Ток

Вечер опускался на посёлок медленно, как тяжёлое, пыльное одеяло, пропитанное дневным зноем. Воздух казался густым, застывшим; в нём неподвижно висела мелкая мошкара, кружащаяся под козырьком подъезда. Подъезд старой пятиэтажки – падик, как его здесь называли, – пах нагретым за день бетоном, сыростью из подвала и дешёвой масляной краской, которой каждую весну безуспешно замазывали нецензурные граффити на стенах. Рома стоял на крыльце, прислонившись спиной к облупившейся металлической двери. В его пальцах дымилась сигарета. Он затягивался глубоко, до судорожного вздоха, и кончик сигареты вспыхивал в сгущающихся сумерках ярким, тревожным огоньком. Сизый дым медленно поднимался вверх, лениво тая в застоявшемся воздухе. Рома нервно дёргал правой ногой, то и дело задевая носком старого кроссовка мелкие камешки у ступеней. Этот тихий, монотонный шорох гравия резал тишину двора, как тупая пила. Антон стоял чуть поодаль, на нижней ступеньке. Он держал руки в карманах лёгкой куртки, плечи его были напряжены, а на лице застыло выражение глубокого, почти болезненного скептицизма. Стёкла его очков отражали блёклый свет далёкого уличного фонаря, делая его взгляд непроницаемым, холодным. Антон смотрел на Рому снизу вверх, но в этой позе не было повиновения – только глухая, звенящая усталость человека, который принял решение и теперь пытается заставить себя не отступить. — У нас с тобой ничего не получится, — Антон сделал окончательный вывод. Голос его прозвучал тихо, но удивительно твёрдо. Эти слова повисли между ними, тяжёлые и холодные, как могильные плиты. Рома медленно поднял сухое, осунувшееся лицо. Из его серых глаз пропали искры. Они пропали ещё давно, сменившись мутной, безразличной пеленой, но сейчас эта пустота казалась абсолютной. Он медленно обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от внезапно набежавшего холода. Действительно, солнце скрылось за горизонтом, вечер быстро перетекал в ночь, и воздух вокруг мгновенно стал прохладным, колючим. — Почему? — глухо спросил Рома, не глядя на Антона. — Знаю заранее, — Антон твердо сказал свою точку зрения. Он поднял руку и устало потёр переносицу под очками, чувствуя, как под кожей пульсирует тупая головная боль. В этот момент на его запястье опустился комар. Антон резко, с тихим шлепком хлопнул по руке, убивая насекомое, и размазал по коже крошечную каплю крови. — Давай не будем мучиться, Ром. Рома выпрямился, медленно отлепившись от железной двери. Он нахмурил брови, отчего на его лбу прорезалась глубокая, совсем не юношеская складка, и тихо-тихо провёл подошвой по гравию, разравнивая кучку мелких камней. Этот звук был похож на вздох засыпающего зверя. — Но я снова что-то чувствую... — прошептал он, и в его голосе впервые прорезалась какая-то детская, беспомощная интонация. Антон резко отвернулся от него, глядя на темнеющие окна противоположного дома. Его сердце забилось быстрее, болезненными толчками ударяя в рёбра. — И это обманчиво, — ответил он бесповоротно, обрывая любые вопросы, которые Рома мог бы задать. Внутри Антона кричали другие слова. Те самые, которые он никогда бы не посмел произнести вслух. «Боюсь начинать, ведь не умею заканчивать» — эта мысль жгла ему горло, как глоток чистого спирта, но он сжал челюсти так, что заболели зубы. Он просто не мог позволить себе эту слабость. Только не с Пятифановым. Только не сейчас.

