Между смехом и тишиной

Присутствие Фреда в её буднях постепенно теряло всякий налет праздничности, превращаясь в нечто куда более ценное — в привычку. Изольда, ловившая себя на том, что ментальные схемы и чужие тайны занимают всё её свободное время, начала окончательно терять счет часам. В один из февральских дней, когда за высокими окнами библиотеки бушевала глухая, серая метель, Фред просто пришел и сел на стул напротив. Он бесцеремонно положил подбородок на сложенные руки, разглядывая тяжелый старинный фолиант перед ней. — Что читаешь? — негромко спросил он, едва шевеля губами, чтобы не привлекать внимание мадам Пинс. — Рунические договоры пятнадцатого века, — так же тихо ответила Изольда, не отрывая взгляда от угловатых знаков, въевшихся в пергамент. — Скучно? — Очень. — Тогда читай вслух. Изольда удивленно повернула к нему голову, аккуратно поправляя съехавшие на переносицу очки. В её мире никто никогда не просил читать скучные юридические талмуды ради удовольствия. — Зачем, Фред? Ты же не поймешь и половины юридических терминов староанглийской магии. — Мне нравится слушать твой голос, — просто ответил он. Гриффиндорец смотрел на неё совершенно серьезно, без тени привычного шутовства или желания подразнить. И всё. Никаких поцелуев, никаких громких признаний. Изольда сглотнула подступивший к горлу ком, молча вернулась к тексту и начала едва слышно, размеренно читать сухие выдержки древних соглашений. Фред слушал, лениво перебирая пальцами край её слизеринской мантии. В этом уединенном уголке среди книжных стеллажей, пахнущих вековой пылью и высушенной кожей, им обоим было на редкость уютно. Эта тишина защищала их от всего, что происходило снаружи. Если Фред дарил Изольде покой, то Полина Дюпон окончательно взяла на себя миссию по возвращению подруги к реальной жизни. Француженка обладала редким даром — она умела бесцеремонно разрушать любые ментальные стены, действуя исключительно из искренней теплоты. Она видела, как Изольда уходит в себя, превращаясь в бесстрастный манекен, и это её категорически не устраивало. — Довольно, Изи! Твоя серьезность скоро станет опасной для окружающих, — заявила Полина, без стука ворвавшись в заброшенный класс, где Изольда делала выписки из книг. Она буквально силой утащила слизеринку в карету Шармбатона, подальше от затхлого воздуха замка. В комнате Полины пахло кондитерской пудрой, сухими розами и дорогим шелком — вещами, которые Изольда всегда подсознательно считала излишеством. Француженка достала из резной шкатулки изящные серебряные серьги-подвески, которые привезла из Парижа. Полина крутила её перед большим зеркалом, подправляла воротник и, наплевав на протесты, настойчиво вытащила из прически Изольды тяжелые шпильки. Темные локоны тяжелой, мягкой волной рассыпались по плечам, мгновенно смягчая строгий овал лица. Когда Изольда попыталась нахмуриться и вернуть шпильки на место, француженка шутливо брызнула в её сторону лавандовыми духами. Облако ароматной пыли защекотало нос, и Изольда, не выдержав, искренне, раскатисто рассмеялась. Полина замерла, любуясь живым, преобразившимся лицом подруги, и мягко, но с глубоким значением произнесла: — Ты все время думаешь, Изи. Попробуй хоть иногда жить. Эти слова, сказанные без капли упрека, заставили Изольду замолчать. Она посмотрела на свое отражение — без привычной строгой маски, со свободной лавиной волос и легким румянцем. Всю жизнь её учили, что эмоции — это уязвимость, брешь в доспехах. Но сейчас, глядя на улыбающуюся Полину, Изольда впервые подумала, что эти доспехи стали слишком тяжелыми. Фраза француженки соскользнула куда-то глубоко в подсознание, пообещав остаться с ней надолго. Утро Второго испытания выдалось пронзительно холодным. Черное озеро казалось куском застывшего, безжизненного свинца, над которым стелился плотный, пахнущий тиной январский туман. Изольда стояла на деревянных трибунах рядом с Фредом, кутаясь в теплую мантию. Вокруг них кричали, махали флажками и