Внутри тебя было так тепло

Этот вечер начался как один из тех самых мирных, скучных. Они сидели внутри маяка стоявшего среди надгробий, за которые отвечал альв, по своей должности светоносца. Внутри пахло пылью, где-то на верхнем этаже скрипела несмазанная дверь — монотонно, убаюкивающе. Флинс сидел у стены, прислонившись спиной к холодному камню, и был непривычно тихим. Это настораживало. Обычно он не умолкал — язвил, подкалывал, требовал, дразнил. Его голос был острым и ровным, как лезвие копья за спиной, и таким же неизбежным. Но сегодня он молчал. Просто сидел, смотрел на луну, пробивающуюся сквозь окна для обзора, и его лицо было спокойным, будто отсутствующим. Рери чувствовал себя странно. Он стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Флинса исподлобья. Обычно их встречи были полны напряжения — борьбы, боли, желания, которое никто не называл своими именами. А сегодня Флинс был каким-то... мягким, расслабленным. Почему-то это пугало сильнее, чем если бы он вошел с рывком копья. — Иди сюда, — позвал Флинс, не поворачивая головы. Похлопал ладонью по полу рядом с собой, будто звал не великого грешника, а дворовую кошку. — Хватит там стоять. У меня шея затекла на тебя смотреть. Рери помедлил. Но медленно оттолкнулся от стены, подошел и опустился на пол рядом. Не слишком близко — сохраняя расстояние, которое можно было бы при желании превратить в удар или побег. Бинты на его груди чуть натянулись, когда он сел, прислонившись плечом к той же стене, но не касаясь Флинса. Флинс потянулся к нему сам. Его пальцы — бледные, длинные — скользнули по бинтам на груди Рери. Не грубо, и даже не требовательно. Он просто водил по ним кончиками пальцев, оглаживая знакомые очертания шрамов под тканью. Медленно, задумчиво. — Ты сегодня какой-то странный, — заметил Рери, отводя взгляд. В его голосе сквозило напряжение. Он не привык к такому — к тишине, к спокойствию, к прикосновениям, от которых не хотелось огрызаться. — Странный? — Флинс улыбнулся. И в этой улыбке не было привычной язвы, остроты, желания укусить побольнее. Она была... мягкой, ласковой, нежной. — Может, я просто устал от наших препирательств. Можно мне сегодня просто быть с тобой? Рери молчал. Это было опасно. Он знал это. Флинс не умел быть мягким без причины. Но тело уже расслаблялось, предательски тянулось к этому редкому теплу. Флинс придвинулся ближе. Обвил руками шею Рери, обнимая. Он прижался к грешнику всем телом — грудью к груди, животом к животу, бедрами к бедрам. Его дыхание было теплым на бинтах. — Теплым, но не обжигающим, ровным, спокойным. Пальцы, лежащие на затылке Рери, гладили, перебирали седые пряди, запутавшиеся в бинтах. Рери расслабился, и он ненавидел себя за это. Ненавидел, как легко его тело отзывалось на чужое тепло, как быстро мышцы теряли жесткость, как пульс начинал биться в ритме сердцебиения ратника, но он не мог ничего с собой поделать. Он никогда не умел сопротивляться, когда Флинс был таким спокойным, человечным, уязвимым. — Вот так, — прошептал Флинс, чувствуя, как напряжение уходит из плеч Рери. — Вот так. Просто будь со мной. Не надо ничего решать, не надо защищаться. Он начал целовать его через бинты. Сначала в щеку — долгий, медленный поцелуй, от которого ткань стала влажной. Потом в уголок губ — там, где бинты заканчивались, и была видна тонкая полоска бледной кожи. Потом в шею — туда, где бился пульс. Рери вздрогнул. Пульс под тонкой кожей ускорился, и Флинс наверняка это почувствовал. — Ты такой чувствительный, — прошептал Флинс, проводя губами по