Кусок

Напряженное тело лежало скрючившись от пульсирующей боли в пальцах. Ощущение собственного волнообразного сердцебиения на кончиках фаланг то прибывало, то убывало. Тревожно. Отвратно. Неизменным оставалось лишь мерзкое и крайне болезненное чувство, с которым приходила боль. Наполняя вены с нервными окончаниями тяжестью. Пальцы не сломаны, ногти пока ещё не вырвали, даже не обкусали под мясо плоскогубцами или кусачками. Изрядно потоптанные, испачканные грязью с тяжёлой подошвы ботинок совсем не военного образца; спрессовав мышцы с хрящами. Ужасно больно, до невозможного колко, а всё равно не смертельно. В случае чего сможет написать чистосердечное или даже начиркать кривой круг на карте, отмечая важную точку с координатами. При большом желании преодолеть можно и сильную боль, и сломанные пальцы, и отсутствие ногтей с зубами. С дополнительным стимулом возможностей становится ещё больше. Но их пока что не портили. Не до такой степени. Эта навязчивая, цепкая боль как от оторванного заусенца в мясо. Свежей раной выступала сама рука. Пыхтение срывалось с губ мужчины тяжело, с охрипшими нотами из саднящей глотки. Крик в его случае – высшая мера свободы, ограниченная лишь вкусом крови на сухих губах. Холодный пот проступал на грубой коже, делая ту ещё более липкой, совсем не сглаживая общий силуэт – побитый, сухой и болезненный. Мир сузился до сбитого дыхания, влажного, тухлого воздуха вокруг, и неугомонной боли во всём теле. Мужчину толкнули. Или лучше сказать пнули. Не рукой, плечом или локтем, а как есть – ногой. Подошвой не менее толстого ботинка, превосходящего во много раз стандартные размеры обувки. Мужик кабанистой натуры и громоздкого телосложения находился рядом. Так уж сложилось, что они делили одно изношенное одеяло – жалкая тряпка, не грела, не защищала от сквозняка, но служила небольшим утешением, а вместе с тем подкладкой между горячей, живой плотью, и сырой кладкой кирпичей. – Живой, щенок?– Голос звучал тихо в тишине небольшой кутузки, куда двоих офицеров затолкали без церемоний. Наиболее крупный из них выделялся акцентом, что придавал речи грубость с оттенками шелестящий листвы. Настоящий немец. – Живой, кабан,– Обрывисто отозвался второй, заметно меньше на фоне межака. Побитый офицер сам по себе не являлся маленькой фигурой, по крайней мере не в состоянии сжатого клубка, пережив очередное избиение. Никто не заговорил вновь. Тишина заполняла пустоты. Тот что покрупнее сидел оперевшись о стену, пялясь на спину «коллеги». Они молчали. Не было слов утешения, поддержки, сопереживания или даже вопросов, а что же с тобой делали на этот раз за закрытыми дверьми? В этом не было нужды – что в словах, что в обещаниях об лучшей ситуации в будущем или даже ответах на не заданные вопросы. Впрочем, никто из них не торопился делиться подробностями регулярных пыток. Тишина – дань уважения чужой агонии. Полковник смотрел как пробитое тело напротив лежит мёртвой тушей. Хриплое дыхание означает жизнь. Сжатые в ненависти руки, дрожащие пальцы. Этого было достаточно. Здоровяк пялился и не собирался звать лежачего ближе к себе – на небольшой кусок свободного места на тонком одеяле. Будет ли он пытаться тащить и тянуть того собственными руками? Тоже нет. Тяжёлая голова откинулась назад, стукаясь о сырой камень. Взгляд устремился в пустой потолок. Там даже нет нормальной лампочки. Глядишь и вот-вот мутно рыжее стекло лопнет и осколки полетят прямо на их тела. Возможно немец этого и ждал, открывая глаза и горло, как бы подставляясь, на всякий случай, если судьба вдруг решит подарить им возможность освободиться. Тело рядом двинулось. Медленно и неохотно, с мышцами пронизанными болью острых игл при каждом движении, лейтенант подполз на локтях ближе. Ещё ближе. Прибиваясь к боку немца. Каждый отвернулся кто куда, смотреть друг другу в лица тоже было не принята. Ох уж эта военная этика. Было бы очень неловко узнать, что какой-нибудь из ваших милых соседей, с которыми вы любите пить чай тёплыми вечерами, оказывается, является частным военным наёмником и вообще, представляете, может убивать людей. Лейтенант навалился на тело рядом сильнее. – Что, полковник, твоя ЧВК хоть страховку семье выплатит?