Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Эрвин, Леви и Хандже въехали в столицу ближе к вечеру. Город за окнами кареты менялся постепенно, почти незаметно: лавки становились тише, вывески — сдержаннее, лица — внимательнее. Чем ближе к центру, тем меньше было спешки и тем больше того особого взгляда, которым в Митрасе мерили человека, ещё не заговорив с ним. Здесь умели смотреть так, чтобы ты сам вспомнил, где твоё место. Хандже не умолкала всю дорогу. — Если аномальные не просто быстрее, а иначе выстраивают поведение, — она щёлкнула пальцами, будто поймала мысль на лету, — это значит, что у них может быть задача. Не только голод, а что-то ещё. Эрвин слушал, не перебивая, и отвечал одной фразой там, где она уносилась слишком далеко. — Если поведение меняется, значит, меняются условия, — сказал он. — Нужно понять что: цель, стимул или реакция. — Вот именно. И если стимул... Леви почти всю дорогу молчал. Сидел ближе к дверце, как всегда. Пару раз обронил короткое замечание, когда Хандже совсем заносило. — Не превращай это в красивую теорию. Доказательства не любят восторга. И снова замолчал — потому что в голове, без всякого спроса и совершенно не к месту, опять оказалась она. Он не разрешал себе на этом задерживаться. Но мысль возвращалась с упрямством камешка в сапоге, и злило его не то, что он думает о Блэк, а то, что он не может объяснить, зачем. Гостиница приняла их так, как принимают тех, кто платит и не любит вопросов. Переоделись быстро. Эрвин сменил форму на тёмный костюм с привычной точностью — он и без всякого старания производил нужное впечатление. Хандже втиснулась в простое «правильное» платье, собрала волосы и спрятала живость глубже, как сжатую пружину. — Сойду за приличную? — спросила она с полуулыбкой. — Сойдёшь за человека, который десять минут потерпит, — отозвался Леви, оглядев её, — а потом начнёт задавать не те вопросы не тем людям. — Это моя сильная сторона. — Просто не превращай вечер в лекцию, — добавил Эрвин. — Постараюсь. — И это прозвучало честно, без лишних обещаний. У дворца было многолюдно. Свет из окон падал на ступени, и всё вокруг походило на сцену с давно распределёнными ролями. Давил не сам дворец — не высота, не позолота, не зеркала. Давило то, что здесь всё решали словами, произнесёнными мягко, а ломали ими не хуже клинка. Леви смотрел на это с глухим, плотным отвращением. Он видел слишком много настоящего, чтобы спокойно стоять рядом с этим спектаклем. Хандже, наоборот, разглядывала зал так, будто уже собирала в голове схему: лестницы, двери, охрана, дистанции между людьми. Эрвин был безупречно деловит. Дворец не вызывал у него ни раздражения, ни восхищения. Дворец был задачей. Эрвин коротко приветствовал знакомых: кивок, рукопожатие, две-три фразы — ровно столько, сколько требовал момент. Улыбки были правильными, слова — как монеты одной чеканки. — Ты нервничаешь, — тихо сказала Хандже, почти не шевеля губами. — Я во дворце, — ответил Леви. — Это не нервы. Это рефлекс. Эрвин бросил на них быстрый предупреждающий взгляд. — Переживём вечер и возьмём то, ради чего приехали, — сказал он негромко. — Сначала фарс, потом смысл, — кивнула Хандже. Леви поймал себя на том, что обводит зал не по делу. — Я к напиткам, — сказал он. — Ты? Добровольно? — приподняла бровь Хандже. — Не начинай. — Недалеко, — обронил Эрвин. — Услышу. Стол с напитками стоял у колонны, чуть в стороне от потока, будто для тех, кому нужно на секунду спрятаться за бокалом. Леви взял первый попавшийся — просто чтобы занять руки. Вино пахло ягодой и чем-то приторным, и вкус оказался под стать вечеру: гладкий, сладкий, чужой. Он стоял так, чтобы видеть зал, не выглядя человеком, который его контролирует. Привычка. На войне она спасала, здесь — выдавала. — А я-то думаю, чем тут повеяло, — протянул кто-то с ленивой насмешкой. — А это, оказывается, Разведкорпус. Леви не