Исповедь

Свечи давно погасли, истаяв горячими слезами. Тьма прокралась в покои. Плотная, густая, осязаемая, наполненная призраками прошлого. Безжизненный лунный свет цвета волос мертвого короля неспешно скользил к ногам леди Алисенты, что сидела в кресле у окна, не глядя на звёзды, и сжимала подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. В ушах все еще звучали слова Эймонда — сухие, отстраненные, почти чужие. «Я освобождаю тебя от обязанностей. Тебе надлежит вернуться к более… домашним делам». Это все, что она заслужила за годы, проведенные за столом Малого совета. … Предательство. Двойное предательство… Эймонд предал ее. Коль предал ее. В груди пульсировала глухая, тягучая злоба. Она пыталась молиться — опустилась на колени перед семиконечной звездой, перебирала четки, шептала имена Семерых — но слова рассыпались, не складываясь в молитву. И тогда она просто застыла, глядя в темноту, чувствуя, как в душе что-то обрывается. Пустота превращалась в секунды… минуты… часы… За окном зашумела стража. Должно быть, минула полночь, и пришло время смены караула. Алисента очнулась и поднялась. Луна стояла уже высоко. Безучастная свидетельница всех преступлений так же холодно взирала сквозь шторы детской, когда кровь невинного младенца лилась рекой. Ноги сами понесли Алисенту по знакомым коридорам Красного Замка, что так и не стал для нее домом. Ее воля осветила каждый закоулок милостью семиконечной звезды, сорвала гобелены с запредельной пошлостью валирийского наследия, но она по-прежнему задыхалась здесь. Словно сам воздух был ядовит, отравлен серной драконьей вонью. Вдоль стен горели факелы, у каждого поворота стояла стража. С тех пор, как убили маленького Джейхейриса, охранников стало втрое больше. К чему уж теперь… Доспехи позвякивали в тишине, равнодушные взгляды скользили по ней. Гвардейцы узнавали, пропускали, но не спрашивали, куда она идет в такой час. … К покоям Эймонда… Дверь оказалась не заперта. Мать вошла без стука, жестом отстранив сонного охранника, мявшегося у порога. Внутри царил полумрак. Камин почти прогорел, лишь редкие языки пламени лизали почерневшие поленья, отбрасывая дрожащие тени на стены. Алисента сделала шаг и остановилась. Здесь никогда не было чрезмерной роскоши. Никакого золота, шелков и бархата, подобающих принцу. Комната казалась излишне строгой, будто бы вовсе лишенной индивидуальности. Тяжелый дубовый стол, заваленный свитками. Низкие кожаные кресла с протертыми подлокотниками и диван им подстать. Оружие на стене — два меча, кинжал, лук. Все просто. Почти сурово. Взгляд Алисенты скользнул дальше — и замер. Там, в глубине комнаты, в стене зиял прямоугольный вырез потайной двери, недавно заколоченный: свежие доски, косо вбитые гвозди, кое-где виднелись щели, ведущие в черную пустоту. Тайный проход. Сколько их в этом замке Алисента знала не хуже других. Бесчисленное множество крысьих нор, через которые в их жизнь вошли чудовища, посланные Деймоном. … Эймонд заслужил смерть больше, чем невинный ребенок Эйгона… Мысль пришла внезапно — острая, как лезвие кинжала. Сердце пропустило удар. Она испугалась — не темноты, не тишины, а слов в собственной голове. Мать, желающая смерти сыну. Даже не желающая — констатирующая как факт. … Семеро, простите меня… Она судорожно сложила руки на животе, ногти впились в кожу до алых лунок. Губы зашевелились беззвучно. Матерь, смилуйся. Отец, рассуди. Дева, очисти... Она заметила его не сразу. Кровать стояла в самой темной нише. Эймонд лежал на спине, вытянувшись неестественно прямо, руки вдоль тела, словно статуя валирийского божества. Без повязки. Серебряные волосы разметались по подушке, и казались противоестественно белыми. Несколько ударов сердца она смотрела и не слышала его дыхания. … Мёртв?.. Боги… Неужели ее неловкая мысль обрела плоть?.. Погубила его… Она подошла ближе, сама не слыша шагов. Наклонилась. Нет, дышал. Едва заметно — грудь приподнималась, опускалась. Но кожа... Боже, какая у него кожа! Ни кровинки, белый, как мел, как мрамор, как те проклятые