– Британец, судя по текучему как слипшаяся воедино лапша акценту. Почему-то тот не сомневался, что у хмурого, голубоглазого мужчины с лысой от стрижки головой, на самом деле есть семья. Массивный сослуживец прищурился. Такие редкие, шуточные разговоры ни о чём смешили их. – Моя – нет, а твоя гроб позолотит, да потеряет,– Неохотная речь ложилась так же непривычно и тяжело, как и мозолистая рука поверх чужого плеча. – Гроб – слишком щедро, урны хватит,– Оба тихо усмехнулись в знак солидарности. Никому из них не сулило хорошей, свободной жизни примитивного обывателя гражданского. Они могли рассчитывать на раннюю пенсию, если доживут до неё, и если азартная жилка отпустит их, позволяя уйти от игр с самой смертью. Маловероятно, но шанс был. Верить в это было не принято, считая это чем-то невозможным, почти неправильным по своей природе, как если бы шанс уйти от кровопролития в мирную жизнь с любящей семьёй был выигрышным билетом на миллиарды долларов. Стандартная картина завсегдатая военного. Некая аляповатая карикатура героя, жертвенного агнца или кровожадной твари питающейся крови, которую никак не отделить от древней профессии. * Они попали в затруднительное положение по до боли глупым причинам. Две разные фракции, две разные наводки, одни координаты и подкупные источники. С сарказмом и про себя, мужчины задавались вопросом, сколько же отсчитали бумажных пачек доносчику, чтобы купить его и его доверие для военных компаний. Такое случалось, но случалось редко и всегда это ощущалось надорванной раной на голой ладони. Жить можно, просто неудобно, постоянно напоминает о себе. Полковник ЧВК «KorTak» был отправлен для того, чтобы забрать груз, обменная передачка. Как это случалось по обыденности, мужчина вёл группу, следуя координатам из наводки. Лейтенант же, из Task Force 141, шёл забирать голову одного из полевых глав наркокартелей, что в последнее время совсем распоясались. Ловушку устроили через подставного информатора, слившего обеим группам одни координаты. Взяли их одновременно, когда колонны с двух сторон вошли в заброшенный завод. Сопротивление сломали быстро, пятерых положили на месте, этих двоих – в подвал. Их выживание не назвать победой, но и проигрышем тоже назвать будет тяжело. Компании не сотрудничали между собой – конкурировали на рынке услуг, схожие по своей природе, и совершенно разные по направлениям, территории и ответственности. После трёх суток «активной фазы» допроса с электричеством, водой и арматурой, без еды и в бетонной яме, они выживали молча. Никто никого не спасал, лишь два огрызка в одной клетке. * Полковник Кёниг размышлял о своём. Из разбитого носа текла кровь, скула опухала некрасивым пятном. Глядишь скоро пол лица вздуется отёком из космических пятен. В камере царила тишина, глухая как и звук дыхания двух мужчин. Условия содержания плохие, недостаточно убогие для смерти от пневмонии, но и недостаточно хорошие, чтобы иметь силы на движение. Но они двигались, периодически поднимаясь на ноги и заворачивая круги в этом узком пространстве. Здоровяк насчитал около двадцати шагов по квадрату. Кажется, что много, а оглянувшись обнаруживаешь отсутствие личного пространства, бо́льшую часть из которой занимает либо плесень и сырость брусчатки или туша такого же заключённого как и ты сам. Он смотрел на спину этого бриташки. Они не любили пересекаться взглядами и полковник поддерживал эту тенденцию. Так им было спокойнее, так казалось правильнее. Мужчина напрягался лишь от внешних звуков – шагов патруля, скрипа дверей, а их наверняка было много за пределами камеры, сами мужчины не знали наверняка, не