До последнего знака препинания

Олимпийская деревня гудела, как растревоженный улей. Кто-то праздновал, кто-то бухал с горя в соседнем корпусе, кто-то паковал чемоданы. Для Ильи Малинина этот вечер должен был стать триумфом, апогеем всей его гребаной жизни. Но вместо золота на его шее повисло нечто, что ощущалось как тяжелый кусок свинца, тянущий на самое дно. Он сорвал произвольную. Допустил тупейшие ошибки, которых не делал даже на разминках в полусонном состоянии. Серебро или бронза — Илье было абсолютно поебать. Для него существовало только первое место. Все остальное — провал, унижение и крах. Он сидел в своей комнате в полной темноте. Форма сборной валялась в углу, словно грязная тряпка. Телефон на тумбочке разрывался от уведомлений: фальшивое сочувствие, статьи журналистов с заголовками в духе «Бог квадов оступился», отметки в сторис. Илья хотел разбить мобильник о стену. Он чувствовал себя абсолютно пустым, выпотрошенным. И тут экран загорелся от нового сообщения в директе. Илья лениво скосил глаза, ожидая увидеть очередного тренера или родственника с их приторным «ты все равно молодец». Но отправителем значился petr_og Петя. Они случайно пересеклись в столовой пару дней назад. Илья тогда был на нервах, уронил поднос с какой-то безвкусной местной едой, а Петя, оказавшийся рядом, вместо того чтобы пялиться, просто молча помог ему все собрать, отпустил какую-то тупую, но смешную шутку про углеводы, и они почему-то разговорились. Зацепились языками так, словно знали друг друга сто лет. Гуменник оказался на удивление спокойным, комфортным чуваком. Без закидонов, без зависти в глазах. Илья разблокировал экран. 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Илюх, спишь?» «Бля, знаю, что вопрос тупой. Понятно, что не спишь.» «Короче, я не буду писать тебе эту хуйню про то, что главное участие и прочий бред. Я просто хочу сказать, что ты сегодня катался как зверь. Да, были косяки. Но, ебать, ты делаешь вещи, от которых у половины фигуристов мира седеют волосы на жопе.» Илья хмыкнул. Уголок его губ нервно дернулся. Это было... неожиданно прямо. 𝗶𝗹𝗶𝗮_𝗾𝘂𝗮𝗱𝗴𝗼𝗱_𝗺𝗮𝗹𝗶𝗻𝗶𝗻: «Я проебал, Петь. Все проебал. Четыре года коту под хвост из-за ебаного льда или собственных нервов. Я даже сам не знаю.» Ответ пришел почти мгновенно. Петя явно сидел в сети и ждал. 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Ты проебал один старт. Один, сука, старт. Да, это Олимпиада, базару ноль. Но ты Малинин. Ты сам-то вообще осознаешь, кто ты такой? Завтра все эти журналисты, которые сейчас строчат статейки про твой провал, будут снова дрочить на твои прыжки.» «Слушай, хочешь, я притащу тебе колы? У меня тут завалялись чипсы с паприкой. Знаю, что режим и все такое, но сейчас можно послать этот режим нахуй.» Илья перечитал сообщение дважды. В груди, где до этого зияла огромная черная дыра, отчаяния стало чуточку меньше. Его никто не жалел. Петя общался с ним не как с поверженным идолом, а как с обычным пацаном, которому сейчас просто пиздец как херово. 𝗶𝗹𝗶𝗮_𝗾𝘂𝗮𝗱𝗴𝗼𝗱_𝗺𝗮𝗹𝗶𝗻𝗶𝗻: «Не надо чипсов. Я просто хочу сдохнуть или проснуться вчера утром.» 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Сдохнуть мы всегда успеем, а вот вчерашнее утро — хуевая идея, там на завтрак давали ту пластиковую овсянку. 