шее. — Даже сквозь бинты я чувствую, как ты дрожишь. — Я не дрожу, — глухо ответил Рери. — Дрожишь, — Флинс усмехнулся, но мягко, без издевки. — Но это не страшно. Я люблю, когда ты дрожишь. Потому что тогда я знаю, что ты живой, мой Рери. Его руки скользнули ниже, к одежде грешника. Он расстегивал, стягивал, оголяя кожу с медленной, заботливой нежностью, с какой раздевают любимого перед долгой ночью. Плащ упал на пол. Бинты на торсе остались, но Флинс не стал их снимать — он просто гладил сквозь них, водя ладонями по груди, по животу, по бокам. — Ложись, — прошептал он, мягко толкая Рери на груду старых одеял, брошенных в углу. — Дай мне позаботиться о тебе, — с этими словами ратник толкает грешника на них. Он смотрел на него сверху вниз — огромный, бледный, нереальный в лунном свете, со сбившимися бинтами на лице и розовым глазом, который сейчас был не твердым, а смотрел в недопонимании. Он не привык к такому. Не привык, что к нему относятся как к драгоценности. Это было странно. Флинс навис над ним. Его синие волосы упали вперед, касаясь груди Рери, щекоча кожу. Он наклонился и поцеловал шрам на плече — длинный, рваный, который Рери получил ещё в Каэнри'ах, до того как стал грешником. — Откуда это? — спросил Флинс, проводя губами по рубцу. — На тренировке, — коротко ответил Рери. — Давно. — Болело? — Все болело тогда. Флинс кивнул, не поднимая головы. Он целовал каждый шрам — не пропуская ни одного. Впадины на ребрах, длинные полосы на животе, глубокие вмятины на боках. Его язык выписывал замысловатые узоры на бледной коже, влажный, горячий, успокаивающий. Рери закрыл глаза. Он чувствовал себя странно. Спокойно, впервые за долгое время — безопасно. Безопасно. Это слово было таким чужим для него, что он почти забыл, как оно звучит. Но сейчас, с языком Флинса на своих шрамах, с его теплом на своей коже, он позволил себе поверить. Это было глупо, это было опасно. Но он позволил себе этот момент слабости. Флинс целовал его живот — впалый, напряженный, покрытый тонкой сеткой старых рубцов. Потом спустился ниже, к бедрам, проводя губами по косточкам таза, по внутренней стороне бедер, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Рери выдохнул — длинно, прерывисто. — Ты такой красивый, — прошептал Флинс, поднимаясь обратно. Его пальцы скользнули по животу Рери, лаская, успокаивая. — Такой сильный, такой мой. — Я не твой, — ответил Рери, но его голос дрогнул. — Мой, — мягко сказал Флинс. — Просто ты ещё не готов это признать. Ничего, я подожду. Он накрыл губы Рери поцелуем, просунув язык через бинты — влажно, тепло. Его язык прочертил линию, и Рери почувствовал соленый привкус. Что это вообще было? Пот, слизанный с его тела? Он не знал. Флинс отстранился. Улыбнулся — мягко, нежно. Его глаза в лунном свете казались золотыми. — Ты устал, — сказал он. — Я вижу. Ты всегда устаешь, когда долго сопротивляешься. — Я не сопротивляюсь, — прошептал Рери. — Сопротивляешься, — Флинс провел пальцами по его груди, по бинтам. — Всю жизнь. Мне, себе, всему миру. Но сейчас... сейчас можешь отдохнуть. Я здесь, я никуда не собираюсь уходить. Рери выдохнул, расслабился. Мышцы, которые были напряжены так долго, что он забыл, каково это — быть мягким, наконец отпустили. Тело стало тяжелым, податливым, невесомым. Флинс смотрел на него сверху вниз. Его руки лежали на животе Рери, пальцы рисовали круги на бледной коже. Круги становились все меньше, все медленнее, замирая на точке чуть ниже пупка. — Знаешь, — тихо сказал Флинс, наклоняясь к уху Рери. — Я так долго ждал этого момента. Так долго думал о том, что у тебя внутри. Голос его был ласковым, сонным. Рери не понял — он не успел, потому что в следующую секунду Флинс резко отстранился. Тепло исчезло. Пальцы, только что такие нежные, сжались в кулак. А в другой руке, сотканное из лунного света, возникло копье, острое, как сама ненависть. — Что...