видели. Или, когда в камере становилось совсем тихо, он прислушивался, а дышит ли его сокамерник вообще? Он думал. Вспоминал, что британцы по обыденности своей говорят о погоде, когда на самом деле не хотят о ней говорить. Общепринятые нормы «smalltalk» не колышели мужчину, в армии почти никогда нет времени на разговоры о погоде. И всё равно, коллеги находили момент для глупых вопросов. Полковник всегда бесился с манерных вопросов «How are you?» или "It's cold today, isn't it?". Англичане с американцами в этом были схожи с немцами. Только мало кто объясняет эту неформальную этику. Полковнику никто не объяснил, что на любое изречение британца о погоде нужно кивать головой и соглашаться, даже если погода не холодная, а душная, нужно ответить, «да, ужасно холодно». Потому что отрицание считается грубостью и нежеланием разговаривать. Мужчина в своё время удивился, когда узнал, что британец, заводящий с тобой разговор о погоде, хочет говорить не о погоде вовсе. Как и человек, спрашивающий как твои дела, на самом деле не хочет знать как же твои дела проходят. Выцветшие, наполненные усталостью глаза опускаются с серых стен на тихую фигуру рядом. Британец продолжал лежать на боку, частично прижимаясь спиной к боку полковника. Может дремал, может тоже как и гигант, пялился в стену. Австриец думал о том, был ли этот британец таким же типичным англичанином? Спрашивал ли этот человек когда-нибудь про чистое небо, холодный ветер и очень, когда на самом деле просто хотел с кем-нибудь поговорить? Смогло ли бы ужиться такое поведение в этом жестоком, молчаливом и по своему жутком человеке? Полковник впился в коротко стриженный затылок лейтенанта, насколько он знал из отрывков фраз тех, кто их здесь запер. И не блондин и не брюнет, нечто среднее, а там, где волос становился длиннее – совсем всё светло. Странный человек, странные обстоятельства. Полковник так и не понял, почему при англичанах нельзя приуменьшать их погоду. Но в очередной раз насторожился с чувством сжатости. Не одиночестве. В одиночестве в таких условиях не было ничего плохого. Точнее, сделать условия ещё хуже, это не смогло бы. Полковник просто не хотел, чтобы этот человек умирал у него на глазах. Ещё молодой, щенок, если на то пошло по меркам армии, где легко оставить всю свою жизнь и умереть так и не добившись ровным счётом ничего. Он ощутил некоторую неловкость. Не смущение или страх, а не уют. Ему было неуютно. Дискомфортно от незнания. С заминкой он спросил, как обычно они между собой спрашивали всё – коротко и по делу. Грубо. – Спишь?– Звук пошёл хрипотцой, неприятно и остро надломлено. Часть лица уже онемела, стала тяжёлой и мерзко тянула, перекрывая часть обзора глазу. Тишина затянулась. Как-то даже слишком долго по мнению полковника и он напрягся. – Сплю,– Британец ответил со скользким акцентом. Так же тихо, хрипло и сухо. Лейтенант в целом говорил неохотно, что на допросах, что вот так, при условном уединении, разделённым вместе с красным огоньком камеры видеонаблюдения в углу. Несмотря на эту неохоту, самому лейтенанту казалось, что в такие моменты его ответ важен. Как важен вопрос полковнику. Да, ответа не последовало, но вместе с тем, тяжёлая ладонь поверх плеча лейтенанта стала ощущаться легче. Не братское прикосновение, не утешение, а обозначение присутствия. Англичанин грел спину, австриец успокаивался контактом. Настоящее облегчение. Было бы очень неприятно проснуться рядом с трупом. * Ночи в каменной коробке становились ещё хуже чем днём. «Логично»,– злоречиво отозвался каждый из пленных у себя в мыслях, чувствуя сквозь скудные остатки обмундирования как градус воздуха падает всё ниже и ниже. Неизвестно где по местности, невозможно определить как глубоко под землёй или как высоко в горах, но ночью температура уходила в минус. Мерещилось, что в воздухе мельтешат снежинки. Лейтенант убеждал себя, что это пыль, занесённая