🤢» «Чувак. Серьезно. Выдохни. Ты выложился. Твое тело охренело от давления. Это нормально. Разреши себе побыть расстроенным куском дерьма сегодня. Но завтра ты встанешь и пойдешь дальше. Потому что ты можешь. Я это знаю, ты это знаешь.» Затем Петя начал записывать голосовые. Одно за другим. В них не было никакой жалости. Гуменник рассказывал какие-то дебильные истории из своей жизни, жаловался на жесткие кровати в деревне, матерился на судейство в какой-то другой дисциплине, просто чтобы отвлечь Илью. Его голос — спокойный, немного уставший, но такой теплый и искренний — заполнял темную комнату Малинина. Илья слушал их по кругу. Он смотрел на аватарку Пети в Инстаграме, на эти строчки с матом и поддержкой, и чувствовал, как внутри него что-то щелкает. Никто. Никогда. Не относился к нему так. Все видели в нем робота, машину для прыжков, надежду нации. А Петя увидел в нем живого, сломленного Илью, и вместо того чтобы отвернуться, просто сел рядом в виртуальном пространстве и протянул руку. «Он сидит там, в своем корпусе, и тратит время на меня...» — пронеслось в голове Ильи. Уставший мозг, истощенный стрессом и адреналиновыми качелями, начал цепляться за эту поддержку как за спасательный круг. 𝗶𝗹𝗶𝗮_𝗾𝘂𝗮𝗱𝗴𝗼𝗱_𝗺𝗮𝗹𝗶𝗻𝗶𝗻: «Спасибо тебе. Правда. Мне пиздец как нужны были эти слова сейчас.» 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Обращайся, бро 🤜🤛. Если что — я на связи 24/7. Серьезно, пиши в любое время, если накроет. Спокойной ночи, Илюх.» Илья отложил телефон. Экран погас, но перед глазами все еще стояло это «на связи 24/7» и «бро». Только вот уставшая психика Малинина, ослепленная этой внезапной дозой заботы, уже начала переписывать сценарий. Бро. Обычное слово. Но Илья лежал в темноте, прокручивая голосовые сообщения Пети снова и снова, и ему казалось, что в этих интонациях, в этом желании притащить ему чипсы ночью, кроется нечто гораздо, гораздо большее, чем просто дружеская солидарность. Семечко безумной, навязчивой идеи только что упало в благодатную, перепаханную стрессом почву. Илья закрыл глаза, и впервые за этот ебаный день он не думал о сорванном прыжке. Он думал о Пете. После той ночи мир Ильи закрутился вокруг экрана айфона. Олимпиада догорала, приближалось закрытие, но Малинину было уже глубоко насрать на церемонии, медали и всю эту пафосную мишуру. В его жизни появился новый, гораздо более мощный стимул не сдохнуть от депрессии. Они начали общаться каждый день. Петя писал утром, проверяя, выполз ли Илья на тренировку, Петя скидывал тупые рилсы в обед, Петя записывал сонные кружочки в Телеграм перед сном. Гуменник просто делал то, что считал правильным, — спасал пацана от ментальной ямы, не подозревая, в какую степь эти действия уводят мысли самого Малинина. Благодаря этой ежедневной дозе «Пети» Илья не просто не упал духом — он, блять , расправил крылья. На тренировках он снова прыгал, будто гравитации не существовало, а тренеры облегченно выдыхали, думая, что у их вундеркинда просто железная психика. Ага, железная. Если бы они знали, что эта психика сейчас держится на соплях и сообщениях от одного питерского фигуриста, у них бы инфаркт случился. В день вылета в аэропорту было шумно. Илья стоял с чемоданами, проходя регистрацию на рейс до Штатов. В ушах — беспроводные наушники, в руке — телефон. 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Ну что, Илюх, хорошего полета. Прилетишь — отпишись, чтоб я не дергался. Дома и стены лечат, так что давай там, без упаднических настроений. Ты лучший, помнишь?» Илья смотрел на текст, и у него внутри все сжималось от какой-то дикой, сумасшедшей нежности. «Чтоб я не дергался». «Ты лучший». В голове Малинина, которая уже пару дней работала в режиме жесткого искажения реальности, эти фразы переводились однозначно: «Ты мне нужен. Я переживаю за тебя. Я люблю тебя». Он навязал себе эту мысль так глубоко, что она пустила корни. Он был уверен — Петя просто стесняется сказать напрямую, поэтому шлет эти завуалированные знаки. 𝗶𝗹𝗶𝗮_𝗾𝘂𝗮𝗱𝗴𝗼𝗱_𝗺𝗮𝗹𝗶𝗻𝗶𝗻: «Спасибо. Я буду писать тебе из самолета, там есть вайфай. Не скучай без меня.» 