статуи над входом в Драконье Логово. На висках проступали голубоватые жилки. Такой белизны не бывает у живого человека. Это от драконьей крови? От проклятого сапфира, что сидел в пустой глазнице? Сапфир тускло мерцал во тьме — черный, не синий. Втягивал в себя свет вместо того, чтобы отражать. Мать смотрела в эту дыру в лице сына, и внутри всё переворачивалось. Конечно, она помнила тот день. Кровь. Крики. Его крики, она никогда раньше не слышала, чтобы Эймонд так кричал. И боль, которую она чувствовала за него, хотя мейстер и отец в один голос твердили, что она должна держаться достойно. Она помнила, как сидела рядом, держа сына за руку, пока ему вычищали глазницу и зашивали разорванную плоть. Как требовала возмездия, для которого у Визериса не было ни силы духа, ни любви к Эймонду. Она была одна против всех. Всегда одна… После мейстер предлагал операцию — вскрыть рану, вставить протез. «Иначе черты поплывут, ваша светлость, принц на всю жизнь останется уродом». Будто бы он уже им не был. Но сама мысль о запредельности боли заставляла мутиться сознание, и она запретила. Ошиблась. Он сделал это сам, а после превратил свое уродство в оружие. Нарочно не стал ничего прятать. И теперь люди шептали, что под взглядом его пустой глазницы кровь стынет в жилах. Алисента смотрела на сына и видела — резкие скулы, острый подбородок, тонкие губы. Ни одной ее черты. Идеальный Таргариен. Скорее похожий на проклятого Деймона, чем на Визериса. Ей было горько. Взгляд опустился ниже. Он спал без рубахи — одеяло сбилось к ногам, и она увидела его торс. Ей всегда казалось, что Эймонд все еще мальчик. Но это тело оказалось не детским. Узкие бедра, плоский живот, ключицы, выступающие, как крылья. Мышцы — не грузные, не накачанные, как у турнирных рыцарей, а стальные, сухие, угловатые. Сплошь острые выпуклости и тугие жгуты под кожей. Он был оружием. С ног до головы. Ей стало не по себе. Она сделала шаг назад, но в полутьме задела тумбу. С края упала книга — тяжелый том в кожаном переплете, с глухим стуком ударился о каменный пол. В ту же секунду Эймонд открыл глаз. Нет. Вскочил. Беззвучно, как змея. В руке блестел кинжал — откуда он его взял? Не было же секунду назад! Лезвие смотрело прямо на нее, и в тусклом свете камина она увидела этот единственный зрачок — немигающий, холодный, пустой. А потом он узнал ее. — Матушка. — голос вышел низким, спокойным. Он опустил кинжал и опустился на край постели. — Вы ходите по ночным коридорам одна? Это неразумно. Сердце колотилось где-то в горле. Алисента смотрела на сапфир в его глазнице, на бледную кожу, на эти руки, которые могли бы ее убить еще секунду назад, и не находила слов. В комнате было очень тихо. Лишь тлеющий камин испустил последние вздохи. Эймонд смотрел на мать колючим взглядом, в котором не было ни следа сонной поволоки, равно как и тепла. Только настороженность, граничащая с жестоким ожиданием удара. Он словно ждал, что она сейчас бросит в него чем-то тяжелым — словом или кинжалом. — Зачем вы здесь, матушка? — спросил он тихо, и в этом шепоте не было ни сыновней почтительности, ни холода. Только усталость. Алисента тяжело сглотнула, нервно оправив ночное темно-зеленое одеяние. Комок в горле стал почти физическим — тугой, колючий, не дающий дышать. Все злые слова, которые она репетировала по пути сюда, рассыпались в прах. Она не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что шла сюда, чтобы выплеснуть ярость и боль. — Я просто хотела проверить, все ли с тобой в порядке. — она сама не узнала свой голос, настолько глухо и безжизненно он прозвучал. — Я теперь боюсь каждой тени. Не могу спать спокойно, зная, что Деймон в любой момент может забрать любого из моих детей. Она говорила быстро, будто оправдываясь перед ним… перед собой. — Я ходила к Эйгону. Взглянуть на него. Ему хуже, раны гноятся. Я думаю... Я думаю, он не выкарабкается. Эймонд отвернулся. Движение было едва заметным — просто поворот головы в сторону камина, где дотлевали угли. Но Алисента уловила это. Он не хотел, чтобы