дуновением ветерка из узкой щели вентиляции у самого потолка. Полковник предпочитал думать, что это споры плесени и скоро они сдохнут от рака лёгких или какого-нибудь бронхита. Могут ли грибы прорасти прямо у них в бронхах? Было бы неплохо. На зло тем мудакам, что притащили их сюда. Ноль градусов по Цельсию, камень под ботинками словно трещит от напряжения. Ещё не слишком плохо, но и не средне-терпимо, как было до этого. Окон здесь нет, а жалкая лампочка горела всегда, мешая спать. Впрочем, оба офицера без труда отключались, стоило им упасть мордой в пол после очередного сеанса пыток. Сейчас же пальцы на ногах поджимались от первой измороси, тонкие носки уже чувствовались противно влажными. Мерзко, терпеть можно, а всё равно становится тяжелее сидеть на одном месте. Минус пять градусов по Цельсию и тело инстинктивно сжимается плотнее. Ещё недостаточно холодно, чтобы мужчины жались друг к другу в объятиях, но и недостаточно тепло, чтобы сидеть вытянувшись. Полковник, повторяя позу лейтенанта, прижал ноги к туловищу. В таких условиях почти невозможно получить обморожение – в первую очередь это мешало бы их похитителям. Похитители… даже не звучит как нечто серьёзное. Террористы? Местная мафия? Предательство со стороны коллег? Продажное правительство? Да, это звучало куда лучше, почётнее. Опаснее. Минус десять градусов по Цельсию. Тела приходят в движение самостоятельно. Второе одеяло, не намного толще первого досталось в крайней нужде. – Дерьмово,– Отозвался Лейтенант, натягивая на плечо край одеяла, поворачиваясь лицом к здоровяку. Последний уже повернулся на бок. Они оказались лицом к лицу. – Переживём,– Он скривил лицо в пародии на ухмылку, вышло как всегда слишком сурово. Издержки профессии. На лбу уже залегали морщины, челюсть сжималась, пряча стук зубов в тишине. Тела неловко переплетались в объятиях, прижимаясь ближе, сохраняя тепло внутри странного кокона. Между стеснением, смертью от холода и сжатием в один единый клубок – выбор вставал с завидным перевесом. В этот раз лейтенанту досталось больше всего. И может из жалости, а может и из остатков человечности, Кёниг притянул того плотнее, упирая его лицо себе в грудь, заставляя фактически спрятаться от холодного воздуха в тепле, между телами и одеялом. Призрак, может и был бы рад упереться, заявить, что так лысая башка полковника замёрзнет к чертям собачьим, но грубая ладонь мужчины оказалась сильнее и упрямее слабого, побитого лейтенанта. Руки старались держать при себе, пряча их под мышки или у груди крепко сжав кулаки, а ноги переплетали, поджимая ближе к телу. Зачастую побитый лейтенант оказывался частично погребённым под полковником, но пререканий не выдвигал. Особенно холодными ночами, а может и днями – сказать наверняка было невозможно, Призрак был польщён такой поддержкой от чужака старпёра. В столь низменном выживании не было магии. Когда становилось совсем невыносимо, мысли путались, а разум прощался с жизнью, думая, что они умрут во сне, в холоде, в боли, тогда включали небольшое отопление. Логично, что в помещениях должен быть подогрев, даже через ту же вентиляцию. Да хоть через дрова! Мужчины пытались провести такими играми с температурой уже вот несколько раз. Перепады температур, снижение или повышение концентрации кислорода – всё это ослабляет тело, разум и дух. Сгорая от духоты с жаром можно рассказать очень много о своей работе, о людях, которых видишь каждый день. И умирая от холода, при котором пальцы ломаются как сухие сучки на деревьях, человек готов на многое, лишь бы получить послабление, капельку тепла или мелкую передышку. Мужчины уснули, как загнанные, усталые звери. Лампочка над дверью продолжала гореть, никак не препятствуя тяжёлым от изнеможения векам сомкнуться. Всё равно каждые несколько часов будут проверки. Эти ублюдки не стеснялись звонко бить металлической трубой прямо по двери. Пугало не эхо, а звон, от которого