***

В квартире Антона было тихо, только из кухни доносился монотонный шум льющейся воды и негромкий голос матери, которая что-то увлеченно рассказывала. Антон сидел на диване в своей комнате, лениво перебирая ложкой кукурузные хлопья в глубокой тарелке. Молоко уже стало тёплым, хлопья размякли, превратившись в безвкусную кашу, но он продолжал механически отправлять их в рот, уставившись в экран телефона. Палец лениво листал ленту Тиктока. Короткие видео сменяли друг друга: дурацкие танцы, громкая музыка, чужие шутки, до которых ему не было никакого дела. Экран отражался в его очках блёклыми цветными пятнами. Вдруг раздался характерный, резкий звук уведомления, установленный на его айфоне. Антон замер. Он медленно, словно боясь спугнуть наваждение, перевёл взгляд на верхнюю часть экрана, где всплыло узкое серое облачко. Сердце ухнуло куда-то вниз, когда он зацепился глазами за имя отправителя. «Рома Пятифанов». — Он? Мы ведь даже не общаемся в школе... — случайно сказал вслух Антон, и его собственный голос показался ему чужим в пустой комнате. На кухне мгновенно стих шум воды. Мама, Карина, отвлеклась от мытья посуды и какой-то очередной занудной лекции про правильное питание, которую она слушала в наушниках. Она сняла один наушник, вытерев руки о фартук, и с явным недовольством покосилась через дверной проем на Антона, а точнее на его тарелку с хлопьями, которую она считала главным врагом здорового желудка. — Что говоришь, сынок? — Карина обернулась и с явным недовольством покосилась на очередную тарелку быстрого завтрака. Антон вздрогнул, едва не выронив ложку. Он судорожно прижал телефон к груди, словно мать могла прочитать сообщение сквозь пластиковый корпус. — А? Мам, ничего. Карина вздохнула, покачав головой. Её явно раздражала эта вечная привычка сына уходить в себя и питаться «химией», но расспрашивать дальше она не стала. — Ну ладно, — она пожала плечами и засунула наушник обратно в ухо, возвращаясь к своей посуде и лекциям. Антон выдохнул. Его пальцы слегка дрожали, когда он открывал чат. Он ожидал чего угодно: новых разборок, угроз, требований встретиться. Но на экране светилось совершенно будничное, простое сообщение, написанное с кучей мелких ошибок:

«привет...»

Антон смотрел на эти строчки, и внутри него поднималась волна звонкого интереса.

***

Он открыл клавиатуру. Ему хотелось написать что-то холодное, отстранённое. Но пальцы сами, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, начали быстро набивать текст. Это было, наверное, сотое по счету сообщение за сегодня, которое он отправлял в пустоту. «Котик, Ром, как дела у тебя? Что делаешь? Может сходим погулять? ;)» — называет его котиком каждое утро. Он замер, глядя на написанные слова. Внутри всё сжалось от внезапного укола стыда. — Может я веду себя навязчиво? Со мной наверное нудно... — прошептал Антон, чувствуя, как краска заливает его лицо. — Тош, ну что ты такое говоришь? Вовсе нет, — Оля, которая тихо вошла в комнату с книгой в руках, прервала его мысли. Она села на край дивана и мягко улыбнулась брату. — Ты пару раз написал – это вполне нормально для общения. Антон посмотрел на сестру, надеясь найти в её глазах подтверждение её слов. Он зажмурился и нажал кнопку «отправить». Сообщение сразу прочитали. Две серые галочки мгновенно стали синими. Рома был в сети. Он видел это прямо сейчас. Внутри Антона вспыхнул сумасшедший, лихорадочный азарт. Он, не давая себе времени подумать и испугаться, быстро набрал второе сообщение, обрывающееся на полуслове: «А почему ты не хочешь...» И сразу отправил, не думая. Спрашивает так, что он не хочет отвечать. Оля глянула в его телефон, замечая крайнюю нервозность со стороны брата. Она увидела отправленные строчки, и её глаза округлились от лёгкого испуга. Она тихо охнула, прикрыв рот ладонью. — Антош, мне кажется, это было лишнее... Антон не ответил. Он застыл, глядя на экран. Время шло. Минута, две, три. Синие галочки горели, но строчка «печатает» так и не появилась. Его проигнорировали. Рома просто прочитал и вышел из сети, оставив Антона наедине с его глупым, оборванным вопросом и горящими от стыда щеками. Часто загоняется и стесняется написать.