обернулся сразу. Поставил бокал на край стола и только потом повернулся. Ник Дорн шёл к нему с уверенностью человека, идущего не по дворцу, а по дому, который считает своим. Высокий, выправленный — не армейской выучкой, а привычкой занимать больше места, чем нужно. Тёмно-русые волосы уложены без единой лишней пряди, лицо правильное, удобное для столичных залов. И всё же в нём было что-то неприятно знакомое — не настолько, чтобы бросилось в глаза любому, но достаточно, чтобы тот, кто заметил, уже не смог развидеть. С ним было двое из военной полиции — это читалось по форме и по манере держаться так, будто весь зал им чем-то обязан. Они остановились на расстоянии светского разговора: достаточно близко, чтобы выглядело дружелюбно, достаточно далеко, чтобы никто не сказал, что рамки нарушены. Ник улыбнулся уголком рта. — Капитан Леви. Не ожидал увидеть вас в таких местах. Думал, вам ближе грязь и кровь. — А я думал, ты уже привык к постоянной вони вокруг себя, — ответил Леви. — Всё-таки полиция. Улыбка Ника на секунду стала шире, почти искренней — как у человека, которому нравится, когда в него попадают. — Осторожнее, капитан. Тут вокруг столько ушей. И все чувствительные. — Да, капитан, — хмыкнул светловолосый. — А то ещё решат, что вы кого-то оскорбляете. — И вы заплачете? — сухо спросил Леви. — Нет, — усмехнулся второй. — Мы просто запомним. Тут вообще многое запоминают. Раздражение поднялось сразу — не от угрозы, к угрозам Леви привык, а от её формы. От того, что здесь тебя пытаются задеть между бокалами и улыбками. — Разведкорпус, — растянул Ник, шагнув ближе, будто его подтолкнула толпа. — Как мило, что вы всё ещё считаете себя нужными. Я слышал, у вас потери. Частые. Дружки хихикнули — так смеются те, кто никогда не держал на руках умирающего товарища. — Потери бывают там, где есть риск, — сказал Леви. — А у вас риск один: пролить вино на мундир. Улыбка Ника сделалась тоньше. Леви уже собирался закончить — коротко и так, чтобы столичный воздух перестал быть гладким. Но Ник вдруг изменился. Не весь — только лицом. Будто кто-то на секунду сорвал с него столичную маску. Улыбка исчезла, взгляд ушёл поверх плеча Леви, в зал. Леви уловил это сразу — по тому, как дёрнулся подбородок и на миг застыл. И проследил, куда смотрит Ник. Эмили шла через зал к Эрвину. Не торопилась, не петляла между людьми, не пробиралась — просто шла так, будто пространство само отступало перед ней. И в этот момент Леви понял то, чего долго не хотел замечать. Не манеры, о которых обмолвился Шадис. Не духи, что однажды уловил Майк. Всё в ней — походка, разворот плеч, выбор дистанции — говорило о породе громче любой фамилии. Здесь она была своей. И смотрела на этих людей так, будто давно знает им цену. На ней было чёрное шёлковое платье. Не вызывающее — строгая тьма, подчёркивающая линию плеч и шеи. Шёлк ловил свет люстр и отдавал его мягким, почти водяным блеском. Руки были открыты. И на этих руках белели шрамы — тонкие, рваные, старые и новые, следы ремней, металла, падений, клинков, всего того, чего этот зал не должен был видеть. Она не прятала их. Не натягивала ткань выше, не держала локти «правильнее». Несла их так же, как осанку, — не как вызов, а как факт. Укол внутри был резким. Не жалость. Не гордость. Скорее уважение. В её мире шрамы были правдой. В этом — неловкостью. Эмили подошла к Эрвину, остановилась на нужной дистанции и сказала что-то быстро, сжато. Леви не слышал слов — видел только ритм: короткая фраза, пауза, ещё одна. Как доклад. Как предупреждение. Эрвин слушал её так же, как слушал Хандже в карете: без выражения, но с полным вниманием, и едва заметно кивнул. А Ник всё это время смотрел на неё так, будто воздух в зале стал гуще. — ...