Излом

      Лёша Саню не на шутку раздражал. Раздражал тем, как искусно брынчал на своей этой гитаре, обклееной наклейками так, будто он боялся, что на ней вообще свободное место останется. Раздражал, потому что усилий особо не прикладывал, но у него всегда получалось на порядок лучше. Он всегда был выше. Всегда был примером.       Сашу бесила сама гитара. Он всегда считал её примитивным инструментом, не способным передать всю глубину музыки. Лёша был таким же. В Сашиных глазах.       Как мог этот парень, который, казалось, жил одним днем, так легко обходить его, который посвятил музыке всю свою жизнь, каждую минуту своего существования? Это было несправедливо. Это было унизительно.       Саша не завидовал, наверное. Его просто бесило. Он вкладывал всего себя в это ненавистное фортепиано. На сольфеджио всё записывал под диктовку корявым почерком, который потом на чистую голову даже разобрать не мог. Он всё делал, лишь быть лучшим, но всегда оставался вторым.       Деревяшкин как солнце после бесконечной ночи заслонил бледную луну ярким затмением. Саша остался где-то позади. Как бы не старался вырваться.       Ладно, наверное, всё-таки, завидовал. Самую малость. Становилось стыдно перед самим собой, когда понимал, что какой-то сраный мальчишка с гитарой был лучшим музыкантом, чем он.       И каждый раз глядя на эту первую строку в результатах имя жгло горечью на корне языка и сжимало грудь, отнимало возможность дышать.       А ещё Лёша профессионально играл на струнах бедной Сашиной души и на нервах. Хотя даже не пытался. Одним своим видом. Небрежный, беспорядочный. Никогда в жизни не подумаешь, что этот человек способен занимать места выше вечно собранного, и натянутого как струна Парадеева. Парадеева, который днями и ночами ради места здесь вкалывал. Мешал соседями этим сраным Бахом и Бетховеном.       Они с Деревяшкиным не часто пересекались в стенах старого здания, но каждый раз, когда Саша его видел, чувствовал, как начинает дёргаться глаз и потряхивает руки. А Лёша ведь даже ничего не делал. Парадеев головой-то понимал, что паренёк ничего такого не сделал, но сердце продолжало настойчиво винить его во всех бедах. Во всех своих вторых местах. Во всём.       Лёша не играл музыку. Лёша был музыкой. Он её всей душой чувствовал.       И это выводило из себя. Саша так не мог. У Саши это атрофировалось, когда линейкой по пальцам били, чтобы держал правильно и не смел случайно на соседнюю клавишу залезть. Когда снова всматривался в эти ненавистные ноты без возможности сыграть что-то своё.       Он видел, что какой-то талантливый самоучка превзошел его. Становилось страшно.       Он напоминал ветер. Дул, куда подует. Потому что не знал куда должен. И почему-то попадал туда, куда нужно. И почему-то всегда оказывался сверху.       Было в Лёше что-то, что не укладывалось в его чёрно-белую картину мира. Выбивалось и общей массы. Раздражало.       А Саня Лёше наоборот нравился даже. Вызывал неподдельный интерес. Нравился, потому что от него чувствовалсь сила и рвение. Нравилось, что хоть кто-то способен составить конкуренцию. Саня нравился, потому что смотрел на Деревяшкина этим своим пожирающим, обгладывающим до костей, взглядом. И не разобрать, что скрыто за пеленой зависти и напускной ненависти.       Лёша хотел его разгадать. Понять, чем же так ему не угодил.       Каждый раз, когда видел его, смотрел пристально. Пытался прочитать что-то в светлых глазах. Хоть намек. Саша на него смотрел с холодной, неприкрытой ничем неприязнью. Это вызывало улыбку.       Саша был... Простым. И сложным одновременно. Он был простым в музыке. Никогда не старался чего-то выдумать. Делал, как написано. Как по чертежу. Положишь кирпичик криво и всё развалится. Саша думал так и о музыке. Промахнешься – ты провалился.       Он был сложным в жизни. Он подбирал отдельную личность под каждого человека в своей бедной черепной коробке, где хранились тысячи разных. На Лёше личности кажется закончились и пришлось наспех склеить из ненужных кусочков кривую, не искреннюю и предельно противную. Самую не натуральную из всех.       Саша играл просто. Отточено годами, четко, правильно. Но просто. Лёша играл иначе – кожей, нервами, тем, что колотилось где-то под рёбрами. Он позволял себе промахиваться. Импровизировать. Падать – и вставать уже в другой тональности.       Саша, кажется, никогда не падал. Или падал, но где-то глубоко внутри себя, так, чтобы никто не слышал глухого стука. В пропасть. Без возможности схватиться за выступ.