гудело в ушах, а тело напрягалось на инстинктивном уровне. И каждый раз, вроде бы и есть осознание, что ничего не меняется, что тело рядом тоже вздрагивает, подрывается, открывает глаза и напряжённо слушает тишину – а не откроется ли сейчас дверь, не решат ли лиходеи вернуться к пыткам прямо сейчас, и такое правда случалось на протяжении первых трёх дней; трезвое осознание же твердило о том, что не выгодно этим чертям убивать своих пленников, и доведя офицеров до грани, их оставляли на некоторое время наедине. Через несколько часов вместо ожидаемого звона в двери, а может только в больных головах, стальная задвижка уходит в сторону. Бутылку воды бросили точно зверью – не церемонясь. Та так и не докатилась до ног офицеров. Мужчины повели бровью. Их тошнило от чувства голода, но скованность в конечностях – что от холода, что от усталости с изнеможением, не позволили им броситься к драгоценной бутылке влаги. Мужчина постарше поднялся первым, его плечи хрустнули хрящами от долгого пребывания в статике, прежде чем пальцы сжали холодный пластик. Было бы не слишком культурно просить открыть бутылку лейтенанта. Не с его оттоптанными пальцами на руках. Полковник осмотрел бутылку, на пробу сжал её пальцами, глядя, не появится ли откуда-нибудь капля влаги. Не было ли прокола от шприца? Пластиковое контрольное кольцо под крышкой было целым, капля так и не появилась. Бутылку не вскрывали. Повертел вверх и вниз на скудном свету, пока лейтенант молча оценивал это со стороны. Не было ли в воде каких-нибудь разводов? Осадка? Горло саднило, желудок крутило от голода, а губы уже покрылись хрустящей корочкой от сухости. Крышка звонко надломилась, пломба оборвалась. Пол литра воды… для двух крупных мужчин это целое ничего. Полковник сделал два глубоких глотка, ровно половина от бутылки и передал её лейтенанту. Воду приняли молча, с кивком и уверенностью, что если туда и помешали что-нибудь, то они отравятся хотя бы вместе. Тела улеглись обратно, принимая знакомую позу. Британец жал опухшие и болезненные по цвету ладони ближе к телу. Немец с опухшим глазом не мог поступить так же со своей башкой и оставался сидеть, сторожить. Его то и увели на допрос первым, словно чувствуя его кипящую ненависть к этому месту. А может на него выпал неудачный жребий. А может тюремщики веселья ради забирают их по очереди, чтобы никто не сдох. Это всегда случалось неожиданно. В клетку врывались без стука по металлу, без шумящих шагов. Громыхал металлический замок по ту сторону, а потом их давили к полу тяжёлыми телами. Четыре крупных человека, не меньше, и одному из дуэта напяливали на голову мешок от муки. Позорная паника съедала время. Полковник брыкался, первое время превосходя группу людишек по массе и силе. Та же инерция тела работала здоровяку на руку. Он разносил этих червей, набивал морду то одному, то другому, пока костяшки не сбивались в кровь, а кости пульсировали от боли. Но этих мерзавцев становилось больше, а коридоры с каждым разом всё больше, всё дальше и темнее. Тот небольшой путь до комнаты допроса они заучили наизусть. Остальная часть помещения… склада? Бункера? Дамбы? Канализации? Оставалась неизвестной. После очередной попытки сопротивления, немцу набили лицо. Теперь оно опухло. Британец единожды скинул с головы мешок, толстый, плотный и чёрный внутри, где невозможно дышать. Получил несколько пинков в желудок с кишками. Ублюдки избегали ударов по голове, зная как хрупок человеческий мозг. Один неправильный удар в затылок и всё, человек может ослепнуть или потерять память. Неправильный толчок, падение и этот важный желейный орган в черепушке может повредить сам себя, ударившись о стенки кости. Сотрясение, потеря памяти, внутреннее кровотечение, инсульт, потеря личности не хуже чем при лоботомии. Выбирайте на свой вкус и цвет. Неизвестные так же избегали слишком частых и сильных побоев, словно зная, что от большого