***

Вечер следующего дня был тёплым и влажным. Они сидели на старой деревянной лавочке в глубине парка, подальше от оживлённых аллей. Воздух пах соснами, пылью и дешёвым спреем от комаров, которым они обильно набрызгались перед выходом. Надя намазала Антону открытые участки кожи какими-то специальными духами – софтом от мошки, – и этот приторно-сладкий травяной запах теперь перебивал все остальные. Антон купил себе безалкогольный мохито в пластиковом стакане. Кусочки льда тихо бились о стенки, а кислый лайм приятно холодил язык, но даже этот освежающий напиток не мог разогнать ту душную, липкую атмосферу, что повисла между ними. Рома сидел рядом, широко расставив ноги и положив локти на колени. В его пальцах была электронная сигарета. Он задумчиво покрутил её, рассматривая пластиковый корпус, словно видел его впервые. Он не курил её, просто держал, как привычную деталь своего образа. — Знаешь, Антон, ты очень странный. И интересный. А еще, ты красивый, — Рома вдруг повернулся к нему и коротко, как бы в шутку, подмигнул. Антон, который в этот момент как раз делал большой глоток через трубочку, резко поперхнулся. «Возможно между нами все же что-то есть?» Кислый, холодный мохито попал не в то горло. Он закашлялся, сощурился до слёз в глазах и быстро вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя себя невероятно глупо. Внутри него всё перевернулось. «Ты правда меня видишь так, или это лесть?» — этот вопрос кричал в его голове, но Антон лишь молча уставился на свои кроссовки, боясь выдать то безумное смятение, которое охватило его после роминых слов. Рома не улыбался. Его секундная весёлость исчезла так же быстро, как и появилась. Он подпёр голову коленом, уставившись куда-то вдаль, за верхушки темнеющих деревьев, где небо окрашивалось в багровые тона заката. — Меня пугает то, что может будет со мной дальше. Успеем сделать больно или разойдемся раньше?— тихо произнёс Рома, и в его голосе прозвучало столько искренней, тяжёлой обречённости, что Антону стало холодно, несмотря на тёплый летний вечер. Он сжал пластиковый стакан так, что тот жалобно хрустнул. Ему хотелось закричать, встряхнуть Пятифанова за плечи, заставить его прекратить эту вечную, мучительную игру в кошки-мышки.

***

Антон сквозь зубы шипел, глядя на экран своего телефона, который он держал на коленях. В его памяти всплывали их последние диалоги. Те короткие, рваные фразы, которые он перечитывал сотни раз, как личный приговор: — Конечно же успеем, подождал бы пару недель, — злобно прошептал он под нос, вспоминая всю ту грязь, что скопилась в их чате за последние дни. «Ром, как ты там?»

«отстань»

«Ром, мне плохо»

«похуй мне»

«Как дела?» «Ты чего не отвечаешь?» «Пропадашь постоянно, забиваешь на людей.»

«потом отвечу»

«[голосовое сообщение]»

«позже»

Это было похоже на медленное, изощрённое убийство. Каждый ответ Ромы, короткий, холодный, бьющий наотмашь, оставлял на душе Антона глубокие шрамы. Антон выждал ещё три дня. Три бесконечных, серых дня, в течение которых он не написал Роме ни единого слова. И Рома ему тоже ничего не писал. Великолепно! Просто потрясающе. Они успешно делали вид, что друг друга не существует. Но в конце третьего дня Антон не выдержал. Его пальцы сами взлетели над клавиатурой, набивая текст, полный слепой, отчаянной ярости: «Я ненавижу то, как ты со мной ведешь. Ты постоянно обещаешь и ты постоянно врешь, Пятифанов. Иди нахуй, заебал» Он отправил это и швырнул телефон на кровать, чувствуя, как к глазам подступают горячие, злые слёзы. Но телефон тут же коротко завибрировал. Сообщение прочитали моментально. Антон затаил дыхание, глядя на всплывшее окно ответа.

