Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Эрвин вызвал её через два дня — по делу. Дело было настоящим: после боёв у стены пересматривали нагрузку по людям и маршрутам, и её отряду спускали новые задачи. Эмили слушала, отвечала, делала пометки. Всё можно было закрыть за десять минут. Он и закрыл — точно, без лишнего. Сложил бумаги. Тогда она спросила. Носить это дальше оказалось тяжелее, чем услышать. — Это вы убрали моего отца. Не вопрос. Она построила фразу так, чтобы он не смог ответить «о чём ты». Эрвин не сделал вид, что не понял. Не удивился. — Да. Одно слово, без обрамления. Эмили готовилась вырывать признание по куску — а он отдал его сразу, от этой лёгкости она почти растерялась. — На потерях, — сказала она. — После боя у стены. — Крупные потери корпуса — всегда повод прижать его. Твой отец умел обращать такое в свою пользу. После боя он получил бы очередной повод: вот цена вашим вылазкам. — Эрвин выдержал её взгляд. — Я не использовал эти смерти. Я не дал использовать их ему. Придраться было не к чему. Разница между «использовал» и «опередил» была реальной — и хуже всего, что он не соврал. Эмили молчала. А потом сделала то, ради чего, как оказалось, и пришла. Она вынула из внутреннего кармана свёрток — маленький, истёртый по сгибам. Развернула. Положила на стол перед Эрвином то, что собирала по крупицам, прятала и не отдавала наверх: остаток таблетки, синюю крошку, тонкий лист с пометками. — Это больше не нужно, — сказала она. — Ни мне, ни кому-либо. Признание было не в словах — в жесте. Всё то время, что люди Ника ходили по штабу, у неё в кармане лежала вещественная улика против её семьи. И она держала её при себе. В том числе от него. Эмили ждала чего угодно — вопроса, как давно, выговора за сокрытие. Эрвин посмотрел на крошку чуть дольше, чем смотрят на незнакомое. — Где ты это взяла. Не выговор — он уже знал ответ наполовину и хотел вторую. — От Ника. По нему было видно, что он на чём-то сидит. Я шла за этим: что принимает, кто достаёт, откуда. — Что-то в лице Эрвина заставляло её замедлиться. — Дошла до того, что это идёт не со стороны. Канал внутри. Дальше не хватало доступа. Эрвин помолчал — и она увидела, как у него сходятся в одну две разные вещи. — Я шёл с другого конца. От складов. Конфискат списывают раньше, чем он доходит до улик; подписи чужие, печать одна. — Он опустил взгляд на крошку. — А кому это идёт, я знал ещё до того, как ты собрала свой свёрток. Дошло медленно, тяжело. Она думала, что несёт ему недостающее звено. А он держал всю цепь уже тогда, когда она ещё только подбирала крошку с подоконника. И канал, и Ника — он знал и без неё. Но это осело не сразу. Сначала поднялось другое — то, что было проще: — Вы могли сказать, что копаете. Я бы отдала раньше. — И сделала бы это своим, — ответил Эрвин. Без нажима, как объясняют очевидное. — А мне нужно было, чтобы оно осталось не твоим. — Вы решили за меня. — Да. И только теперь, под это короткое «да», догнало остальное: её свёрток был не половиной, которой ему не хватало. Он был лишним. Она берегла его как единственный рычаг — а отдавала битую карту, ненужную в партии, которую сыграли без неё. Ни «прости», ни попытки смягчить. Он не оправдывался — просто не считал, что должен. И не упрекнул её в ответ. Ни слова о том, что командир, прячущий улику, — это проступок, за который с другого стороны спросили бы. Отчитал бы — она осталась бы виноватой, но отдельной от него. Вместо этого он молча поставил её рядом с собой: двое, которые таят, считают и решают за других, как вернее. Это оказалось тяжелее любого выговора. Эрвин накрыл крошку листом и придвинул свёрток к себе — спокойно, как убирают то, что уже отработало. — Спасибо. Хотя мне это уже ни к чему — дело закрыто. Но пусть лежит здесь, а не у тебя. — Понятно, — сказала Эмили. Эрвин посмотрел на неё ещё секунду. — Ты хороший командир, Блэк. — Не утешение; он не утешал. Трезвая оценка, как всё остальное. — То, что я держал тебя в стороне, к этому не относится. — Я знаю. И это было правдой — оттого и тяжело: он не лгал ни тогда, ни сейчас. Он кивнул. Разговор окончен. Ни ссоры, ни примирения — только то, что осталось: уважение, которое никуда не делось, и под ним тонкая, чёткая трещина, которую уже не свести. Она будет служить под его началом. Выполнять приказы. Доверять ему в бою свою жизнь и чужие. Просто запомнит, что и для Эрвина Смита она тоже фигура в системе. Эмили вышла. Коридор был пуст и сер. Она шла без обиды и облегчения — с опустошением, которое остаётся, когда получаешь честный ответ и понимаешь, что лучше было не спрашивать.