количества ран, ссадин и синяков, даже от тупых ударов в грудь, по рёбрам, офицеры могут умереть от общего истощения тела. От остановки сердца, что случится позже, намного позже тупого удара в грудь, что собьёт ритм мышцы. Так много тонкостей. И эти выблядки заставляли тела пленных работать на максимум. Не причиняя серьезный вред телу. Но уничтожая психику, истончая силы, ментальные, физические. Как офицер убежит, если его ноги не могут идти после напряжения в течение пяти часов стоя? Когда офицер будет продумывать план побега, если последние часы провёл в оглушения музыкой или тупым звуком, что с каждым часом становится всё громче и громче, не позволяя ушам и голове отдохнуть, и уж тем более спать? * Возвращение полковника сопровождалось звуком падающей туши на пол, с ужасным сухим кашлем и хлюпом носа, забитым кровью. Били судя по всему по зубам и носу, может быть по ногам с руками и по спине. Инвалид же никуда не сможет убежать в случае чего, не так ли? Просто возни с ним будет куда больше. Лейтенант жевал кусок хлеба – чёрного, такого пустого и крохотного на фоне его крупной руки, что становится тошно. Второй кусок ждал полковника на одеяле. Целый, сухой. Он увидел это много позже. Когда уже устроился в свою привычную позу, чувствуя тяжесть во всём теле. Одна его рука дрожала, Кёниг сжимал не в кулак, не показывая полную картину. Сквозь пальцы сочилась кровь. Он не мог разжать пальцы. Лейтенант покосился на руку не сразу. Он услышал звук капель, падающих на плед. Кровь капала слишком быстро, слишком много для простой ссадины. Даже из носа немца не текло с такой скоростью. Мужчине вырвали ногти на правой руке, оставив нежное ногтевое ложе торчать и кровоточить. Полковник дышал слишком поверхностно, часто. Призрак прищурился. Он не мог разжать пальцы, не мог критично мыслить, пока всё, что занимает мозг – сплошная боль, от которой в глазах пляшет пьяная радуга от бензина. В стороне порвалась ткань – британец оторвал длинную полосу ткани от своего кителя. Полковник так и не поймёт откуда именно, но на чёрной ткани были две дыры, а белый узор ложился неравномерно, имея странные выпуклости. Почему-то… полковник не мог их вспомнить. Ровно как и то, когда и как кровавую ладонь разжимали, говоря хриплым надломленным голосом. – Сколько у вас пальцев, полковник?– Ладонь в его руке дрожала от боли, напряжения и может быть судороги, пока пальцы закатывали тканью, желая побыстрее перекрыть кровотечение. Полковник не ответил, лишь дыша в панике и глядя в потолок. – Полковник, сколько у вас пальцев на руке? Ответ, живо. – Пять… пять пальцев. – Так точно. Чёрная ткань пропиталась кровью, противно, холодно, но кровь остановила. На голом мясе та ощущалась как и всё это место в целом – остро, режуще до слёз. Полковник жмурил глаза, лицо покрытое синяками стало темнее от грязи, измазанное разводами коричневой крови. Лейтенант не осматривал обрубки обломанных ногтей, завязывал ткань плотнее. Мелкий жёсткий узел сел туго на вершине костяшек. Криво, неровно. Предполагалось, что эту вещь будут носить, а не завязывать вокруг чего-либо. Тем более, спасать чужую конечность от инфекции с гниением. Бег капель остановился. Теперь в тишине стен слышалось лишь тяжёлое дыхание. Лицо гиганта побелели вопреки следам избиения. Ему нужен покой. Призрак взгромоздился на меньшую часть одеяла, упирая спину в леденящий, сырой камень. Умещённый рядом полковник лежал безжизненным мешком в военной форме. Нашивки на грудине остались единственным признаком принадлежности к госслужащим структурам. Здоровяк дышал тихо, неровно. Нервно. Возможно даже боязно, как бы отметил сам лейтенант, придвигаясь ближе незаметно, так, чтобы его бедро подпирало чужую спину, позволяя слегка облокотиться в случае нужды и слабости. Слабый источник тепла, живой, но эффективный. Мужчина молчаливо сторожил побитого, буравя лысый от бритвы затылок. Разумное чувство