- Копье глубоко, до самого древка вошло в живот грешника чуть ниже пупка, быстрым, резким и профессиональным движением, рассекая кожу, мышцы, внутренности. Рери вскрикнул — от шока, от боли, от предательства, которое было острее любого лезвия. Крик был диким, нечеловеческим — в нем смешались боль, шок, предательство — и что-то еще, быть может, удивление? Рери до последней секунды не верил, что Флинс способен на это. Не после такого. Альв смотрел на него сверху вниз, нависая над распростертым телом, и в его желтых глазах не было ни капли сомнения. Только чистый, незамутненный восторг. Флинс смотрел на него сверху вниз, и в его желтых глазах не было ни капли сомнения. — Я так и знал, — прошептал он, проворачивая копье. — Ты внутри такой же красивый, как снаружи. Крик Рери эхом разнесся по башне, отражаясь от каменных стен, смешиваясь с треском догорающего очага. Его тело выгнулось дугой, руки вцепились в древко копья, но Флинс не дал ему выдернуть оружие — он навалился сверху, прижимая грешника к полу всем своим весом. — Не дергайся, — прошептал Флинс, и в его голосе не было жестокости — только странное, гипнотическое спокойствие. — Иначе будет только хуже. А я хочу, чтобы ты все чувствовал. Рери смотрел на него снизу вверх, в его розовых глазах плескалась смесь боли, ярости и непонимания. Только что они были в объятиях друг друга — Флинс целовал его, ласкал, говорил мягкие слова. А теперь… Флинс медленно, с наслаждением, повернул копье в ране. Рери зарычал — низко, гортанно, его пальцы в перчатках с хрустом впились в каменный пол, оставляя глубокие царапины. — Тихо, тихо, — Флинс наклонился ниже, его губы почти касались уха Рери. — Ты же бессмертный. Что для тебя немного боли? Ты ведь пять веков собирал себя по кускам после того, как тебя разорвало на части. А сейчас — просто маленький порез. — Порез? — прохрипел Рери, чувствуя, как кровь теплой волной растекается по животу, пропитывая одеяла. — Ты… ты вонзил в мой живот копье… — И сделаю это снова, — Флинс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Рери застыла кровь — хищной, голодной, полной обещания. Он начал медленно вытаскивать копье. Рери выдохнул с облегчением, думая то что это конец, но Флинс остановился, когда острие было еще внутри, и дернул вверх, делая разрез. Крик грешника громко вырвался, отражая боль. Кожа на животе разошлась, открывая то, что скрывалось под ней. Флинс отбросил копье в сторону и опустился на колени рядом, его глаза горели тем же светом, что и в самые жестокие моменты их встреч. — Давай посмотрим, — прошептал он, протягивая руки к разрезу. — Давай посмотрим, что скрывает великий грешник внутри. Рери попытался отползти, но Флинс навалился на него, прижимая к полу. Его пальцы — бледные, длинные, такие нежные еще минуту назад — скользнули в разрез на животе. — Флинс… — голос Рери был хриплым, даже сказать умоляющим. — Прошу, не делай… —Сделаю, — Флинс смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было ни капли жалости. — Ты думал, я забыл? Думал, мгновение нежности что-то изменят? Нет, Рери, я все тот же. И я всегда хотел одного — видеть тебя открытым... Моим. Его пальцы скользнули глубже, нащупывая что-то внутри. Рери застонал — от