за руку и потянул в спальню. — Идём. Я покажу тебе, кто для меня единственный. В спальне Хюи остановился у кровати, развернулся лицом к Томое. Стянул толстовку — медленно, глядя ему в глаза. Потом футболку. Остался в одних джинсах, бледный, с острыми ключицами. — Твоя очередь, — сказал он. Томоя стянул футболку через голову. Широкие плечи, сильные руки, тёмные волосы растрёпаны. Хюи провёл ладонью по его груди — не нежно, почти требовательно. — Ты ревнуешь к Ю, — сказал Хюи, расстёгивая джинсы Томои. — Но ты не понимаешь одного. — Чего? — То, что для меня брат — не соперник. Он не хочет меня. У него есть Хару. И он счастлив. А я счастлив с тобой. Ты не делишь меня ни с кем. Просто я люблю людей по-разному. Ю — как семью. Тебя — как тебя. Это разные вещи, Томоя. И если ты не видишь разницы… — Вижу. — Томоя перехватил его руки, сжал в своих. — Просто иногда боюсь, что однажды ты устанешь от меня. От того, что я молчу. Что не умею говорить красиво. Что вместо слов — только руки. — Твои руки я люблю, — сказал Хюи. — Твоё молчание — тоже. Но твою ревность — нет. С ней надо что-то делать. — Я попробую. — Попробуешь? — Постараюсь не запрещать. Но не обещаю, что не буду злиться внутри. Хюи усмехнулся — мягче, чем обычно. — Злись сколько хочешь. Просто не угрожай расставанием. Это больно. Томоя посмотрел на него — долго, серьёзно. Потом кивнул. — Постараюсь. Они упали на кровать вместе — Томоя на спину, Хюи сверху. Хюи оседлал его бёдра, провёл ладонями по груди, по животу, останавливаясь у ремня джинсов. — Сегодня я сверху, — сказал Хюи. — Командуешь? — Командую. Томоя не возражал. Лежал, смотрел на Хюи снизу вверх — тёмные глаза, расслабленные плечи. Доверял. Хюи расстегнул его джинсы, стянул вместе с бельём. Томоя помог — приподнял бёдра, позволяя раздеть себя полностью. — Смазка в ящике, — сказал Томоя. — Знаю. Хюи достал тюбик, подготовил себя сам — пальцы двигались уверенно, без спешки. Томоя смотрел, как он это делает, и тяжело дышал. — Ты делаешь это так, будто я не нужен, — заметил Томоя. — Ты нужен, — Хюи наклонился, поцеловал его в уголок губ. — Но я хочу сам. Сегодня. Чтобы ты понял: я с тобой, потому что хочу. Не потому, что ты запретил мне видеться с Ю. Не потому, что ты манипулируешь. А потому, что я сам тебя выбрал. Он навис сверху, пристраиваясь, и медленно опустился — принимая Томою в себя. Томоя застонал — глухо, сдерживаясь, вцепившись в бёдра Хюи. — Ты потрясающий, — выдохнул он. Хюи начал двигаться — плавно, глубоко, закинув голову назад. Томоя смотрел на его шею, на кадык, на то, как его бледная кожа розовеет в такт движениям. — Не отводи взгляд, — попросил Хюи. — Не отвожу. Хюи ускорился. Толчки стали резче, глубже, и теперь Томоя помогал — подавался бёдрами навстречу, ловя ритм. В комнате было слышно только дыхание — тяжёлое, прерывистое, и тихие стоны Хюи, которые он не пытался сдерживать. — Ты мой, — прошептал Томоя. — Твой, — выдохнул Хюи, сжимаясь вокруг него. — Повтори. — Твой. Только твой. Ничей больше. — Никого. — Никого, — эхом отозвался Хюи, кончая с тихим, протяжным стоном, выгибаясь дугой. Томоя кончил следом, прижимая Хюи к себе, вжимаясь в него так сильно, что тот охнул. Несколько минут они лежали молча — Хюи на груди у Томои, головой на плече, прикрыв глаза. Томоя гладил его по спине — медленно, тяжелой ладонью, проводя по позвонкам. — Хюи, — позвал Томоя. — Мм? — Ю может приходить в гости. Если ты хочешь. Хюи приоткрыл глаза. — Ты серьёзно? — Я сказал «постараюсь». Вот, стараюсь. Хюи поднял голову, посмотрел на Томою. В тёмных глазах Томои не было шутки — только неловкая, тяжёлая искренность человека, который не умеет говорить о чувствах, но пытается. — Ты идиот, — сказал Хюи. — Знаю. — Но я люблю тебя. Несмотря на то, что ты ревнивый собственник, который чуть не запретил мне видеться с единственным человеком, который мне как брат. — Больше не запрещаю. — Обещаешь? Томоя помолчал. — Обещаю постараться, — наконец сказал он. Хюи вздохнул и снова уткнулся носом ему в ключицу. — Пойдём спать, — сказал он. — Завтра скажу Ю, чтобы приходил в гости. С Хару. Посмотрим, как ты будешь стараться. — Не дразни. — Буду. Томоя обнял его крепче — обеими руками, прижимая к себе так, будто боялся, что Хюи исчезнет. Хюи чувствовал его тепло, его дыхание в своих волосах, его руки на своей спине — собственнические, сильные, но в этот момент — мягкие. — Люблю тебя, — сказал Томоя в макушку. Грубо, неловко, как выплёвывая. Хюи улыбнулся. Той улыбкой, которую Томоя видел только дома, в их квартире 408. Мягкой, без защиты. — Я знаю, — ответил Хюи. — Я тоже. За окном горели фонари. В квартире 408 было тепло и тихо. А в соседнем доме, этажом выше, Ю и Хару, наверное, тоже спорили о чём-то — или мирились. Но это уже была не их история. Их история продолжалась.