Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Эмили не любила оставлять дела на потом — это въелось в неё раньше формы. Поэтому и сейчас, за несколько дней до того, как перевод станет официальным, она с утра закрывала последнее: подписала ведомость на починку, свела журнал выдачи снаряжения, отметила, что передать, а что списать до её ухода. Работы было на полдня. Руки делали её сами. Приоткрытая рама за спиной разбухла от недавних дождей и поддавалась с трудом; утром пришлось выбивать её плечом. Теперь в узкую щель тянуло сыростью, и чернила на свежих подписях сохли раздражающе медленно. Дверь открылась без стука. Тео вошёл с пакетом под мышкой и остановился у стола. — Шадис прислал, — сказал он. Плотный пакет лёг на стол. Бечёвка врезалась в серую казённую бумагу и оставила глубокий след. — По запросу командования. Велели передать тебе. Не через канцелярию. Эмили потянула узел. Бечёвка не поддалась сразу, впилась в палец; пришлось подцепить её ногтем. Внутри лежала папка и записка в две строки. Почерк Шадиса ни с чем не спутаешь: угловатый, вдавленный, каждая буква как команда. — Выпускные характеристики сто четвёртого, — Тео опёрся ладонью о край стола, но в папку не полез. — Весь курс? — Весь. — До нас всё равно дойдут единицы. Эмили сняла верхний лист. Бумага была плотной, но под пальцами чувствовались рубцы от пера: там, где Шадис раздражался, чернила продавливали строку глубже. — Поэтому и смотрим заранее, — сказала она. — Не чтобы выбрать за них. Чтобы, если кто-то всё-таки придёт, не тратить первые дни на то, что Шадис уже увидел. Тео прошёл к соседнему столу, взял оставленную кем-то кружку, заглянул внутрь и сразу поставил обратно. — Разбор на завтра готовить? — Подготовь. — Ты будешь вести? Эмили выровняла стопку листов, постучав торцом о столешницу. Один угол всё равно выбился. Она прижала его большим пальцем. — Я оставлю пометки. Тео уловил в её голосе что-то лишнее. Вопросов задавать не стал. Он отодвинул кружку на прежнее место и больше не тронул ни одного предмета на столе. — Мы с Крисом к Хандже, — сказал он у двери. — Новый зацеп для УПМ отправляют на проверку. Перед тем как вводить, нужно протестировать его на нагрузке. Пойдёшь? — Передай, что нет. Он замялся на пороге. — Она будет бурчать. Скажет, что без тебя мы опять что-нибудь не так запишем. — Значит, постарайтесь сделать всё правильно. Тео коротко усмехнулся, но не стал шутить. Ручка двери щёлкнула тише обычного. За окном начинало смеркаться; разбирать тяжёлый почерк Шадиса на гаснущем свету становилось трудно. Эмили придвинула лампу ближе и раскрыла папку. Курс был большой, и Шадис прогнал его весь — строкой на каждого: рост, выносливость, рукопашная, УПМ, поведение в строю. Подробностей он не любил, и это было кстати: он писал то, что увидел на плацу, без оглядки на то, кому потом читать. Эмили не шла подряд. Отмечала только те строки, где почерк Шадиса становился тяжелее: раздражение, редкая похвала, предупреждение. На первой такой строке карандаш остановился. Аккерман, Микаса. Против каждой графы — верхний балл. Не высокий. Верхний. Шадис, скупой на чернила, приписал сбоку одно слово: «исключение». Эмили задержала карандаш над полем и написала: «Не отдельно. В связке». Браун, Райнер. Ровный по всем графам, без провалов, с припиской, что курс тянется за ним сам. «Держит группу», — написала она. Потом добавила: «не перегружать связкой». Йегер, Эрен. Баллы неровные. Техника — не лучшая. Выдержка — упрямая до глупости. В графе поведения Шадис оставил короткое: «после провала лезет снова, не успев понять, зачем». Эмили перечитала строку дважды и написала: «Упрямство сильнее техники. Давить — упрётся. Вести через задачу». Браус, Саша. Тут карандаш задержался. Графа за графой — сильные показатели: чутьё, реакция, меткость в учебных задачах. А поперёк поведения Шадис вдавил: «НЕДИСЦИПЛИНИРОВАННАЯ». Эмили перевернула лист и провела пальцем по выпуклой полосе на обороте. Она написала ровно: «Инстинкты сильнее устава. Наказание без немедленной задачи бесполезно. Держать в деле». Остальных она просмотрела быстрее. Не потому, что они были неважны, а потому, что их судьбу решит