делали ставки студенты, но внутри их маленького пространства росло напряжение. Когда судьи через заклинание Сонорус объявили, что у каждого из чемпионов под водой заперто то, что им дороже всего на свете, Изольда инстинктивно скользнула взглядом по профилю Уизли. Фред изменился в лице за секунду. Он был непривычно бледен, его веснушки казались темными точками на блеклой коже. Челюсти гриффиндорца были крепко сжаты, а пальцы до белизны суставов впились в обледеневшие деревянные перила трибуны. Он неотрывно смотрел на темную, зловещую гладь воды, и в его глазах стоял неподдельный, острый страх за Гарри. Изольда смотрела на его напряженные, слегка приподнятые плечи и впервые подумала с какой-то щемящей, горькой ясностью: «Он всегда переживает за других. За брата, за Гарри, за команду, за меня... О себе он не вспоминает вообще. Кто защитит его, если весь его мир рухнет?». Ей отчаянно захотелось накрыть его ладонь своей, просто чтобы вернуть ему ощущение реальности, но статус и толпа вокруг сковывали движения. А через час озеро начало возвращать заложников. Изольда, включив свой холодный аналитический ум, внимательно фиксировала каждую деталь, пока спасенных людей, стучащих зубами от холода, судорожно кутали в тяжелые пледы прямо на понтонах. У Виктора Крама — Гермиона Грейнджер. У Флёр Делакур — её маленькая сестренка Габриэль. У Седрика Диггори — Чжоу Чанг. У Гарри Поттера — Рон Уизли. Изольда смотрела на эту продрогшую, испуганную группу людей, и в её голове со щелчком сложился истинный, пугающий смысл этого испытания. Магия Турнира проверяла вовсе не выносливость чемпионов, не их боевую подготовку и не умение ориентироваться в подводном пространстве. Она проверяла их привязанности. Древняя, бесстрастная магия Кубка бесцеремонно залезла участникам под кожу, вытащив наружу их самые уязвимые ментальные связи, обнажив их слабости перед тысячами зевак. Для Изольды, выросшей в семье Роулов, где любые глубокие чувства считались непозволительной роскошью, позором и дефектом чистокровного воспитания, это открытие стало настоящим откровением. Мир взрослых использовал любовь и привязанность как рычаг давления. Это было жестоко. И это было чертовски эффективно. Когда трибуны начали шумно пустеть и студенты, толкаясь, потянулись к замку, Изольда умышленно задержалась у лодочной станции. Ей нужно было дождаться, пока схлынет людской поток. Именно там она впервые столкнулась с Гарри Поттером без его вечной гриффиндорской свиты — Рона и Гермиону уже увели в больничное крыло. Мальчик стоял у самой кромки воды, до нитки промокший, с растрепанными волосами, к которым прилипли водоросли, и бледным, осунувшимся лицом. На его плечах висела огромная махровая ткань, но его все равно била крупная дрожь. Изольда подошла ближе. Шаги её слизеринских туфель были почти неслышны на сырой гальке. В её руках была старая, тяжелая книга по продвинутой трансфигурации, которую Гермиона когда-то помогла ей достать через библиотечный резерв гриффиндорских старост. Слизеринка молча протянула её Поттеру. — Ты снова выжил, Поттер, — негромко сказала она, глядя на него сквозь стекла очков. В её тоне не было ни жалости, которую Гарри так ненавидел, ни привычного слизеринского высокомерия. Только сухая, железобетонная констатация факта. Гарри повернулся, удивленно моргнул, глядя на зеленую подкладку её мантии, затем перевел взгляд на книгу. Он взял её онемевшими пальцами и вдруг слабо, но удивительно искренне улыбнулся одними глазами: — Привычка. Они простояли рядом не больше двух минут, молча смотря на ледяную, успокоившуюся гладь озера. Между ними не было и не могло быть дружбы — слишком разные полюса, слишком много предрассудков. Но этот короткий, обыденный разговор заставил Изольду проникнуться к мальчику со шрамом странным, молчаливым уважением. Он не был героем из сказок, которым его рисовали газеты; он был просто уставшим подростком, которого обстоятельства заставляли прыгать в ледяную бездну. И он