тревоги билось в конвульсиях каждый раз, когда кто-нибудь из них оказывался недееспособным после порции пыток. Приличный вид заключённых держался исключительно на их опрятном образе. Только под одежду заглядывать не стоило. Под униформой не найдётся клочка живого места. Лейтенант слышал, как дыхание полковника стало тише, едва уловимым. Его стоило назвать нормальным или даже приемлемым. В обычных, гражданских условиях, Призрак счёл бы это уходом в сладкий сон. Будь на месте полковника какой-нибудь салага в лагере для новоприбывших сморчков. Сейчас же его рука неохотно улеглась на плечо мужчины смазанным движением. Пародируя случайную неопрятность. Ему нужна опора, такое же тепло и спокойствие. Взгляд ушёл на металлическую дверь, тяжёлую, ржавую, противную. Смотреть кроме как не на неё или на вентиляцию с камерой, было некуда. Безмолвие нагнетало. По обыденности привыкший к тишине лейтенант напрягался. С каждой минутой взгляд всё охотнее норовил ускользнуть в бок. К спящему. А спал ли его сокамерник? Полковник молчал, не двигался, лежал рядом неподвижно. Чтобы такое крупное тело остыло в сыром помещении понадобятся часы, хотя бы два или три часа, прежде чем разница станет очевидной. Лейтенант нехотя напряг горло, как будто бы разучившись разговаривать. – Спишь?– Ровный голос в пустой клетке пугал сильнее надломленного хрипа. Тишина, заминка от которой мерзкие мысли роились намного быстрее привычного. Глаза упёрлись в затылок мужчины с концами, упрямо пялясь. Ну давай же, зашевели челюстью, пускай уши дрогнут, а шея натянется в напряжении. Прохладная рука на крупном плече, что до этого момента неопрятно лежала, толком не касаясь одежды, сжалась в кулак. – Сплю,– Полковник выдавил свой голос сквозь страдание, а может и сквозь короткий сон. – Подумал ты сдох,– Голос прозвучал нагло, грубо отшучиваясь. Рука расслабилась. – Мечтай дальше,– Горьким смехом ответили тому. *** Несколько часов тревожной тишины растянулись для пленников в неуверенной дремоте. Достаточно хрупкой, чтобы щурит взгляд на загнивающую вентиляцию, внутри которой наверняка уже разваливался механизм нагнетания воздуха. Шум начался, заканчиваясь так же быстро как и начался. Следом пришло расслабление. А затем всё повторилось. Грохот открывающейся двери, точно львиный зев, эхо множества шагов, а затем и стук дубин о стены, дверной проём. Ублюдки кричали, приказывая что-то на своём арабском языке, ломанный английский был им не знаком. Черный мешок уже мелькал в вооружённой руке. Лейтенант сжал зубы, их принялись бить, по плечам, по рукам и туловищу, нанося один хлесткий удар за другим. Они всегда так делали, во избежание ярких порывов к сопротивлению со стороны пленников. Лейтенант жмурил глаза, беспомощно пыхтя рядом с полковником, прикрывая запястьями голову с лицом. Упыри специально били по кистям, с безнаказанным чувством триумфа, зная, что пленник не станет сопротивляться или открывать черепушку под удар. Лейтенант был уверен, что в этот раз заберут его. Чуждая, скользкая и незнакомая речь заструилась оглушительным шумом. Тарабарщина из угроз с приказами, должно быть. Вот-вот на него натянут мешок и утащат на металлический стул. В ту самую комнату, где пахло смертью. Но мужчину подозрительно долго били. Не вздёргивая тушу вверх за локти, не душа мешком. Пространство рядом обдуло холодом. Полковника тащили к выходу. Последние удары металлом пришлись Призраку аккурат в бровь. «Тск, сам виноват, морду открывать»,– Плюнули на него откуда-то сверху. Британец открылся, чтобы увидеть как полковник тащился, не в силах подняться с колен. Ноги его волочились по полу, натягивая край одеяла. Лицо с руками – единственные видимые участки кожи, приняли цвет села, белого как сама пепельная труха. – Меня возьмите! Меня, паскуды! Сукины дети без чести и права на жизнь! Он же даже встать не может, выблядки вы низкосортные, только и можете, что лезть