не строка Шадиса, а первый настоящий приказ. Дальше она не пошла. Закрыла папку. Списки решила отдать Леви позже. А прежде надо было отнести Эрвину рапорт. Эмили погасила лампу. Фитиль коротко задымил. За окном уже синел вечер — день догорел, пока она читала. В этом последнем свете бумаги выглядели не официальными документами, а просто листами, которые можно потерять, залить водой, сжечь. Людей — нет. Эмили убрала рапорт во внутренний карман. *** Кабинет Эрвина был в другом крыле, через двор. Вечер уже лёг на плиты, и в окнах штаба кое-где загорались первые лампы. После дождя земля между плитами размякла. Там, где днём проходили лошади, остались тёмные следы, наполненные мутной водой. Эмили обошла их почти автоматически, но один раз всё же ступила в край колеи. Грязь оставила на сапоге бурый след. В другой день она вытерла бы его сразу. Сейчас пошла дальше. Под дверью кабинета горел свет. Эрвин не спал. На столе перед ним лежали развёрнутые донесения, несколько запросов с печатями и тонкая папка с пометками на полях. Один лист он прижал ладонью, чтобы тот не съехал под тяжестью соседней стопки. Эмили остановилась перед столом. — Я принесла рапорт о переводе в Военную полицию, — сказала она, как только он поднял голову. — Прежде чем вы отклоните его или дадите ему ход, хочу, чтобы вы понимали, что я могу предложить. Эрвин не взял бумагу сразу. Он закончил строку, поставил точку, закрыл чернильницу и убрал перо в сторону. — Из-за вашего отца? Он спрашивал не о чувствах — о причине. Но причина всё равно оказалась личной. — Из-за того, что я слишком поздно узнала, какую роль мне отвели, — ответила Эмили. — Но рапорт не об этом. — Тогда о чём? Эрвин отодвинул бумаги в сторону, освободив место на столе, но рапорт не взял. — О месте, где появляются приказы до того, как доходят до нас. — Вы предлагаете мне канал в Военной полиции. — Я предлагаю вам сведения, к которым у Корпуса обычно нет доступа. Проверки, закрытые распоряжения, перемещения военной полиции, подготовку к арестам. Всё, что может ударить по Разведке раньше, чем это станет очередным обыском. — И цену? — Я сама решаю, что передаю. Не называю источники. Не отдаю личные дела без прямой угрозы. И если моё прошлое снова окажется частью вашей операции, я узнаю об этом не после всех. В каждом слове Эмили слышала отцовские интонации: условия, выгода, границы допустимого. От этого воротило, но другого языка для такого разговора у неё не было. Эрвин выслушал до конца и какое-то время молчал, глядя не на неё, а на бумагу под ладонью, — так, будто примерял её слова к чему-то, чего она не видела. — Найл не возьмёт человека из Разведкорпуса просто потому, что вы полезны. — Возьмёт, если решит, что так держит меня ближе. На столе у Эрвина лежал нож для писем. Узкое лезвие вошло в край запечатанного конверта и остановилось. — Принять несложно, — сказал он. — Труднее поверить в вашу границу. Решение принято вскоре после смещения вашего отца, и обиду легко спутать с расчётом. — Обида там есть. — Это должно меня успокоить? — Нет. Просто я не собираюсь делать вид, что её нет. Но она не мешает мне видеть, где от меня будет больше пользы. — А если начнёт мешать? — Тогда вы заметите. Вы редко пропускаете полезные слабости. Эрвин разрезал конверт до конца. — Источник, который сам решает, что от меня скрыть, может стоить дороже полного молчания, — сказал он. — Молчание хотя бы честно. Он достал вложенный лист, но не стал читать. Оставил его рядом с рапортом. — Тогда не принимайте. — Вы знаете, что приму. — Да. Согласие вышло слишком ровным с обеих сторон. Эмили не понравилось, как легко они поняли друг друга. Эрвин откинулся в кресле. — Условия и у меня. Я перепроверяю. Если ваше молчание о чём-то будет стоить жизней, ваши границы его не оправдают. Если вас раскроют, публично я вас не вытащу: связь с Корпусом утопит обоих. — Я знаю, как это делается. Я выросла среди людей, которые так живут. Эрвин открыл рапорт, пробежал глазами строки и положил его поверх других бумаг. — Тогда знаете и то, что Найл Док с первого дня будет считать вас моим человеком. Подбросит сведение, которого нет, и посмотрит, дойдёт ли оно до