прыгал. Покой, впрочем, закончился уже в начале марта. По Хогвартсу наотмашь, с гнилым хрустом ударило ядовитое прыткопишущее перо Риты Скитер. В «Ежедневном пророке» вышла разгромная, грязная статья, и на этот раз скандальная журналистка нашла совершенно новую, нетипичную мишень. Скитер оказалась пугающе, зловеще наблюдательной. Она зафиксировала их странную, не поддающуюся логике замка компанию, которая иногда пересекалась во дворе или библиотеке: чистокровную слизеринку Роул, гриффиндорского бунтаря Уизли, шармбатонку Полину и дурмстранговца Ларса. Из этого факта Рита выжала максимум грязи. Заголовок так и кричал со страницы: «Тайные союзы Хогвартса: шпионаж под прикрытием юношеской влюбленности?» В статье утверждалось, что Изольда Роул — «тайный серый кардинал подземелий», которая использует свои чары, чтобы через Фреда Уизли снабжать Гарри Поттера конфиденциальной информацией о заданиях Турнира, тем самым дискредитируя других участников. Скитер писала о «порочных интригах между школами», разливала яд по поводу того, что наследница священных двадцати восьми связалась с «нищим предателем крови», и открыто обвиняла факультет Слизерин в ведении двойной игры против Министерства магии. Давление извне стало удушающим в тот же день. Когда Изольда вошла в большую гостиную своего факультета, разговоры мгновенно стихли. Студенты старших курсов провожали её холодными, колючими взглядами. Пьюси и Флинт демонстративно пересели за другой стол, а первокурсники испуганно притихли в углах. Слизерин не прощал публичного позора и связей, которые выставляли факультет «инструментом гриффиндорцев». Родственники Малфоя и Нотта смотрели на неё так, словно она совершила государственную измену. Изольда шла сквозь гостиную с высоко поднятой головой, но внутри неё разрастался ледяной, яростный гнев. С приходом первой робкой весны, когда из-под талого, серого снега показалась пожухлая, сырая трава, семейная линия Роулов напомнила о себе со всей аристократической жестокостью. Во время завтрака огромный, старый полярный филин с жестким, металлическим клекотом опустился на стол Слизерина прямо перед Изольдой, едва не перевернув кубок с тыквенным соком. К его лапе было привязано тяжелое письмо, запечатанное темно-бордовым сургучом с оттиском герба её рода — летящим грифоном, сжимающим в когтях сломанный меч. Вокруг снова зашептались. Письма от главы рода Роул никогда не предвещали ничего хорошего. Изольда сломала печать. Строчки отца были короткими, выверенными, словно удары стилетом: «Изольда. Твое поведение в Хогвартсе переходит границы допустимого. Фамилия Роул не должна упоминаться в дешевой прессе из-за твоих сомнительных, порочащих нас связей. Ты слишком часто появляешься рядом с неподходящими людьми, чье присутствие пятнает нашу репутацию. Сделай правильные выводы, пока Министерство и Совет попечителей не сделали их за тебя. Мы наблюдаем за каждым твоим шагом». Изольда медленно, с филигранной аккуратностью свернула пергамент, пряча его в карман мантии. Руки её не дрожали, но лицо приобрело оттенок мрамора. Строчки отца не были просто родительским порицанием. Изголодавшийся по контролю ум слизеринки мгновенно вычленил самое главное и страшное: за ней следят. Рита Скитер не могла знать обо всех деталях их встреч. Это означало лишь одно: каждый её визит в библиотеку, каждый разговор с Фредом, каждая короткая встреча у Черного озера фиксировались кем-то изнутри школы. Кто-то на её собственном факультете, или кто-то из министерских прихвостней усердно писал отчеты и отправлял их в поместье Роулов. Крыса сидела где-то рядом, возможно, делила с ней один стол в Большом зале. Кольцо вокруг Изольды сжималось с каждым весенним днем, воздух в замке становился все более спертым, а времени на то, чтобы оставаться сторонним, холодным наблюдателем чужой игры, у неё почти не оставалось. Нужно было действовать быстрее, пока магия Турнира или воля отца не уничтожили всё, что она так тщательно пыталась защитить.