боли, от унижения, от того, как легко Флинс проникает в него, но не туда, куда привык, а глубже, в самое нутро. — А вот и они, — выдохнул Флинс, и на его лице появилось выражение почти благоговейного восторга. — Твои органы! Я всегда хотел их увидеть. Он медленно, осторожно, как самую дорогую драгоценность, начал вытягивать наружу скользкие, влажные петли кишок. Они блестели в свете очага, розовые, живые, пульсирующие в такт пульса грешника. Рери не мог кричать. У него не было сил. Он просто лежал, глядя в потолок невидящим глазом, и чувствовал, как Флинс вытаскивает из него внутренности, как холодный воздух касается того, что никогда не должно было видеть свет. — Красота, — прошептал Флинс, раскладывая петли кишок на животе Рери, рассматривая их, перебирая пальцами. — Такой сложный узор. Ты даже внутри красивый, как произведение искусства. Он наклонился и провел языком по влажной, скользкой петле, пробуя на вкус кровь и плоть Рери. Рери дернулся, но слабо — силы покидали его, даже несмотря на бессмертие, даже несмотря на проклятие. — Соленый, — прокомментировал Флинс, облизывая губы. — Вкус металла, но такой живой. Такой живой, Рери. Ты даже не представляешь, как я хотел тебя таким, полностью принадлежащим мне. Он продолжал играть с внутренностями Рери, перебирая их, раскладывая в разные стороны, изучая каждую деталь. Его лицо было спокойным, почти медитативным, но глаза горели. — Знаешь, что самое забавное? — спросил он, наклонившись к уху Рери. — Ты ведь все еще жив. Ты все еще чувствуешь каждое мое прикосновение, каждое движение. Ты не умрешь, как бы сильно ни хотел этого. Ты будешь лежать здесь и чувствовать, как я играю с твоими внутренностями, пока они не заживут. А потом я сделаю это снова. Рери закрыл глаз. Он чувствовал каждое движение пальцев Флинса, каждый вздох, каждую каплю крови, стекающую по бокам. — Ты бессердечная мразь... — прошептал он. — Нет, — Флинс улыбнулся и поцеловал его в лоб, в липкие от пота бинты. — Я просто тот, кто любит тебя, хоть и по-своему. И насчет того, кто из нас бессердечный, я бы поспорил. Флинс сидел на коленях рядом с распростертым телом Рери, его руки были по локоть в крови, пальцы перебирали органы с удушающей методичностью. Свет от очага танцевал на его бледном лице, высвечивая желтые глаза, которые горели холодным, голодным огнем. — Ты когда-нибудь видел свои внутренности? — спросил он, не глядя на лицо Рери. — Сомневаюсь. Даже бессмертные редко заглядывают внутрь себя. А я видел. Рери не ответил. Он смотрел в потолок, его дыхание было быстрым и прерывистым, тело то и дело содрогало мелкой дрожью. Каждый раз, когда пальцы Флинса касались особенно чувствительного места, мышцы живота непроизвольно сокращались, и новый поток крови вытекал из раны. — Не закрывайся от меня, — мягко сказал Флинс, проводя пальцем по одному из внутренних органов. — Я хочу, чтобы ты чувствовал. Хочу, чтобы твое тело говорило со мной, даже когда ты молчишь. Рери стиснул зубы. Он чувствовал слишком много. Каждое прикосновение к тому, что никогда не должно было быть тронуто, отдавалось в позвоночнике волной тошноты и боли. Но хуже боли было другое — странное, пугающее ощущение близости. Флинс был внутри него не так, как обычно. Глубже, намного интимнее, как будто они стали одним целым, как будто границы между ними стерлись окончательно и бесповоротно. — Видишь этот узел? — Флинс осторожно приподнял одну из петель, показывая Рери. — Здесь, кажется, проходит что-то важное. Он сжал узел пальцами, и Рери дернулся всем телом, его рот