***

      Саша распахнул дверь концертного зала. Просто отрепетировать лишний раз. Просто довести до идеала. Не допустить ни единой ошибки. Быть лучше, чем...       Лёша. Он сидел на краю сцены, бесцельно перебирая струны гитары. Не напрягаясь, не играя чего-то конкретного, но каждый звук распалял мучительное осознание: лучше Парадеев точно не станет. Становилось невыносимо больно. Каждый звук отдавался пульсирующей болью в висках, звон струн превращался в едкий писк в ушах, а тонкие пальцы Лёши, казалось, медленно долбили по черепу, разламывали его и извлекали мозг. В голове – пустота.       Деревяшкин, не прерывая мелодичного перебора, поднял взгляд. Его губы тронула легкая, мимолетная улыбка, а глаза – внимательные, цепкие – не отрывались от Саши, словно сканируя каждое его движение. Саша подавил желание закатить глаза и ткнуть Лёше в лицо средним пальцем. Неприлично. Он всё ещё в школе. Он всё ещё не хочет дать хотя бы повод для глупых насмешек. Парадеев зашёл на сцену, отодвинул стул от рояля и сел. Лёша наконец перестал пялиться.       Саша уже собирался открыть тяжёлую крышку, опустить пальцы на светлые клавиши и забыться в зазубренной мелодии, но Лёша зачем-то заговорил:       — Почему ты меня так ненавидишь? — Ненавидит? Нет, Саша его вовсе не ненавидит. Саша жутко завидует. Ему стыдно признавать, но это правда. Больно, но предельно честно. Больно, но этого у наскоро созданной личности не отнять. Он этот кусочек себя схватил вслепую, в темноте, пришил крепкими нитками на самый крепкий шов и теперь не мог отодрать.       — Потому что тебе всё слишком легко даётся. — Выдыхает он сквозь сжатые зубы. Лёша смеётся тихо, откладывая инструмент поворачиваясь, и подзывая к себе. Парадеев почему-то поддаётся. Он не знает почему. Не знает, почему не развернулся, сразу, как увидел этого парня, сидящего на сцене. Не знает, почему вообще сейчас он садится рядом, саешивая ноги вниз, почти касаясь носками пола.       — С чего ты взял? — Сане всегда говорили, что у него лицо с субтитрами. Тонкая бегущая строка текста прямо на лбу. Неудобно. Лёша это подтвердил, когда на немой вопрос на его лице ответил:       — Ты ведь не знаешь, как мне это далось. Не видишь всего полностью. Только поверхностно. — Лёша жмёт плечами скорее даже для себя. Не понимает, придуриваться Парадеев, или действительно не обладает и крохой умения смотреть чуть глубже. — Не знаешь, через что я прошел. Не знаешь, сколько лет на это убил...       — Блять. Тебе правду сказать? Я завидую тебе! — Саша вскидывает руки, едва не задев собеседника в порыве иррационального гнева. Он не знает, на кого злится — на себя или на Лешу. — Доволен?!       — Нечему завидовать. Ты намного лучше меня. — "Просто не стараешься". Саня слышал это слишком часто. Если Лёша скажет так же, он ему въебет. Прям здесь. Прям сейчас. Со всей ненавистью. Так, как никогда себе не позволял. — Просто стараешься слишком сильно.       — Чё? — Парадеев сжимает кулаки. Злость, не известно, откуда взявшаяся, испаряется так же внезапно, как зародилась. Это почему-то бьёт под дых.       — В твоей музыке нет тебя. Ты играешь как научили. Монотонно, пресно. Пусто, Саш. Красиво, но без души. — Лёша жмёт плечами так, будто не цитирует сейчас какую-то книжку по философии. Ему подходит. Саша всегда думал, что философия – для бедных. — А музыке нужна душа.       — Ты о чем вообще? — Саша выдыхает через нос и сжимает зубы. Лёша его бесит. Приходится иногда себе об этом напоминать. А то он в такие моменты забывать начинает. Сейчас он не совсем понимает, что чувствует. Раздражает. Раздражает не Деревяшкин, а то, как глубоко он смотрит и как много видит.       — Я как есть сказал. Если ты не будешь так стараться сделать всё идеально – ты будешь намного идеальнее, чем есть. Понимаешь?       Парадеев не понимает. Вообще ничего не понимает. Ни капли. Шестерёнки в голове усилено крутятся, но ни к чему это не приводит. Одной не хватает, целостность механизма нарушена.       Шестерёнки крутятся, видимо, настолько громко, что слышит даже Лёша.       — Искусство не идеально. Оно потому и ценится. Не существует ничего совершенного. Музыка – это не клетка. Она должна быть свободной.       Саша смотрит на чужой профиль. Лёша уже будто и не с ним разговаривает. Обращается к пустому залу, к высоким потолкам и узорам на молочно-белых стенах. Лёша обращается к чему-то, что спрятано где-то в его душе.       Саша не любил Лёшу. И гитары тоже не любил. Не любил, как звенят струны, не любил, как воняют после них металлом пальцы. Ненавидел то, что гитарная музыка была слишком... Живой. Такой, какую ему никогда не сыграть.       — Ты завидуешь мне, хотя можешь на порядок лучше. В тебе просто убили душу. Иногда стоит промахнуться по клавише, чтобы понять, что это не приговор. Чтобы отпустить контроль и играть свободно. Чтобы больше не промахиваться. Сцена – не эшафот. Ты забываешь, что музыка – не только ноты, но и чувства. Ты так боишься ошибиться, что забываешь дышать.       Саша молчит. Он не знаешь, что сказать. Не знает, что ему вообще с этим диалогом делать. Уйти? Просто развернуться, послать в фаллическом направлении или попытаться что-то из себя выдавить? Колкцю насмешку, издёвку. То, что всегда получалось так хорошо сейчас вдруг перестало.       Саша не чувствовал пальцев. Показалось, что если сейчас сядет за инструмент не сможет сыграть даже собачий вальс. Стало страшно. Агрессия – защитная реакция.       — Как ты тут вообще оказался. Ты же... — Саня кажется, что всё, на что этот Деревяшкин способен – пустые разговоры, не имеющие смысла. И этот ему кажется таким же. Слов много – смысла ноль. Но язык спотыкается о буквы и он не может произнести этих слов.       — Что – я? Говори. — Лёша поворачивает голову к нему. Смотрит проницательно так, будто уже давно все прочитал. В глазах, в жестикуляции, в языке Сашиного тела. — Мы, кажется, с этого начали. Ты меня не знаешь.       Лёша спрыгивает вниз, чуть пошатываясь, пытаясь поймать равновесие. Снимает гитару с шеи и на ходу запихивает в чехол. Парадеев сидит на краю сцены, не шевелясь. В груди жжёт всполохами какое-то странное чувство. Стыд? Неловкость? Нет, конечно. Саше это чуждо. Он это всем существом отвергает. Чувство, что этот диалог ещё не закончен.