«ну, Тош, не обижайся, я правда был занят»

Всего несколько слов. Простых, нелепых, не объясняющих ровным счётом ничего. Но Антон вдруг почувствовал, как вся его ярость мгновенно испаряется, уступая место глупой, облегчённой радости. Он слабо улыбнулся, уткнувшись лицом в подушку, чтобы скрыть эту предательскую улыбку от самого себя. И каждый раз по нему проходит ток. Рома был причиной этих безумных, щекочущих бабочек в животе. Ну и, конечно, причиной всех его тревог, бессонных ночей и разбитого сердца.

***

Они стояли на входе в квартиру Антона. В прихожей было темно, только тусклый свет с лестничной площадки падал на их лица. В воздухе висело тяжёлое, липкое напряжение. Антон прислонился спиной к вешалке с куртками, его глаза были полузакрыты от усталости и боли. «Мне сегодня плохо, но...» — билась в голове привычная, измученная мысль. — Останься на часок, — тихо, почти умоляюще попросил Антон, глядя на Рому снизу вверх. Рома перевёл взгляд на него. Его лицо в полумраке казалось каменным, непроницаемым. Он стоял, держась рукой за ручку открытой двери, готовый в любую секунду сделать шаг назад, в подъезд. Антон посмотрел ему прямо в глаза, сжав губы добела. Он опустил голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения, но упрямо повторил, зная, что делает только хуже: «Ты сделаешь мне хуже, но...» — Останься на часок. Рома вздохнул и медленно перевёл взгляд на экран своего телефона, проверяя время. — Антон, нет. Полина уже ждет меня, — сухо ответил он, даже не пытаясь смягчить удар. Внутри Антона что-то окончательно оборвалось. Полина. Опять она. Опять этот её вечный, невидимый призрак, который стоял между ними, разрушая всё, что они пытались построить. — Ну ладно, — тихо вымолвил Антон. Он сделал шаг вперёд и обнял Ромы. Ткнулся носом в его жёсткую кожаную куртку, вдыхая его запах. Рома тоже обнял его, на секунду, почти формально. Но, прождав меньше секунды, грубо и решительно оттолкнул Антона от себя, разрывая объятия. — Мне пора, — бросил Рома. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым стуком. Антон остался стоять в тёмной прихожей. «Ты пятишься назад, я снова делаю рывок» — эта фраза пульсировала в его голове в такт ударам сердца. Он снова попытался приблизиться, снова открыл душу и снова получил сильный, холодный удар под дых. Антон сидел за своим рабочим столом, уставившись в пустой лист бумаги. В его комнате пахло гарью и дешёвыми сигаретами: Рома ушёл полчаса назад, оставив после себя этот въевшийся в шторы аромат. Этот запах душил, но одновременно будил внутри Антона какую-то тёмную, болезненную креативность. Рома был его музой. Его вдохновением. Его личным проклятием, которое заставляло его писать, полные горечи и тоски. Антон взял ручку. Пишет ему стихи, но в горле чувствует тяжёлый, колючий комок, мешающий дышать. Он вспомнил последнее сообщение, которое Рома прислал ему вчера ночью. Видимо, Пятифанов был пьян или просто не попадал по клавишам своими огромными пальцами, но эти нелепые, исковерканные слова до сих пор стояли у Антона перед глазами: «Тошуа, я тнья люьлю» Антон смотрел на этот текст и не знал: смеяться ему или плакать. Эта пьяная, нелепая «любовь» Ромы казалась ему самым изысканным издевательством. Он поднялся и пошёл в ванную. Включил воду. Антон стоял в холодном душе, чувствуя, как ледяные капли бьют по плечам, но внутри него: в груди, в голове, под кожей – в нем лился настоящий, обжигающий кипяток. Его трясло. Он выключил воду, наскоро вытерся полотенцем и взял телефон дрожащими руками. Набрал сообщение, вкладывая в него все свои последние силы: «Ром? Приеддь пожалуйчта,мне очень плохо...» Отправил. Тишина. Минута, пять, десять. Никакого ответа. Две серые галочки так и остались серыми. Рома даже не прочитал. Антон обессилено уронил телефон на живот, до этого держа его сверху перед лицом. Он лежал на кровати, уставившись в белый, потрескавшийся потолок. Опять он лежит один. И в этой звенящей, ледяной темноте комнаты с ним болтает только потолок, отражающий бледный свет уличных фонарей.