она видела его лицо в этот момент. Она опустилась на край постели, бесцеремонно, по-матерински. Но пальцы её тут же принялись нервно обдирать кожу вокруг ногтей — старая, позорная привычка, от которой она не могла избавиться с детства. Меж ними повисла тяжелая тишина. Эймонд не торопил. Он вообще, казалось, забыл о том, что мать здесь — прикрыл веки, и только сапфир в пустой глазнице тускло отсвечивал алым светом тлеющих углей. Алисента смотрела на его профиль — острый, безжалостный — и думала о своем. О том, как пришла в эту комнату с желанием разорвать его на части словами, а теперь сидит на его постели, жалкая и пустая, и не может выдавить даже звука. О том, что Коль выбрал его. О том, что Эйгон умирает, а она, кажется, не чувствует ничего, кроме пустоты. О том, что когда-то давно, в другой жизни, она танцевала на своем первом балу в Староместе и верила, что станет хорошей женой, хорошей матерью. Эймонд думал о другом. О том, что ее платье пахнет лавандой и чем-то горьким, вроде полыни. О том, что она боится его — он чувствовал это по тому, как напряглись ее плечи, когда она села рядом. О том, что она не пришла бы сюда просто так — никогда не приходила. О том, как много лет назад, когда ему было не больше тринадцати, он нашёл её в часовне — она стояла на коленях перед Семерыми и плакала. Он тогда обнял ее за плечи, а она не отстранилась. И это был единственный раз, когда он чувствовал себя нужным. Потом она ушла на совет, чтобы править вместо отца, а он остался — и больше никогда не пробовал обнимать. Тишина растягивалась. Напряженная, болезненная, колючая. Неправильная. Каждый вздох казался слишком громким. Каждая мысль — слишком грешной, чтобы произнести ее вслух. Алисента заговорила первой. — Я знаю, что виновата. — начала она, и слова полились неудержимым потоком. — Во всем. От начала и до конца. В том, что случилось с Эйгоном. В вашей с ним вражде. Я должна была жестоко пресекать его нападки. С первого дня. Раз и навсегда. Я знала, что он тебя мучил, а я только делала вид, что не замечаю. Я боялась... боялась, что он возненавидит меня, если я встану на твою сторону. Но он и так ненавидел. Голос ее ломался, становился все тише и отрывистее. — И то, что Эйгон вырос гулякой, пьяницей... тоже я. Я не нашла к нему подход. Я не... я не знала, как сделать его сильным. Достойным. И твой глаз... Она замолчала на мгновение, сглотнув спазм в горле. — Я должна была... Боги, я должна была вырвать Люцерису глаз сама. Воткнуть свой палец в его проклятую глазницу. Но я не сделала. Побоялась. Тебе бы не пришлось… Все это… Теперь Люцерис мертв, Эйгон… А ты… Стал тем, чем стал… Из-за меня. Она говорила, не глядя на него, уставившись в темный угол комнаты. — Боги… Я не должна была... не должна была занимать место покойной королевы Эйммы. Если бы не я, если бы мой отец... не будь меня. Вообще. Все было бы хорошо. Может быть, Визерис прожил бы дольше. Может быть, драконы не пожирали бы друг друга сейчас. Может быть, ты был бы счастливее, если бы родился у другой матери. У лучшей матери. Она выдохнула и замолчала. Губы дрожали. Эймонд повернулся к ней всем телом. Медленно, как хищник, который наконец решил, что его не атакуют. Он пристально разглядывал ее, склонив голову чуть набок, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только странное, почти хищное любопытство. Она смотрела во тьму перед собой. Ей казалось, что она исповедуется чудовищу, которое сама породила. Плоть от плоти своей и настолько чужое. — Я не хотела вас. — прошептала она. — Ни одного из вас. Я не желала своих детей. Эймонд не шелохнулся. — Я не знала, как быть матерью. Я до ужаса боялась рожать. Рожать на том самом ложе, где умерла Эймма. Раз за разом. Каждый раз, когда повитуха говорила, что я снова беременна, внутри все обрывалось. Я лежала часами, прижимая руки к животу, и думала: вдруг это кончится так же? Вдруг он поступит со мной также, и я истеку кровью на этих простынях, как она, а прах мой похоронят в той же крипте, и никто не запомнит меня, кроме как