что, Ник? Ты чего? — донёсся до Леви обрывок. Но Ник их уже не слышал. Потом моргнул — один раз, — и лицо вернулось на место. Улыбка появилась снова, только теперь тоньше и опаснее. — Мне нужно отойти, — сказал он неожиданно легко. — Появились дела. — Сейчас? Мы же... — Дела, — повторил он жёстче, и спорить расхотелось. — Не стойте как статуи. Выпейте. Поговорите с кем-нибудь. — Короткий колючий взгляд на Леви. — Было занимательно, капитан. Не скучайте. И, не дожидаясь ответа, пошёл прочь — слишком быстро для человека, который просто «вспомнил о делах». Леви проводил их глазами. Ник не просто узнал. Ник увидел цель. Он снова взял бокал. На этот раз осознанно. Сделал глоток, не чувствуя вкуса. *** Эмили коротко пересказала Эрвину главное — без подробностей, как после вылазки: факт, намерение, риск. Она пришла сюда не ради приёма. Эрвину нужно было, чтобы она столкнулась с отцом лицом к лицу, на людях, где Питер Дорн будет связан правилами не хуже её самой. Эрвин выслушал так, будто речь шла о погоде. Кивнул, задал пару рабочих вопросов. Никаких «ты уверена», никаких «как ты». Это даже облегчало. — Я учту, — сказал он. — Остальное оставь мне. Она кивнула и почти сразу растворилась в зале. Чем дольше Эмили стояла рядом, тем сильнее чувствовала не лица, а сам зал. В столице не смотрели просто так. Здесь определяли: кто чей, кто кому обязан, кто кому принадлежит. И эта оценка ложилась на кожу тяжелее ткани. Люстры, тяжёлый запах духов, смех с избытком контроля. Даже стены здесь были не защитой, а рамой — чтобы удобнее рассматривать. Отца она после их разговора ещё не видела, но не сомневалась: он появится. Питер Дорн не упускал моментов, которые можно обратить в преимущество. Особенно при зрителях. Хандже стояла в кругу гостей, что-то живо рассказывая. Поймала взгляд Эмили и ответила тем же — не подходя, будто сразу поняла, что сейчас той лучше дать раствориться. Капитана поблизости не было, и плечи у Эмили стали свободнее. Слышать его вопросы она не хотела. В последние недели рядом с ним всё чаще чувствовала себя так, будто стоит под следствием, — даже когда он молчал, даже когда просто смотрел. Она двинулась вдоль стены, выбирая путь, где меньше людей и меньше поводов остановиться. В коридоре была уборная — там можно выиграть минуту: вода, зеркало, замок. Она почти миновала колонну, когда чья-то рука сомкнулась на её запястье. Не вежливое касание — хватка, сразу заявляющая право. Эмили не дёрнулась. Не повернулась резко. Не показала боли и не показала, что готова ответить. Просто остановилась — так, будто остановиться решила сама. — Уже уходишь, сестрёнка? — слишком знакомый голос, слишком уверенный. — А я-то думал, ты не забудешь поговорить с любимым братом. Она выждала секунду — как перед тем, как выдернуть клинок: не рвёшься, пока не знаешь, куда бить, — и обернулась. Ник. За эти годы он стал выше, крепнее, увереннее в движениях. Самодовольство осталось прежним, только научилось носить форму. Военная полиция сидела на нём безупречно, ремни натянуты идеально — демонстрация: я здесь свой. Они были похожи. Не настолько, чтобы бросалось в глаза, но достаточно, чтобы ударить, если присмотреться: линия скул, разрез губ, одинаковая жёсткость подбородка. Эмили попробовала высвободить руку без рывка, чтобы со стороны это выглядело обычным движением. Ник сжал сильнее, и в его улыбке мелькнуло удовольствие. — Нам не о чем разговаривать, — сказала она и подняла на него взгляд. Голос не дрогнул. Она не позволила себе стать девочкой, которую поймали. — Отчего же, дорогая сестра, — он смаковал слова. — Столько лет не виделись. Я ждал более семейного приветствия. Тело уже знало, как это сломать: вывернуть сустав, поставить на колено одним движением. Но здесь любое движение было бы сценой. А сцены она ему не подарит. — Отпусти, — сказала тише. — Сейчас же. Он наклонился ближе, будто делился пустяком. — Пойдём поговорим. Не у всех на виду. И повёл её к террасе — грубо, но с расчётом: не волоком, не толчком, а ровно настолько, чтобы она всё время чувствовала