моё Солнце

Саул улёгся на ложе и закрыл глаза. Давид всегда был лучше. Во всём. Давид. Этот невысокий юноша с вьющимися у лица, кудрявыми, тёмными волосами, с полными жизни, пытливыми и ласково-наивными глазами, по-детски гладкой, золотистой кожей, обласканной теплом солнечных лучей и южного ветра. Давид. Юноша, чей стан всегда обливает сиянием света небесный луч, как ангела, как Божьего помазанника. Давид. Юноша, чьё слово непременно утешит душу страждущего, чья рука непременно озолотит нищего, даже если Давид протянет ему всего лишь грош, чьё горящее верой сердце зажжёт сердце неверующего, но не обожжёт его, а непременно согреет его теплом.

Давид. Давид. Давид.

Слава о его непомерной силе и отваге разносится по всему Иудейскому царству.

Давид станет Царëм Священной земли Иудейской.

Стоял жаркий июльский полдень. Лето в этот год выдалось засушливым, и под лучами нещадно палящего солнца воздух густел обжигающей духотой. Было тяжело дышать. — Давид... — Да, брат Саул? Давид настраивал киннор, и струны тихо и мелодично дрожали под его длинными пальцами. — ...сыграй мне ту мелодию, что ты сочинил. Ты говорил, что она о дожде. — Да. О могуществе летней грозы, брат Саул. — Замечательно... Саул устроился поудобнее и приготовился слушать. Ещё некоторое время Давид пощипывал струны, поскрипывал колками и негромко напевал сочинённую им мелодию. Эта жара была невыносима. Ложе Саула объяла косая тень, падающая от сооружённого в глубине двора навеса, но даже в его сени Царь изнемогал от зноя. Давид же сидел поодаль, на пёстром ковре, солнечные лучи лились на него с безоблачной вышины ясного неба, но разве Давиду было дело до их изнуряющего жара? Он будто бы и не ведал о том, что всё живое тут же гибнет, стоит только этим лучам коснуться земли. Давид улыбался. Как и всегда. Потерев шею под воротом туники, Саул горько вздохнул. Давид запел. Длинные, тонкие пальцы побежали по блестящим в свете струнам, запястья его, с мягко выступающими по сторонам косточками, прижались к изгибам киннора. Давид склонил голову. Так, как склоняет голову Давид: в покое глубоких и светлых дум. И как не склоняет голову Саул. Прикрытые веки Саула задрожали. Он облизнул пересохшие губы. Давид пел, и долгожданный дождь поил иссохшую землю его голосом. Покренившиеся от крупных капель, пышнобокие бутоны роз льнули друг к другу, когда смыкались розовые дуги пухлых губ Давида. Когда Давид пел. Ветер с шелестом качал иссохшие травы, и они трепетали, как трепетали густые и длинные ресницы Давида. Когда Давид пел. Грозовые облака, тёмные и курчавые, вихрились на полотнище неба, как вихрились чёрные, блестящие и мягкие кудри над бровями Давида. Когда Давид пел. Ладонь Саула зашарила по покрывалам. Он облегченно выдохнул, коснувшись древка своего копья. Когда Давид пел, воздух наконец наполнялся дымкой тумана, что оседала каплями на раскрасневшейся, обожжённой коже, и Саул забывал о горячей от жара собственной руки рукояти копья, и о звоне клиника, который он хранил у изголовья, и о горечи страданий от зависти, пожирающей его день и ночь. И Саул наконец мог вдохнуть полной грудью. Солнце заалело под сомкнутыми веками. Саул лежал неподвижно, будто объятый полуденной дремотой, но он не спал. Саул не спал уже очень давно. — Давид... — тихо сказал он. — Да, брат Саул? — донеслось совсем близко, вместе с тёплым запахом цветочных масел. — Продолжай. Саул не поднял век. Ему не нужно было видеть Давида, чтобы знать, как он выглядел в этот час. Жара отступала. Саул чувствовал лишь знакомое тепло солнечного луча, упавшего на него. Давид коснулся его губ. Прильнул ими, как розовым бутоном, тяжёлым и мягким от дождевых капель. Кудри защекотали лицо Саула, и он наконец разжал рукоять копья, чтобы медленно зарыться в них пальцами. Давид склонился над ним, но в это мгновение... разве могла его голова быть полна светлых дум..? Нет... Нет, Давид всегда был безгрешен. Даже сейчас. Давид всегда был лучше. Во всём. Давид всегда был лучше. Лучше, чем Саул. — Давид... — выдохнул Саул. — Да, брат Саул? — улыбнулся Давид. Как жаль, что мне придётся убить тебя, моë Солнце..