𝗽𝗲𝘁𝗿_𝗼𝗴: «Хаха, постараюсь. Давай, на связи.» Десять часов в самолете Илья не спал. Он смотрел в иллюминатор на облака и слушал голосовые Пети. Но чем больше он их слушал, тем сильнее его начинал триггерить один факт. Его собственный русский язык. Илья родился и вырос в США. Да, дома говорили по-русски, но его речь все равно была слегка корявой, с легким акцентом, калькой с английских фраз и вечным «э-э-э», когда он судорожно подбирал слова. А Петя? Петя говорил как боженька. Четко, грамотно, с красивыми оборотами, даже когда виртуозно матерился. «Fuck, — подумал Илья, разглядывая свое отражение в темном стекле иллюминатора. — Я же звучу как тупой иностранец. Как ему вообще приятно со мной общаться? Ему, probably, уши режет мой этот недо-русский» Идея фикс бахнула в голову мгновенно, как чистый адреналин. Илья открыл сафари ю прямо на борту самолета, подключившись к дорогому и медленному судовому вайфаю, и вбил в поиск: «Продвинутый курс русского языка, грамматика, расширение словарного запаса». Если Петя — его судьба (а Илья в этом уже не сомневался ни на секунду), то он обязан соответствовать. Он сделает так, чтобы Петиным ушам было максимально комфортно. Чтобы во время очередного созвона Петя кайфовал от его голоса и правильной речи. Прилетев в Вирджинию, Илья включил режим терминатора. Помимо изнурительных тренировок на льду, в его расписании появился новый тайный пункт. Каждый вечер, заперевшись в своей комнате, Малинин открывал учебники, читал русскую классику (от которой его тошнило, но он терпел) и выписывал новые слова. Он судорожно учил правила: все эти ебаные падежи, спряжения, ударения. Он заставлял себя думать на русском. Когда они созванивались по фейстайму — а это происходило стабильно пару раз в неделю из-за разницы во времени — Илья перед тем, как нажать кнопку «принять», делал глубокий вдох. Он прокручивал в голове фразы, следил за тем, чтобы не вставлять американские «like» и «you know». — Привет, Петь! — Илья намеренно растягивал губы в улыбке, стараясь, чтобы интонация была максимально четкой. — Как твои дела? Как прошла сегодняшняя тренировка? У вас там, кажется, уже вечер? Петя на том конце провода, сидя в своей питерской квартире в растянутой худи, удивленно моргал в экран. — Ого, Илюха, здорово. Нифига себе ты выдал. Ты че, курсы дикторов на радио окончил, пока летел? Четко так шпаришь, аж непривычно. Илья внутри буквально взрывался от восторга. Сердце начинало стучать где-то в районе горла. «Он заметил! Ему нравится! Ему, сука, приятно!» — Я просто решил, что нужно совершенствовать свой язык, — скромно, но с достоинством ответил Илья, хотя внутри у него все орало: «Я делаю это ради тебя, дебил! Чтобы ты слушал меня и понимал, какой я охуенный!» — Мне кажется, правильная речь важна для общения. Особенно с близкими людьми. На слове «близкими» Илья сделал едва заметный акцент и пристально посмотрел Пете прямо в глаза через камеру. — Ну, базару нет, звучит солидно, — усмехнулся Петя, вообще не считав никакой скрытой романтики. Для него Илья просто был целеустремленным парнем, который во всем, даже в языке, привык добиваться идеала. — Короче, прикинь, у нас сегодня на катке такая херня случилась... Петя увлеченно рассказывал какую-то историю, активно жестикулируя, а Илья практически не вникал в суть. Он смотрел на губы Пети, на то, как у него взъерошены волосы, и думал только об одном. Его одержимость росла с каждым днем, подпитываемая его собственной фантазией. Он засыпал с мыслью о Пете, просыпался с ней же. Любое «как дела?» от Гуменника воспринималось как признание в любви, любой мем — как тайное послание. Илья уже не просто дружил. Он мысленно строил их совместное будущее, пока Петя на другом конце планеты просто пил чай и радовался, что помог другу пережить олимпийский кризис. Тренировки, лед, бесконечные прыжки — все это теперь шло