его контроль. Пальцы держали запястье как ремень. Мимо скользили взгляды, обрывки смеха; кто-то задерживался на ней чуть дольше, пытаясь вспомнить, кто она. Ник шёл уверенно, как человек, ведущий знакомую. Холодный воздух ударил в лицо. Не тот холод, что она знала за стенами — живой, режущий, пахнущий снегом и сталью. Этот был городским: сырость камня, ветер между домами, тонкая стужа, что забирается под кожу исподтишка. Он не убивал. Он напоминал, что ты без защиты. Эмили успела сделать пару шагов, когда Ник дёрнул её за руку и отшвырнул в сторону — не так, чтобы она упала, всё ещё в рамках «без явных следов», но достаточно, чтобы плечо ударилось о камень парапета, а дыхание сбилось. Раздражение вспыхнуло сухо и чисто — не от боли, а от того, что её толкнули как вещь. Она выпрямилась сразу. Ник отступил на шаг, сунул руку в карман, прикрыл ладонью короткое движение у губ. Эмили заметила. Таблетка. Маленькая, светлая, исчезла мгновенно. Он проглотил её так привычно, что это почти не выглядело особенным. Но лицо изменилось быстро: столичное спокойствие поплыло, заострилось, стало злее. — Какого чёрта ты сюда явилась? — прошипел он. — Я надеялся, ты подохнешь в своём Разведкорпусе, — сказал он, и злость в голосе была такой, будто это её существование было личным оскорблением. — Где-нибудь там, за стенами. Тихо. Без шума. Чтобы о тебе вообще больше не вспоминали. Что-то внутри неё сорвалось с места — на одно короткое мгновение. Не от самих слов. От того, как буднично родной брат произнёс «чтобы о тебе не вспоминали» — будто речь шла о вещи, которую давно пора выбросить. На долю секунды Эмили снова стала той, кем была в отцовском доме: лишней, неудобной, существующей с чьего-то позволения. Старый рефлекс шевельнулся под рёбрами — сделаться меньше, тише, незаметнее. Она его не выпустила. Удержала лицо, удержала плечи. Но это стоило ей куда дороже, чем она хотела бы признать, и где-то на самом дне она это знала. — Ты знал, — сказала она. И в голосе, против воли, мелькнуло то, что она прятала: не вопрос — узнавание. Слишком уверенно он это произнёс. Не «думал». Не «слышал». Знал. Ник усмехнулся криво. — Думаешь, ты настолько умная, что можешь исчезнуть, и никто не сложит два плюс два? — Он коротко рассмеялся. — Я узнал не сразу. Сначала случайно. Переспал как-то с девчонкой из гарнизона. Имени не помню. Агнес или как там. Она потом начала болтать, что я ей кого-то напоминаю. Пальцы Эмили сжались сами собой. — И знаешь чем? — он прищурился. — Тем, как улыбаюсь. Одним углом рта, говорит, будто наполовину. Не разберёшь, смеюсь или нет. Какая-то гарнизонная девка решила, что у одной из Разведки точно такая же ухмылка. Он усмехнулся — и на секунду это была ровно та самая улыбка. — Я спросил, на какую. Она и выложила: есть, мол, одна, Эмили. Холодная. Сдержанная. В угол себя загнать не даёт. И тут у меня сложилось. — Он смотрел на неё с мерзким удовлетворением. — Навести справки несложно, когда у тебя правильная фамилия и нужные люди. — И вот ты стоишь здесь. Живая. Во дворце. В платье. Будто ничего не было. Будто не сбежала из дома, как крыса. Он махнул рукой, словно отгоняя сам факт её существования. И в этом жесте, под злостью, на миг проступило другое — то, что он сам, наверное, не назвал бы вслух. Он остался. Делал, что велели. Терпел. А она ушла. Сделала единственное, на что у него никогда не хватило духу, — просто взяла и ушла. И этого он ей простить не мог сильнее всего остального. — Я думал, тебя сожрёт первый же титан, — процедил он. — А ты, оказывается, даже какой-то там командир. Слово «командир» прозвучало как оскорбление. Эмили вдохнула медленно. Ярость поднялась в ней холодная и собранная, без дрожи, — и под ней уже не было той трещины, потому что злость её затянула. — В отличие от тебя, — сказала она почти тихо, — я всего добилась сама. Я прошла обучение. Я выжила. Я работала. А