открылся в беззвучном крике. В глазах потемнело, мир сузился до точки в центре груди. — О, — выдохнул Флинс, его голос был полон удовлетворения. — Вот оно. Я чувствую, как твоя сила пульсирует здесь... Как будто живое сердце — второе. Он наклонился ниже, приближая лицо к открытой ране, и Рери почувствовал его дыхание на своих внутренностях — теплое, влажное, живое. Это было настолько неправильно, настолько извращенно, что у него закружилась голова. — Что ты делаешь? — прохрипел он, находя наконец силы говорить. — Изучаю тебя, — просто ответил Флинс. — Знаешь, ты всегда был для меня загадкой. Твоя сила, твое проклятие, твое бессмертие. Я хочу понять, как это работает. Из чего ты сделан. — Ты мог просто спросить. — Спросить? — Флинс рассмеялся — тихо, без насмешки, но с ноткой искреннего веселья. — Ты бы ответил? Ты, который прячет лицо за бинтами, а сердце — в чужих руках? Нет, Рери. Ты не из тех, кто говорит. Ты из тех, кого нужно вскрывать. Он снова провел пальцами по внутренностям, на этот раз нежно, ласково. Рери застонал — не от боли, а от странного, противоречивого ощущения, которое вызывало это прикосновение. — Интересно, — задумчиво проговорил Флинс, — как отреагируешь, если... Он слегка потянул одну из петель, выводя ее наружу еще на несколько сантиметров. Рери зашипел, его рука дернулась, чтобы остановить Флинса, но он не успел — запястье перехватили, прижимая к полу. — Не мешай, — голос Флинса стал жестче. — Я не закончил. Он смотрел на то, как кишки скользят из живота Рери, как они пульсируют в его руках, живые, теплые, настоящие. Его дыхание участилось, в глазах разгорался знакомый огонь — тот самый, который Рери научился распознавать как предвестие чего-то темного и необратимого. —Ах... Как же я люблю тебя видеть таким открытым, полностью доступным мне... — прошептал Флинс. Он наклонился и поцеловал край раны, лизнул кровь, стекающую по боку. Рери вздрогнул, его мышцы напряглись, но Флинс не обратил на это внимания. Он был полностью поглощен тем, что открылось перед ним. — Твоя плоть пахнет бездной, — сказал он, проводя языком по влажной коже внутри раны. — И чем-то еще. Старым, темным. Тем, что было до того, как ты стал грешником. Рери закрыл глаз. Он не мог на это смотреть. Не мог видеть, как Флинс перебирает его внутренности, как он лижет его кровь, как он улыбается, глядя на результат своей работы. — Ты боишься, — констатировал Флинс, заметив, как дрожат ресницы Рери. — Боишься не боли. Ты боишься, что тебе это нравится. Что даже это, даже вскрытие, даже то, как я играю с твоими кишками, доставляет тебе удовольствие. — Нет, — прошептал Рери, но его голос дрогнул. — Нет? — Флинс улыбнулся и снова провел пальцами по внутренностям, на этот раз намеренно задевая чувствительные места. Рери застонал — громко, отчаянно, и в этом стоне было что-то, что заставило Флинса расширить глаза от удовольствия. — Слышишь? Твое тело говорит громче твоих слов. Он наклонился к уху Рери, его губы почти касались мокрых от пота бинтов. — Знаешь, что будет дальше? — прошептал он. — Ты будешь лежать здесь, пока твои внутренности не начнут заживать. А я буду изучать их, перебирать, высовывать, пробовать на вкус. И ты будешь чувствовать каждое мое прикосновение. Каждый вздох, каждую секунду. Рери сглотнул, чувствуя, как кровь стекает по спине, пропитывая одеяла. — А когда все заживет, — продолжил Флинс, — я сделаю это снова, и снова, и снова! Пока ты не перестанешь бояться. Пока не перестанешь ненавидеть. Пока не примешь, что ты — мой. Весь. Каждая клетка твоего