ту, что заняла чужое место. Слезы текли по щекам, но Алисента не вытирала их. — А потом приходили вы. И я смотрела на вас и ничего не чувствовала. Только страх. Что вы умрете. Что я умру. Что я сломаю вас, потому что не умею любить. Эймонд отшатнулся — едва заметно, только плечом. Но потом опустил взгляд на ее руки. Пальцы были изодраны в кровь, кутикулы содраны до мяса, на белой коже алели тонкие полоски. Он накрыл ее руки своей. Одной. Широкой ладонью, с длинными, невыносимо тонкими, пальцами. Удивительно тёплой. Он прекратил этот ужас одним движением. — Матушка. — сказал он тихо. — Остановитесь. Она подняла на него глаза — будто впервые увидела. — Я не хотела вас. — повторила она, глядя прямо в его лицо. — Я не хотела тебя. По его лицу прошла судорога. Резкие скулы напряглись, губы сжались в нитку. Но он не отвернулся. Смотрел на нее единственным глазом, и сапфир в пустой глазнице тускло мерцал. — Но все равно любила каждого. — выдохнула она. — Как могла. Как умела. Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа под пальцами оказалась горячей — неестественно, лихорадочно горячей для того, кто выглядел таким холодным. — Я до сих пор помню, как испугалась, когда ты не закричал при рождении. Мне показалось, что ты мертв. А потом ты открыл глаза и просто смотрел на меня. Такие серьезные глаза, совсем не младенческие. И твои пальчики... крошечные, тонкие... держали меня. Ты был таким маленьким. И ты нуждался во мне. Голос ее дрогнул. — Ты нуждался во мне, а я не знала, что делать. Я кормила тебя сама, потому что не доверяла кормилицам. Я боялась, что они не удержат, не так укроют, что ты замерзнешь или задохнешься во сне. Я часами сидела над твоей колыбелью и следила, как ты дышишь. Она провела пальцами по его скуле, по шраму, что тянулся от пустой глазницы к виску. — А потом ты вырос. И я перестала тебя понимать. Ты стал таким... чужим. Эймонд слушал ее, не двигаясь. Мышцы под рукой матери дрожали мелкой дрожью. Он словно шел трещинами. Эта его непроницаемая броня, которой он оградил себя от всего мира, вдруг дала слабину. А потом он одним слитным движением перетек к ее ногам. Опустился на колени. Обхватил бедра матери длинными руками и уткнулся головой ей в колени, спрятав лицо в складках платья. Алисента вздрогнула и отдернула руки, словно обожглась. Захотелось отстраниться. Оттолкнуть. Встать и уйти — быстро, не оглядываясь, забыв этот вечер как страшный сон. Потому что именно сейчас, в эту секунду, она вдруг поняла, что он не ребенок. Она всегда думала о них как о детях. Эйгон, Хелейна, Эймонд, Дейрон — они навсегда остались в ее сознании маленькими, нуждающимися, беззащитными. Но этот человек, который лежал сейчас у её ног, был огромен. Его плечи — широкие, руки — длинные, пальцы — тонкие и сильные. Он обхватил ее бедра так легко, будто она весила не больше куклы. Он взрослый мужчина. Неимоверно сильный. Опасный. Она вдруг остро осознала, что если бы он захотел причинить ей боль — она не смогла бы сопротивляться. Ни единой секунды. И от этого осознания внутри все похолодело. — Ты говорила, что любила меня малышом… — раздался его глухой голос из складок платья. — Младенца любить легко. Они чистые и безгрешные. Розовые щечки... Улыбка без зубов... Они не могут причинить боль. Эймонд поднял голову, и в тусклом свете углей его лицо казалось маской — бледной, резкой, пугающей. Острые черты складывались в драконью морду, и лишь кожа пока еще была человеческой. — А теперь? — спросил он. — Теперь я слишком взрослый? Слишком страшный? Чужой? Алисента моргнула. … Он угадал… Попал в самую точку. Даже не целясь. По спине поползли мурашки. Он казался ей сейчас огромным пауком — с этими нескладными конечностями, длинными пальцами, обтянутыми прозрачной кожей, с этой манерой наползать, обволакивать, забирать все пространство. Он будто готовился высосать из нее что-то, что она не готова была отдавать. Они все этого хотели. Эйгон с его непрерывными пьянками и истериками, требовавший внимания, которого она не умела давать. Хелейна