как бы фоном, на автопилоте. Настоящая, полноценная жизнь Ильи начиналась поздно вечером, когда в доме затихали все звуки, а за окном раскидывалась душная вирджинская ночь. Илья закрывал дверь своей комнаты на защелку, гасил верхний свет, оставляя только тусклую настольную лампу, и доставал из самого дальнего ящика стола плотный блокнот в черном кожаном переплете. Никаких гаджетов. Только бумага и карандаш. Это был его личный алтарь, его тайная зона комфорта, о которой никто в мире не должен был узнать. Официально для самого себя Илья называл это языковой практикой. Ну а хули? Ему же нужно было как-то тренировать письменную речь, орфографию и пунктуацию. Но на самом деле этот блокнот был чистым, концентрированным проявлением его прогрессирующей одержимости. Илья не был профессиональным художником, но линии у него получались четкими — сказывался жесткий контроль над собственным телом, перенесенный на бумагу. На новой странице карандаш мягко зашуршал, выводя знакомые контуры. Сначала — Петя. Илья рисовал его по памяти, но с такой точностью, будто Гуменник сидел прямо перед ним. Вечно растрепанные волосы, которые так хотелось зажать в кулаке; мягкая линия челюсти; чуть опущенные уголки глаз и эта его фирменная, немного усталая, но до безумия теплая улыбка. Рядом Илья рисовал себя. На рисунках он всегда делал их ближе друг к другу, чем они были в реальности. На этой странице они сидели на каком-то абстрактном парапете, и плечо Ильи плотно прижималось к плечу Пети. Но самой любимой, просто сакральной частью этого процесса для Малинина было написание текста снизу. Он аккуратно, выводя каждую букву и тщательно вспоминая правила правописания, подписывал их вымышленные диалоги. Илья следил за наклоном букв, за тем, чтобы «и» и «ш» не сливались в одну волнистую линию, чтобы все запятые стояли на своих местах. Это должен был быть идеальный, красивый русский язык. Язык, на котором он однажды заговорит с Петей вживую, без всяких экранов фейстайма. Он занес карандаш над бумагой и начал писать реплики, тихонько проговаривая их вслух, чтобы проверить звучание: Петя: «Илья, ты сегодня превзошел сам себя на тренировке. Я смотрел твою прогонку. Это было невероятно». Илья: «Я старался только ради тебя, Петь. Чтобы ты видел, что твоя поддержка не была напрасной». Петя: «Ты же знаешь, что ты для меня значишь гораздо больше, чем просто друг? Я ценю каждый твой звонок». Илья: «Я знаю. И я чувствую то же самое. Мои мысли заняты тобой двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю». Илья перечитал написанное. Сердце забилось быстрее, к щекам прилил жар. Слово «сутки» он сначала хотел заменить на привычное английское «days», но вовремя вспомнил правильное русское выражение. «Сутки. Двадцать четыре часа в сутки», — мысленно повторил он, смакуя то, как правильно и литературно это выглядит на бумаге. Он верил в этот бред так искренне, что у него перехватывало дыхание. Ему казалось, что если он идеально напишет это по-русски, то это каким-то мистическим образом материализуется в реальности. Ведь Петя шлет ему знаки! Петя заботится о нем! Значит, Петя думает точно так же, просто в силу питерской интеллигентности не может выразить это так прямо и грубо. Илья нежно провел подушечкой большого пальца по нарисованному лицу Пети, слегка размазывая графит на щеке, создавая эффект тени. — Скоро, Петь... — прошептал Илья в пустоту комнаты на чистом, практически лишенном акцента русском языке. — Скоро я приеду, и мы поговорим нормально. Без этого ебаного интернета. Он закрыл блокнот, спрятал его под стопку учебников по грамматике и лег в кровать. На душе было до хрена как спокойно. Его личная языковая практика в очередной раз убедила его в том, что они с Гуменником созданы