тела. Каждая частица твоей души. Даже те, что ты прячешь глубже всего. Он поцеловал Рери в лоб, оставляя на бинтах кровавый след. — А теперь лежи спокойно. У нас впереди долгая ночь. Флинс откинулся назад, садясь на ступни, и просто смотрел. Смотрел на распростертое перед ним тело — огромное, мощное, покрытое шрамами и бинтами, с зияющей раной на животе, из которой вываливались влажные, блестящие органы. Рери лежал неподвижно, его грудь тяжело вздымалась, глаз был закрыт, лицо скрыто бинтами, но Флинс знал — он не спит. Он чувствует каждую секунду. — Знаешь, — задумчиво протянул Флинс, проводя пальцем по одной из петель, заставляя Рери вздрогнуть. — Я удивлен от того, почему ты меня все еще не откинул, ведь легко можешь это сделать. Он взял в руки одну из петель кишок — длинную, скользкую, пульсирующую — и начал медленно раскручивать ее, разматывая, как клубок ниток. Рери застонал, его тело выгнулось дугой, но Флинс не остановился. — Только представь, — продолжил он, продолжая разматывать внутренности, раскладывая их на животе лунного мстителя. — Каждая твоя часть помнит, где ее место. Каждая клетка знает, куда вернуться. Даже сейчас, когда я вытаскиваю тебя наружу, твое тело уже начинает затягиваться, срастаться, восстанавливаться. Он кивнул на края раны — они действительно начали медленно затягиваться, свежая розовая ткань нарастала по краям, пытаясь сомкнуться, вернуть внутренности на место. — Но я не дам, — Флинс улыбнулся и провел пальцами по краям раны, раздвигая их, не давая сомкнуться. Рери открыл глаз — мутный, затуманенный болью, но в нем горел гнев. Глубокий, дикий гнев существа, которое привыкло быть непобедимым. — Ты заплатишь за это, — прохрипел он. — Обязательно, — легко согласился Флинс. — Но не сегодня. Сегодня платишь ты. Он наклонился и взял в рот конец одной из петель — теплую, живую, пульсирующую плоть. Рери закричал — от боли, от шока, от невыносимого ощущения чужого рта на том, что никогда не должно было быть тронуто. Флинс медленно ее посасывал, наслаждаясь, проводя языком по скользкой поверхности, чувствуя, как под языком бьется пульс, как живет эта плоть, оторванная от тела, но все еще связанная с ним. Вкус был действительно с горьковатым привкусом бездны. — Ты даже на вкус как проклятие, — сказал он, отрываясь, облизывая губы. — Горький, темный. Но я привык — мне нравится. Он провел рукой по выложенным на животе Рери кишкам, перебирая их, как струны арфы. Каждое прикосновение отдавалось в теле грешника судорогой, каждый сантиметр его внутренностей был теперь открыт для прикосновений, для изучения, для игры. — Интересно, — задумчиво проговорил Флинс, беря в руки еще одну петлю, — если я перережу эту, ты рассыплешься? Или соберешься заново? Давай проверим. Он потянулся за копьем, но Рери, собрав последние силы, перехватил его руку. Пальцы в перчатках сжались вокруг запястья Флинса с такой силой, что кости хрустнули. — Не смей, — прошипел Рери, и в его голосе было столько ярости, что Флинс на мгновение замер. А потом улыбнулся. — А вот и ты, — прошептал он, глядя в горящий розовый глаз. — Мой настоящий Рери. Не покорный, не сломленный. Злой, живой. Я так скучал по этому взгляду. Он выдернул руку из захвата — кости хрустнули громче, запястье неестественно выгнулось, но Флинс даже не поморщился. Боль была частью игры. — Но ты не сможешь остановить меня, — сказал он, поднимая копье. — Ты истекаешь кровью, твои внутренности снаружи, ты едва дышишь. А я полон сил. Он приставил острие к одной из петель, лежащих на животе Рери. — Смотри, — приказал