ты, — она скользнула взглядом по его форме, по идеально сидящей важности, — ты сидишь в полиции потому, что отцу было выгодно тебя туда протолкнуть. Ты не добился ничего. Ты просто родился в нужной семье. Лицо Ника исказилось. Злость, прятавшаяся за насмешками, сорвалась с цепи. Он шагнул к ней резко — слишком резко для человека, который минуту назад изображал светскую беседу. — Закрой рот, — прошипел он. И поднял руку. Эмили увидела движение заранее. Тело среагировало быстрее мысли: вес ушёл назад, плечо развернулось, кулак уже был готов — короткий, точный удар, чтобы он замолчал и чтобы самодовольство сошло с его лица сразу. Но рука Ника так и не опустилась. Чужая ладонь перехватила его запястье — жёстко, без всякого театра, будто это был не человек, а механизм. — Руки убрал. Сухо, без повышения. Но воздух от этого стал плотнее. Леви стоял у двери на террасу. Эмили не слышала, как он вошёл. Несколько шагов — и он уже был там, отрезав лишнее пространство для новой ошибки. Лицо собранное до опасности. Не ярость — хуже: та степень злости, которая уже не нуждается в громкости. Он смотрел на Ника не как на сына Дорна и не как на полицейского. Как на грязь. — Ещё раз распустишь руки, — сказал он тише, — я их тебе сломаю. Это прозвучало не угрозой ради впечатления. Обещанием, уже принятым внутри. Ник застыл на секунду. Лицо дёрнулось, будто он не решил, что правильнее: усмехнуться или ударить. И в этой секунде Эмили заметила: к такому он не привык. Не привык к тем, кто не играет. — Это что, теперь так принято в Разведкорпусе? — процедил он. — Лезть в чужие разговоры? — В чужие — нет, — сказал Леви. — В грязные — да. — Вот как. — Ник перевёл взгляд на Эмили. — Смотрю, у тебя появились защитники. Она открыла было рот — сказать, что он ошибается, что дело не в этом, что она не нуждается, — но Ник уже отступил, зло выдернув руку, едва Леви её отпустил. — Поговорим потом. В этой фразе было не обещание разговора. Обещание давления. — Иди, — сказал Леви негромко. И Ник почему-то послушался. Развернулся слишком резко для человека, которому всё равно, открыл дверь сам и ушёл обратно в тепло зала. Тишина на террасе стала плотнее. Эмили повернулась к Леви. Ярость, которой только что было так много, нашла новую точку. — Зачем ты вмешался? — спросила тихо. — Я могла сама. Он посмотрел на неё быстро, цепко — оценивая расстояние, риск, её состояние. Первым глаза отвёл он. — Я защищал не тебя, — ответил он, и привычная грубость натянулась в голосе, как ремень. — Я защищал этого придурка. Искалечила бы его — был бы скандал. А угадай, кому в столице нужен скандал. Пальцы Эмили сжались. Она ненавидела, что он прав. И ещё больше — что он сказал это так буднично. — Он уже ушёл, — отрезала она. — Можешь идти. Она отвернулась и сделала несколько шагов к парапету. Камень был холодным и влажным. Город внизу жил своей жизнью, но отсюда казался плоским, как декорация. Она стояла к Леви спиной — и это было странно: позволить себе отвернуться рядом с человеком, который вполне мог ударить не хуже Ника. Но не ударит. Позади послышались шаги. Не быстрые. — Эй. Она не обернулась. Повисла пауза — короткая, но заметная, будто он колебался секунду-две. На него это было не похоже, и оттого бросалось в глаза. Потом в воздухе коротко свистнуло, и что-то тяжёлое и тёплое легло ей в руки. Пиджак. Чёрный, ещё хранящий тепло, пахнущий металлом, мылом и чем-то резким, почти оружейным. — Надень, — сказал Леви, и в голосе снова была резкость, которой он будто нарочно прикрывался. И, не дожидаясь ответа, развернулся. Эмили поймала пиджак, сжала ткань пальцами — не из благодарности, от неожиданности. Не сказала ни слова. Слушала, как его шаги исчезают за дверью. Потом накинула пиджак на плечи. И посмотрела в темноту города, уже понимая: «потом» Ника — не пустая угроза. Это обещание, которое он обязательно попробует выполнить.