***

      На следущий день Саша снова медленно тащился к концертному залу. Он не хотел тишины. Тишина пугала. Она обнажала его мысли, заставляла их звучать громче, чем любой оркестр. Он хотел снова увидеть его. Хотел снова встретиться с тем, кто вчера разрушил его внутренний покой.       Он хотел наконец убить в себе это чувство незавершённости. Диалог казался оборванным в кульминационный момент. Им самим.       Вчера он не хотел видеть Деревяшкина. Сегодня молится всем богам, чтобы он был там.       Он не понимал, что поменялось за день. Он до сих пор злился. До сих пор ненавидел. Но интерес, как заноза, не давал покоя. Его не скрыть. Не заглушить громким мажором. Он считал гитару примитивным инструментом, Лёшу – самым бестолковым и безответственным человеком. Но почему-то его ноги сами несли его к тому месту, где вчера всё началось. Или закончилось? Он не знал.       Шел, будто у него не было выбора. Выбор был. Лёша его даже не звал. Не факт, что в зале вообще не пусто. Не факт, что Саша идёт не зря. Но идёт.       Дверь скрипит. Саша только сейчас обращает на это внимание. Или это его сердце? Скрипит и стонет от странного ощущения. Он не знает, как это называется. Он никогда не ощущал подобного. Он никогда не позволял себе бояться.       Четкие шаги отдавались эхом в ушах, каждый звук отталкивался от стен. Деревяшкин сидел там же, где вчера. Гитара лежала рядом. В чехле. Он её не доставал? Уже убрал? Просто ждал его?       Саше кажется, что этот парень каждым своим действием его личность разрушает. Отрывает клочки один за одним, оставляет всё меньше выделенных для него чувств. Распарывает крепкие нитки. Почему-то хочется, чтобы он достал свою гитару. Это признавать почти физически больно. Хочется, чтобы пропало ощущение, что его ждали. Что у него не было выбора, что это была лишь иллюзия. Оно остаётся. Усиливается с каждым шагом.       Слова застревают в глотке раненой птицей. Черные перья забиваются в дыхательные пути, не позволяют сделать жалкий вдох, заставляют закашляться. И Саша даже имя этой птице дал. Величественное – Алексей. Над фамилией тоже долго не думал.       — Ты ведь ненавидишь не меня. — Лёша начинает ещё до того, как Саша подходит к сцене. Тихо, так, что приходится вслушиваться, чтобы разобрать слова. Они звучат на самой периферии.       Саша сжал зубы, чтобы не сорваться. Он хотел ненавидеть Лёшу. Хотел доказать себе, что тот ничем не отличается от других. Но что-то внутри него сопротивлялось. Что-то заставляло его стоять на месте и слушать.       Лёша продолжал смотреть на него, словно видел всё, что творилось у Саши внутри. Его взгляд был спокойным, но не равнодушным. Он не пытался навязаться. Не пытался оправдаться. Он просто был. И это злило Сашу ещё больше. Парадеев определенно его ненавидит.       — Ты ненавидишь то, что я вижу больше, чем другие.       — С чего ты вообще взял, что понимаешь меня?       — А с чего ты взял, что я попал сюда случайно? — Саша не находит ответа. А что сказать? Лёша, кажется, действительно заглядывает в самую душу. Своими тонкими пальцами в мозолях разрывает кожу чуть ниже грули, залезает внутрь и выгребает оттуда все органы. Оставляет в животе зиять дыру, потроха валяться у ног.       И это даже не глупая попытка скрыться от ответа. Это удар. Точный. Четко в челюсть. Потом останется непременно синяк и будет привкусом крови на языке отдаваться каждое воспоминание об этом мгновении.       — Ты так стараешься быть холодным. Везде. Даже в музыке. Это не плохо. — Лёша смотрит на него, Саша старается избежать острого взгляда. Ещё немного и он захлебнется собственным сбитым дыханием. — Тебе нужно оттаять.       Саша тяжело вздыхает и наконец взбирается на сцену. Садится чуть поодаль от Лёши. Чтобы не чувствовать исходящего от него тепла, не думать о горячей коже. Чтобы темные глаза не сверлили его впритык. Лёша принимает правила игры.       — Зачем ты всё это говоришь? Зачем лезешь туда, куда не просят?       — А для чего ты пришел? — Саша не знает ответа. Он умный. Эрудированный, отличник, идущий на золотую медаль. Но почему-то кажется, то если бы они с Лёшей учились в одной школе он бы втиснул ему в руки гадкую серебряную. Но на этот вопрос ответа не находит. Даже никогда и подумать не могу о таком.       — Я не знаю. — Не имеет ни малейшего понятия, почему не забыл про вчера как про страшный сон. Сегодня утром это правда казалось ему сном, но сгрызенные ногти и содранная ими же кожа на запястьях не позволяли в это поверить.       — Тебе нужно отпустить себя. Ты даже сейчас напряжен. — Леша, кажется, вопрос задал исключительно ради приличия, потому что тут же продолжил. И продолжил бы так, Саша уверен, вне зависимости от ответа. В него в кармане точно есть какая-то книжка по философии. — Так ты никогда не сыграешь чего-то, действительно стоящего. Ты будто сцены боишься. Сжимаешься каждый раз.       Саша хочет верить, что это чистой воды ложь. Но видел свои фото с концертов, видел, как напряжен на них. Видел, как выпирают на спине позвонки, видел, как напряжены руки даже через два слоя одежды, видел, как играют желваки на скулах.       — Ты ведь никогда и не попросишь. Язык не повернется. Ты думаешь, что просить о чем-то – показатель слабости.       Он предпочел промолчать. Потому что врать Лёше смысла не видел. Он давно все прочитал. Теперь лишь тешил самолюбие тем, что оказывался прав.       — Чего ты от меня хочешь?       — Хочу узнать, как ты звучишь, когда перестаешь контролировать каждую ноту. — Саша застывает в моменте, не зная, что с этими словами делать. Пропустить мимо ушей, сделать вид, что не слышал? Сыграть ему какой-то детский этюд, который в подсознании отложился каким-то хорошим воспоминанием? Послать этого Деревяшкина куда подальше, чтобы больше даже приближаться к нему не думал? Но он ведь сам приблизился.       — Ты ведь сам сюда пришёл. Почему спрашиваешь? — А Саша и не знает. Его будто магнитом притянуло. Не было даже возможности подумать ни секунды. Он шёл не глядя. Наугад. Будто по нити Ариадны. И она привела его сюда.       Саша нашел силы отвернуться. Не смотреть. Не думать. Смотрел на свое отражение в стекле окна. На улице давно стемнело, редкие фонари освещали слабо. Он видел себя достаточно четко.       Как статуя. Застыл, словно мраморное изваяние. Бледный и неподвижный. Лёша на его фоне выглядел слишком живым. Слишком человеческим. Только состоял он не из плоти и крови. Из нот. Из мелодии. Из звона струн.       Саша поднялся на ноги и добросовестно прошел к краю, чтобы спуститься по ступеням. Деревяшкин улыбнулся своим мыслям. Парадеев настолько педант, что даже просто спрыгнуть со сцены позволить себе не может.       А Парадеев просто боится, что ноги не удержат. Его шатает жутко. Он не понимает отчего с ним это. Это просто разговор.       Но чувствует себя так, будто из него душу выпотрошили. Будто Деревяшкин каждым словом, со знание профессионала, оставлял всё новые надрезы. Ровной линией. Не позволяя руке дрогнуть. Пульс бьётся под кожей дикой птицей.       Лёша не моргая смотрел ему в след и улыбался. Просто улыбался. Саше хотелось от этого скорее скрыться. Больше никогда не видеть. Не слышать голоса и ебучей гитары. Не думать о темных растрёпанные волосах и рубашке с укороченным рукавом. Забыть.       Даже о ненависти своей забыть, лишь бы никогда больше не вспомнить, кому она принадлежала.       Лёше она действительно принадлежала. Он не был жертвой. Он держал это чувство в своих руках и знал, как с ним распорядиться. Лепил из него что-то своё, никому не ясное. Деревяшкин думает, что обязательно вернётся сюда и завтра. И Парадеев почему-то думает, будто не имеет права не прийти.