***

Трёхминутные созвоны длятся два часа. — Ром, может, сходим гулять все-таки? — спросил Антон. Он говорил тихо, уже ни на что не надеясь, максимально делая наплевательский, безразличный вид. Телефон он держал плечом, прижимая его к уху, пока его руки были заняты другим делом. Антон сидел за столом и быстрыми, резкими штрихами карандаша дорисовывал портрет. Портрет Ромы. Его резкие скулы, упрямый взгляд, вечную сигарету в зубах. Хотя изначально это должен был быть портрет Алисы – он обещал нарисовать её к концу недели, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же человеку. В трубке раздалось лишь невнятное, ленивое мычание, перебиваемое каким-то шумом на заднем плане. — «Не», — коротко и отстранённо бросил Рома. Антона это уже конкретно задело. Внутри него вспыхнула злая, обиженная гордость. Он с силой провёл карандашом по бумаге, ломая грифель. — Пока мы с тобой увидемся, наступит зима! Я ощущаю твой холод... — воскликнул он в трубку, чувствуя, как дрожит голос. «И ты чувствуешь мой» — с уверенностью подумал Антон, зная, что Роме тоже несладко в этой их вечной, негласной войне. — «Ха-ха, Тох, чё ты несешь? Ты ж моя будущая жинка», — Рома в шутку называет его будущей женой, громко рассмеявшись на том конце провода. Антон молча нажал кнопку отбоя. Этот его шутливый, издевательский тон ранил сильнее любых оскорблений. Рома превращал всё в шутку, в балаган, просто чтобы не говорить о том, что происходило между ними на самом деле.

***

— Зачем говорить о чувствах, если можно спеть? — Оля, которая наблюдала за братом из угла комнаты, подошла ближе. Она видела его мучения и искренне хотела помочь, направляя его, не видя никаких преград. И Антон спел. Он записал на телефон небольшую, грустную, медленную песню под гитару, в которую вложил всю свою боль, всю свою невысказанную любовь и обиду на Пятифанова. В это время в другом конце посёлка Полина сидела с Ромой на диване в его комнате. Она опустила голову ему на плечо, что-то тихо рассказывая, пока Рома лениво листал ленту в телефоне. Наткнувшись на аудиосообщение от Антона, он нажал на воспроизведение. — Ну отправь сырую демку, ей Богу, будете друг друга ими «греть», — насмешливо протянула Полина, заметив, как напряглось тело Ромы при первых же звуках антонова голоса. Рома не ответил. Он молча слушал этот тихий, дрожащий голос, и внутри него что-то болезненно сжималось. Он вспомнил, как обнимал Антона после очередной его вспышки агрессии на поведение Ромы. Для Пятифанова все эти крики и обиды Антона значили ровно ничего. Он просто не понимал, как реагировать на такую сложную чувствительность. Он всего лишь прятал антонов холод в своих широких рукавах, пытаясь защитить его так, как умел. «Надеюсь, Антон увидит, как «горят» мои глаза» — сквозь раздражение и глухую тоску подумал Рома, глядя на экран телефона.