друг для друга. И ни один человек в мире не смог бы сейчас переубедить Илью в обратном. Прошел месяц. Месяц, блять, состоящий из ежевечерних свиданий с черным блокнотом, зубрежки деепричастных оборотов и созвонов по фейстайму, во время которых Илья пожирал Петю глазами через экран. И вот, наконец, этот день настал. Петя написал, что прилетает в Штаты — подтянуть технику с тренерским штабом Малинина и заодно немного посмотреть страну. Илья три дня не мог нормально спать. Он распланировал все до секунд: как он встретит Петю в аэропорту, в какой ресторан его повезет, как покажет ему каток. Он даже отрепетировал приветственную речь на безупречном, сука, хрестоматийном русском, чтобы Петя с первых секунд охуел от того, как сильно Илья изменился ради него. В зоне прилета Илья стоял, сжимая в кармане ключи от машины, и высматривал в толпе знакомую кудрявую макушку. Сердце колотилось в горле так, что тошнило. И вот они вышли. Петя, сонный, в мятой футболке, тащил огромный чемодан. Илья уже сделал шаг вперед, его лицо расплылось в широкой улыбке, слова приветствия готовы были сорваться с губ... как вдруг из-за спины Гуменника вынырнула миниатюрная фигура в темных очках и с дорожной подушкой на шее. Лиза Туктамышева. Илью будто ледяной водой из ведра окатили. Улыбка на его лице на мгновение превратилась в судорожную гримасу, а внутри все вспыхнуло такой яростной, обжигающей злостью, что в глазах потемнело. Какого хуя? Об этом в переписке не было ни слова! — Илюха! — Петя заметил его, заулыбался во все тридцать два зуба и, подбежав, крепко, по-братски обнял Малинина, похлопав по спине. — Ебать, как я рад тебя видеть вживую! А мы тут не одни, Лизок вот решила со мной за компанию ломануться, Америку посмотреть, ну и потренить заодно. — Привет, Илья, — Лиза дружелюбно улыбнулась, снимая очки. — Надеюсь, мы тебя не сильно стесним? Петя все уши прожужжал, какой ты гостеприимный. Внутри Илья орал. Он орал матом, долго, грязно и громко. Ему хотелось схватить эту Лизу за шкирку и выкинуть обратно в самолет до Питера. Она сломала его идеальную картину мира. Она залезла в их с Петей личное, сука, пространство. Но Илья включил весь свой самоконтроль, которому учился годами на льду. Он заставил себя мягко улыбнуться, расправил плечи и заговорил — медленно, четко, с идеальным каминным произношением, над которым потел ночами: — Здравствуйте, Лиза. Разумеется, нет, вы ни в коем случае меня не стесните. Я искренне рад, что вы прилетели вместе с Петром. Добро пожаловать в Соединенные Штаты. Позвольте, я помогу вам с багажом. Петя от такой официальной и правильной речи аж икать начал: — Нифига себе, Илюх... Ты реально как дворянин из девятнадцатого века разговариваешь. Лиз, зацени, какой у меня кореш интеллигентный. Лиза только усмехнулась, посчитав это милой вежливостью. Если бы они знали, что за этой интеллигентностью скрывалось желание устроить массовое убийство. Следующие три дня превратились для Ильи в изощренную ментальную пытку. Лиза была везде. Абсолютно везде, блятьпиздец. На катке она тренировалась на соседнем льду, но во время перерывов всегда крутилась рядом с Петей. Когда они поехали ужинать, она села на переднее сиденье машины Ильи, потому что ее, видите ли, укачивало сзади, а Петя, этот святой дебил, совершенно спокойно уступил ей место. Илья сидел за рулем, сжимая кожаную оплетку до белизны в костяшках, слушал, как Лиза и Петя весело обсуждают каких-то общих питерских знакомых, и чувствовал, как у него крыша съезжает от ревности. Он ловил взгляд Пети в зеркале заднего вида, пытаясь послать ему невербальный сигнал: «Зачем она здесь? Скажи ей, чтоб свалила, мы же должны быть вдвоем!». Но Петя в ответ только весело подмигивал и кричал: «Илюх, а заверни