он. — Как я режу тебя. Часть за частью. Рери смотрел. Не мог отвести взгляд. Видел, как острие копья касается его собственной плоти, как Флинс медленно, с наслаждением, надавливает, разрезая. Боль была острой, как лезвие, и такой же чистой. Рери закричал, когда петля разорвалась, когда часть его внутренностей отделилась от тела, оставаясь в руке Флинса, влажная, теплая, еще живая. Флинс поднял отрезанный кусок к свету, рассматривая его, как диковинку. — Смотри, — повторил он. — Твоя плоть — моя теперь. Он поднес кусок к губам и откусил. Рери смотрел, как Флинс жует, как на его губах выступает кровь, как желтые глаза горят. Он чувствовал, как тело уже начинает восстанавливаться, как новые клетки нарастают, заменяя утраченное, но боль — боль оставалась. — Неплохо, — прокомментировал Флинс, проглатывая. — Но могло быть и лучше. Может, добавить специй в следующий раз? Он отбросил копье и снова склонился над Рери, его пальцы вернулись к внутренностям, снова начиная перебирание. — А теперь, — прошептал он, — давай посмотрим, сколько еще я смогу от тебя взять, прежде чем ты заживешь. Сколько раз я смогу разрезать тебя, прежде чем ты перестанешь кричать. Рери закрыл глаз. Он чувствовал каждое прикосновение, каждое движение. Он знал, что не умрет. Знал, что заживет. Знал, что это не конец. Но он также знал, что Флинс сдержит обещание. Что они будут делать это снова и снова, что это только начало. — Ты выблядок, — прошептал он в который раз. —Я целиком и полностью твой "выблядок", — поправил Флинс, наклоняясь и целуя его в лоб. — Только твой. И его пальцы снова скользнули в рану. *** Время потеряло смысл. Рери не знал, сколько прошло — час, ночь, вечность. Он лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя, как тело медленно, мучительно медленно затягивает рану, возвращая внутренности на место, восстанавливая то, что Флинс так старательно разрушал. Флинс сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрел. Просто смотрел, как заживает Рери. Его лицо было спокойным, расслабленным, но в желтых глазах все еще горел тот самый огонь — удовлетворенный, сытый, но не погасший. — Почти закончилось, — тихо сказал он, наблюдая, как края раны медленно смыкаются, затягивая последние петли кишок обратно в живот. — Твое тело работает быстрее, чем в прошлый раз. Оно привыкает... Подстраивается под меня. Это так мило. Рери не ответил. Он чувствовал, как плоть срастается, как нервы восстанавливаются, как боль уходит, сменяясь тупой, ноющей пустотой. Его глаз был закрыт, дыхание выровнялось, но внутри все еще клокотала ярость, яркая, невысказанная. Но, на самом деле, грешник не может ответить точно на вопрос, хочет ли он, чтобы происходящее заканчивалось. — Злишься, — констатировал Флинс, не спрашивая. — Хорошо, злость — это жизнь. Когда ты перестанешь злиться, я буду знать, что сломал тебя окончательно. — Ты меня не сломаешь, — голос Рери был хриплым, сорванным криками, но в нем звучала сталь. — Знаю, — Флинс улыбнулся — не язвито и не насмешливо, а как-то... довольно. — Именно поэтому ты так интересен. Ты ломаешься, но собираешься снова, ты кричишь, но не просишь пощады, ты ненавидишь меня, но остаешься. Он подвинулся ближе и осторожно провел пальцем по свежему рубцу на животе Рери. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Почти зажило, — прошептал Флинс, изучая свою работу. — Еще немного — и не останется и следа. Как будто ничего и не было. — Ты знаешь, что это не так, — Рери открыл глаз и посмотрел на Флинса. В розовом зрачке отражался свет, и в этом взгляде было что-то, что заставило Флинса замереть. — Ты оставил след, не на теле... А внутри. Флинс моргнул, удивленный этим признанием. — Внутри? — Я чувствую тебя там, — Рери медленно поднял руку и положил ладонь на живот, туда, где только что зияла рана. — Твои пальцы, твой язык, твой голос. Ты вошел туда, куда не входил никто. И это... это не заживет. Наступила тишина. Флинс смотрел на него, и в его глазах впервые за эту ночь мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Он ждал ярости, ждал криков, ждал обещаний мести, но не этого. — Я не знаю, что ты сделал. — Продолжил Рери, глядя в потолок. — Боль, да, унижение, да. Но еще... что-то, чего я не хочу чувствовать. Что-то, что ты туда положил, когда копался во мне. Флинс молчал. Его пальцы, все еще лежащие на рубце Рери, слегка дрожали. — Ты боишься, — вдруг сказал Рери, поворачивая голову и встречаясь с ним взглядом. — Сейчас, в этот момент, ты боишься. — Я не боюсь, — слишком быстро ответил Флинс. — Боишься, — повторил Рери, и в его голосе не было торжества, только усталое понимание. — Ты боишься, что я перестану ненавидеть тебя. Что тогда останется? Флинс резко убрал руку и отодвинулся, его лицо стало жестче. — Не приписывай мне свои слабости, — холодно сказал он. — Я делаю с тобой то, что хочу. И буду делать, потому что могу. Потому что ты позволяешь. — Позволяю? — Рери медленно сел, морщась от боли в заживающем животе. Его глаз смотрел прямо на Флинса. — Ты думаешь, я позволяю? Нет, я выбираю. Каждый раз, когда ты приходишь, я выбираю остаться. И ты знаешь почему. — Почему же? — Флинс усмехнулся, но в его усмешке не было уверенности. — Потому что ты единственный, кто видит меня, — просто сказал Рери. — Не грешника, ни лунного мстителя, меня. Тот, кто не боится моей тьмы, потому что у него ее не меньше. Тот, кто... Он замолчал, не договорив. — Кто? — тихо спросил Флинс. — Кто любит меня, — закончил Рери. — По-своему, как ты сказал. По-своему. В маяке снова стало тихо. Флинс сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в сторону. — Ты говоришь странные вещи, — наконец произнес он. — Может, кровопотеря повлияла на твой разум. Рери поднялся на ноги, пошатываясь, и направился к выходу. Флинс не двинулся с места. — Ты уходишь? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Рери никогда раньше не слышал. Что-то, похожее на... страх, страх остаться одному. Хотя последнее лишь догадка. — Возвращаюсь в бездну, — ответил Рери, не оборачиваясь. — А завтра? Рери остановился у двери. Его огромная фигура была освещена последними лучами заходящей луны, бинты на лице казались белыми в серебристом свете. — Завтра, — сказал он, все еще не оборачиваясь, — ты придешь снова, и мы продолжим. Но не как мучитель и жертва. И не как влюбленные в дешевых сказках. Как-то иначе. Я не знаю как, но мы найдем. Он вышел, дверь закрылась. Флинс остался сидеть на полу, в луже засохшей крови, глядя на пустой дверной проем. Его руки были красными, пальцы все еще помнили вкус плоти Рери, язык — вкус его крови, а внутри, где-то глубоко, что-то шевелилось. Что-то, что он не мог назвать. — Как-то иначе, — повторил он вслух, и в его голосе не было насмешки. Только тихое, растерянное удивление. Он посмотрел на свои руки, на засохшую кровь, на шрамы, которые оставили их встречи. И впервые за долгое время ему стало... страшно. Не за себя. За то, что, возможно, завтра все будет иначе. И он не знал, готов ли к этому. Завтра они увидятся снова, и все будет иначе. Обязательно, что-то да поменяется, ведь так?