кучей,– Сорванным криком мужчина останавливал процессию, поднимаясь на собственных негнущихся ногах. Ватное тело работало на адреналине. На страхе, что он может остаться в этой камере один, а для полковника это станет последним выходом отсюда. – Не лезь, щенок,– Слабо, но так знакомо отозвался кабанистый гигант. Единственный видящий глаз с трудом уловил брыкающийся образ лейтенанта. Последний уже начал буянить, несколько раз впечатав кулак в кривую морду того, кто плюнул ему в лоб. По хребту получили оба. Полковник для профилактики, лейтенант для усмирения. Привычный метод насилия не работал на этом Призраке войны. Ублюдки с незапоминающимися лицами превосходили британца числом. Он держался долго, сбивая спесь с самоуверенных сукиных детей. Кости рук трещали всё громче, стоило костяшкам вдавиться во вражеское пузо, шею, нос. Он бил, бил и бил, до тех пор пока силы не кончились. Адреналин уже не работал, тело израсходовало остатки энергии. По крайней мере на благое дело. Удар дубиной прилетает в надбровную дугу, стягивая и разрывая кожу с натяжением. Кровь залила один глаз. – Помолчи, старпёр. Постарайся не сдохнуть раньше времени!– Он кричал в затхлый мешок, когда его уволили прочь, таки оставив полковника лежать посередине кутузки. Дверь с грохотом захлопнулась, замок лязгнул. Тело его истязали долго, не церемонясь как прежде. Знаменитый призрак, чьи шрамы на рёбрах интриговали, пугали и вызывали мерзкие смешки. Крюки зловеще звенели в углах воняющей смертью комнаты. Ещё хуже, когда уродливая рука с кривыми пальцами цепляет самый тяжёлый крюк, взвешивая тот в ладони. А затем направляет на пленного. Повешенья не будет. Мужчина ещё не заслужил свою смерть. В комнатушке за закрытой дверью, в окружении избитых в кровь морд, точно дикого зверья, намного хуже домашней скотины – настоящих падальщиков, пропахших насквозь гнилью от собственных поступков; там слышался лишь звон цепей. Тупой удар, звяканье, скрежет металла по полу и снова тупой удар. Обратно в камеру тело лейтенанта выбросили с особой, личной ненавистью. Настала его очередь бесчувственно лежать на сырой брусчатке, вдыхая запах сырости. Мужчина упивался чувством облегчения. Отбитые рёбра раскалывались заточенными иглами с каждым вздохом, впиваясь в мясо, или если лейтенанту особенно сильно повезёт, в его потроха. Полковник у стены не двинулся с места. Зная наверняка, что щенок справится сам. Да и сил ни у кого на помощь больше не было. Знакомое положение тела и его применение заняло не меньше получаса. А лейтенант всё равно оказался здесь – на тонком, старом, с явными проплешинами в материале, пледе. Позади, в позвоночник упиралось крупное бедро полковника, отдавая знакомым теплом. Усталый взгляд опустился в пол, с задержкой фокусируясь на его личном куске чёрного хлеба. Поедание скудного пайка растянуло время ещё больше. Знакомая тяжесть халатно наброшенной на плечо руки, Призрак не дрогнул, откусывая от куска хлеба новую крошку. Сбитые в кровь губы поджимались, проталкивая сухую массу дальше. Ладонь на плече качнулась. Лейтенант поморщился от задетого под прикосновением синяка. На его красные, потрескавшиеся пальцы упало нечто. Нечто, однозначно имеющее форму тонкого куска хлеба. Половины от того, что ел сам немец. Рука на плече осталась лежать неподвижно, игнорируя возможность забрать кусок обратно. Та самая кисть, забинтованная узнаваемой тканью. Лицо лейтенанта ныло от непривычного ощущения открытости, совсем недолго, но напоминая хозяину, куда именно ушёл его уют. Где-то там, за пределами ада, в котором они оказались, лежала забытая часть от маски, оторванная во время сопротивления и выброшенная как ненужная безделушка. И надо же, это сыграло определенную роль. Лейтенант откусил кусок. На языке расплывался солоноватый привкус – кровь. Отказываться он не стал. Широкая ладонь грела больное плечо сильнее. Запах крови становился очевиднее.