меня. — Пусть считает. Это способ узнать, кто первым начнёт двигаться. Эрвин наклонил голову — то ли согласие, то ли оценка риска, которую он привык не озвучивать. — Я не стану препятствовать вашему переводу. — Этого достаточно. Он вернулся к донесениям. Разговор был окончен. *** Леви она нашла в оружейной. Длинная низкая комната держала вечернюю сырость хуже остальных: металл холодел быстро, кожа ремней темнела по сгибам. На крюке у входа горел фонарь и выхватывал из темноты дальний угол. Там, на скамье, сидел Леви; перед ним на разложенной ветоши лежал снятый с креплений механизм УПМ. Леви правил зацеп, и по комнате шёл ровный скрежет камня о сталь — звук, под который тут засыпали и просыпались. На её шаги он не обернулся. — Смит видел? — спросил Леви, не отрываясь от работы. — Нет. — Почему? — Потому что это не для него. Эмили положила папку на свободное место скамьи. Леви сделал ещё два движения камнем. Потом отложил его, вытер пальцы о ветошь и взял списки. Пролистал — быстро, как листают то, что прочтут позже и внимательнее. Задержался на одной строке, на вдавленном слове, и коротко выдохнул через нос. — Узнаю руку. Больше он ничего не сказал. Папка легла обратно на скамью, корешком вровень с краем. Леви поправил её на полпальца — не глядя. Эмили села рядом. Не вплотную — но ближе, чем села бы неделю назад. Леви вернулся к зацепу. Металл протяжно скрипнул по камню, заполняя тишину между ними. — Хватит меня разглядывать, — бросил он, не поднимая головы. — Сбиваешь. — Ты правишь зацеп быстрее, чем я успеваю понять, что именно в нём не так. — Тем более. Она не отвернулась. На полу у её сапога темнело пятно грязи, принесённое с улицы. В другой день Леви уже бросил бы короткое ядовитое замечание. Сейчас промолчал. От этого пятно стало заметнее. — Ты была у Смита. — Была. Камень снова пошёл по стали, ровно, без нажима. — Не становись его почтовым голубем. — Я объяснила ему, что не стану. — Эрвину не нужно твоё согласие. Ему нужно, чтобы сведения шли туда, куда ему надо. — Я знаю. Звук оборвался. Леви остановился и наконец посмотрел на неё. — Нет. Пока думаешь, что знаешь. Эмили убрала руки с коленей, опустив ладони на скамью по обе стороны от себя. Необработанное дерево царапнуло кожу. — Там тебя знают в лицо, — сказал Леви. — Знают под фамилией Блэк. — Для Найла этого хватит. Человек Смита — уже причина смотреть дважды. — Пусть смотрит. Леви отложил зацеп и повернулся к ней — впервые за весь разговор всем корпусом, не вполоборота. — Он не будет просто смотреть. Он опустил взгляд к её рукаву. На манжете засохла тонкая чернильная полоса — след от списка, от рапорта, от всего, что сегодня проходило через руки и не отмывалось сразу. — Что? — спросила Эмили и потянулась к карману за платком. — Дай, — сказал Леви. — Я сама. Он не стал спорить или настаивать. Просто оставил ладонь раскрытой — ожидая не платок, а её руку. Эмили достала скомканную ткань и послушно вложила запястье в его пальцы. Кисть дрогнула. Леви это почувствовал. Ничего не сказал. Он забрал платок из её пальцев и стал вытирать чернила — короткими, точными движениями. — В бумагах гибнут тише, — сказал он. — Но гибнут. Пятно поддавалось плохо. Едкая краска впиталась в грубые волокна намертво. — Не дай им сделать из тебя строчку. Эмили следила за его руками. За костяшками. За тем, как он удерживал её запястье крепко, но не больно. — Это чернила, Леви. — Сейчас да. Он отпустил её позже, чем требовало пятно. Потом положил платок на скамью рядом со списками. Эмили поднялась. У самой двери она замерла, так и не обернувшись. За спиной снова раздался скрежет камня о сталь. С заминкой, на полтакта позже, чем должен был. На скамье остались списки Шадиса, её пометки и платок с тёмной полосой чернил. Коридор был пуст. Эмили остановилась там, где её никто не мог увидеть, и закрыла глаза. Горло сжало так резко, что она почти согнулась, но удержалась: ладонь легла на стену, пальцы скользнули по холодному камню. Она переждала. Когда воздух снова пошёл в грудь, Эмили выпрямилась. Провела тыльной стороной ладони по глазам — сухим, потому что иначе она не позволила, — и опустила руку. Дальше шаг был ровным.