с ее размытым взглядом. Боги! Она часами кричала в детстве, а Алисента не могла успокоить, только выматывалась до изнеможения, чувствуя себя ничтожеством. Мать не понимала Хелейну никогда. Ни тогда, ни теперь. А Эймонд... Алисента вспомнила, как сотни раз мороз шел по коже от его пристального немигающего взгляда. Он мог устроиться в ее покоях, сидеть тихо часами, наблюдая за ней, будто ждал чего-то. Чего-то такого, о чем она не догадывалась. Она так и не поняла — чего именно. Она встряхнула головой, прогоняя эти мысли. Матерь не одобрила бы. Он её сын. Она должна заботиться о нём, даже если он такой. Убийца. Чудовище. Дракон. Алисента медленно опустила руки на его голову — аккуратно, задерживая дыхание, словно боясь обжечься. Кровоточащие пальцы утонули в таргариеновском серебре. Волоски цеплялись за раны, заставляя ощущать каждую царапину, каждый содранный кусочек кожи. Боль была почти приятной — она напоминала, что она все еще жива, все еще здесь, все еще его мать. Эймонд дрожал под её ладонями. Ей показалось, что он плачет — плечи его вздрагивали, но звука не было. Только тихое прерывистое дыхание. — Что бы ни было… — сказала она тихо. — Я все равно буду любить тебя. Она сама не поверила этим словам. Не знала, любит ли его вообще. Но она чувствовала себя виноватой — виноватой за то, каким он вырос. За холод в его глазах. За жестокость, которой она не смогла предотвратить. За то, что он стал оружием вместо человека. Эймонд поднял голову с ее колен. Выпрямился, и теперь они сидели почти вровень — она на краю кровати, он на коленях перед ней. Без привычной маски — без этого холодного цинизма, которым он обычно встречал мир. Сейчас он был просто... взволнованным. Растерянным. И ей это было неприятно. Сын смотрел на нее как на святую. С таким благоговением, словно она была чем-то большим, чем просто женщиной. — Я всегда буду рядом. — добавила она, чтобы заполнить тишину, надеясь, что озвученные слова обретут силу, войдут в саму ее суть и позволят сердцу принять его. Эймонд протянул руку и коснулся ее лица — осторожно, одними кончиками пальцев, словно не веря, что она настоящая. Провел по щеке, по губе, по подбородку. Алисента перехватила его руку и легонько, по-матерински, поцеловала. В костяшки, ладонь. Это была попытка приручить чудовище. Дракона. Она вдруг подумала, что, наверное, так чувствуют себя Таргариены, когда впервые пытаются оседлать дракона — страх, дрожь в коленях и полное непонимание, что будет в следующую секунду. Эймонд неловко качнулся и подался вперёд. И накрыл ее губы своими. Она оцепенела. В голове не осталось ни одной мысли — только ощущения. Аромат — мята и сталь — запах, который она всегда чувствовала от него, когда он прижимался к ней в детстве. Тепло его губ — обжигающее, настойчивое. Сбитое дыхание на ее коже. Она не оттолкнула его. Потому что понимала — оттолкнуть сейчас значит потерять его навсегда. Он закроется, запечатается в свою броню, и она больше никогда не проберется под нее. А сегодня она пробилась. Сняла свою собственную броню, оголила все шрамы, и он ответил тем же. Ответить на поцелуй было чудовищным преступлением перед богами. По коже ползли мурашки отвращения — к себе, к нему, к этой комнате, к этому мгновению. Но она не отталкивала его. Она позволяла. Когда это стало невыносимо — когда сердце забилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, — Алисента обхватила его лицо ладонями, мягко отстранила, легко коснулась губами щек, лба, а потом прижала к себе. К груди. К самому сердцу, которое безумно трепетало, готовое вот-вот остановиться. Эймонд уткнулся носом в ее ключицу, обхватил руками за талию — крепко, почти до боли. И что-то невнятно пробормотал. Она разобрала только: «Я тоже... люблю тебя...» Алисента гладила его по волосам, молча глотая слёзы. Она приручила дракона. Надолго ли? Драконы не удовлетворяются лаской. Скоро он захочет большего — нежности, крови, ее самой — она не знала. Но то, что случилось сегодня, открыло дверь в Пекло, которую невозможно закрыть обратно.