***

Они стояли под падиком. Тот же ржавый фонарь, те же сумерки, та же липкая духота летнего вечера. Рома сделал шаг к Антону и попытался сжать его руку, но Антон сразу же резко одёрнул её, с силой толкнув Рому к железной двери подъезда. — Какой толк от этих демок, если все что в них – неправда? — выкрикнул Антон, и его голос сорвался на хрип. — «Я потом перезвоню», — Антон злобно передразнил ежедневную, самую частую отговорку Ромы. — Спасибо! — Он демонстративно сложил руки вместе перед грудью, поднимая голову к небу в притворном жесте благодарности, а затем сразу же вернул лицу прежнее злое, окаменевшее выражение. — Мне уже не надо! Его глаза намокли автоматически. Слёзы побежали по щекам, смешиваясь с грязью и потом. Нос мгновенно заполнился мерзкой, холодной слизью. Антон громко шмыгнул носом, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Меня что-то беспокоит, для тебя – это нытьё, — тихо, сквозь зубы процедил он. Рома замер. Он медленно почесал затылок, уходя взглядом куда-то в сторону, избегая смотреть на плачущего Антона. Наконец, он вымолвил хоть слово, вяло пожав плечами: — Проблема не в тебе, это просто не моё. Антон досадно, горько хмыкнул.Эти слова были как финальный огонек в их затянувшейся, мучительной песне. Он посмотрел на Рому в последний раз, продолжая говорить почти шёпотом, глотая слёзы: — И каждый раз по мне проходит ток, — он вспомнил всё: их редкие встречи, его пьяные сообщения, тепло его рук у подъезда. — Ты – причина бабочек, причина всех тревог. Рома в это же время увёл взгляд куда-то вдаль, за серые крыши пятиэтажек, словно его здесь вообще не было. «Мне сегодня плохо, но...» — в последний раз пронеслось в голове Антона. — Останься на часок. — Уходи, Ром. «Ты сделаешь мне хуже, но...» — Останься на часок. — И не пиши мне больше. Рома постоял секунду, затем молча повернулся и пошёл прочь со двора. Его фигура быстро растворилась в сумерках. Ты пятишься назад, я снова делаю рывок Антон проводил его взглядом. Внутри него всё кричало, умоляя снова сделать рывок, побежать вслед, схватить за куртку, забрать обратно в свои объятия. Но он лишь пятился назад. Развернулся, дрожащими руками открыл тяжёлую дверь подъезда и быстро взбежал по лестнице на свой второй этаж, желая только одного: поскорее оказаться в пустой, безопасной квартире. Пишу тебе стихи, но в горле чувствую комок Дома Антон первым делом подошёл к своему столу. Он хладнокровно, без единой эмоции на лице, собрал все свои блокноты со стихами, все рисунки и наброски портретов Ромы. Сгрёб их в одну кучу и безжалостно выбросил в мусорное ведро. Всё, что напоминало о нём. Всё, что жгло изнутри. Он зашёл в ванную. Снова включил воду, холодную, ледяную. Антон стоял в холодном душе, но в нём, его венах, под кожей, в самой голове по-прежнему лился обжигающий, невыносимый кипяток. Его колотило от этого внутреннего жара, который ни одна ледяная вода не могла смыть. Антон опять лежит один в своей комнате. Было темно и тихо. На телефоне ни одного нового сообщения. Чат с Ромой был пуст, а под его именем светилась сухая, безразличная надпись: «был в сети давно». Рома заблокировал его. Или просто удалил аккаунт. Это было неважно. Антон медленно поднял голову, отчаянно кривя губы в беззвучном, горьком рыдании. Из его горла вырвался лишь тихий, надрывный хрип: — Все. Он снова обессилено повалился на кровать, уставившись в белую пустоту над собой. И вновь в этой холодной, мёртвой тишине комнаты с ним болтал только потолок.