вон к тому фастфуду, Лиза хочет бургер попробовать!». Она была третьей лишней. Она отнимала у него Петино внимание. Каждый раз, когда Петя смеялся над ее шутками, Илья мысленно проклинал все на свете. Его вежливость стала приторной, как сироп. Он открывал перед Лизой двери, пододвигал стул, подавал куртку — делал все безупречно, как истинный джентльмен. Петя только умилялся, а Лиза благодарила, даже не подозревая, какие черти водятся в голове этого тихого американского мальчика. «Ничего, — думал Илья, вежливо улыбаясь Лизе, которая в очередной раз перебила его попытку поговорить с Петей наедине. — Смейся-смейся. Скоро вечер». Когда он, наконец, привез их в отель и вернулся к себе домой, его колотило от адреналина и ярости. Он ворвался в свою комнату, даже не зажигая свет, с мясом вырвал из ящика стола черный блокнот, схватил карандаш и сел под лампу. Его руки тряслись. Сегодня никакой нежности. Сегодня практика русского языка должна была стать его личным оружием возмездия. Карандаш с такой силой вонзился в бумагу, что едва не прорвал страницу. Илья лихорадочно начал рисовать. Он набросал их с Петей на катке, а чуть поодаль, на трибунах, изобразил Лизу. Но на рисунке он стер ее лицо жирными, грубыми черными штрихами, превратив в безликое пятно. А затем, тяжело и шумно дыша, принялся выводить текст. Каждая буква была острой, угловатой, пропитанной ядом. Он тщательно подбирал самые жесткие, но грамматически выверенные русские слова: Илья: «Петр, почему эта женщина постоянно находится рядом с нами? Она разрушает наше уединение. Она лишняя в наших отношениях». Петя: «Илья, прости меня. Я совершил глупость, взяв ее с собой. Она ничего не значит для меня. Елизавета — лишь блеклое воспоминание из прошлого, в то время как ты — мое настоящее и будущее. Я хочу, чтобы она исчезла, и мы остались только вдвоем». Илья: «Я рад, что ты это понимаешь. Завтра я сделаю так, чтобы она нам больше не мешала. Мы уедем туда, где нас никто не найдет, и ты будешь принадлежать только мне. Целиком и полностью». Илья перечитал написанное. Текст выглядел идеально. Ни одной орфографической ошибки. Идеально расставленные запятые. Красивый, правильный, литературный русский язык, описывающий его скорое, неизбежное триумфальное избавление от соперницы. Малинин закрыл блокнот и прижал его к груди, глядя в потолок безумными, блестящими глазами. Злость утихла, сменившись леденящей уверенностью. Завтра он продолжит играть роль вежливого мальчика. Но Лизу он из этого уравнения сотрет. Чего бы ему это ни стоило. Следующий день на катке тянулся для Ильи как гребаная вечность. Лиза снова была тут: она что-то весело объясняла Пете у бортика, активно жестикулируя, а Петя заливисто хохотал, то и дело приобнимая её за плечи. Для Ильи, у которого в голове уже месяц крутился идеальный сценарий их романа, эти объятия были как раскаленное железо по коже. Карандашные строчки из блокнота жгли мысли. «Она ничего не значит для меня… Ты мое настоящее». Так почему же этот идиот продолжает улыбаться ей, а не ему?! Когда Лиза ушла к хореографу в другой конец комплекса, Илья понял: пора, сука, действовать. Время джентльменских улыбок закончилось. Петя как раз направлялся в мужскую раздевалку, на ходу стягивая чехлы с лезвий. Илья бесшумной тенью скользнул за ним. Внутри никого не было — тренировочное время основной группы закончилось, стояла гулкая, давящая тишина. — О, Илюх, ты тоже уже всё? — Петя обернулся, услышав шаги, и швырнул свои коньки на скамейку. — Слушай, мы с Лизком вечером хотели… Он не успел договорить. Илья сделал резкий шаг вперед, схватил Петю за лацканы спортивной куртки и с неожиданной, чисто фигуристской силой толкнул назад. Спина Гуменника с глухим стуком врезалась в ряд металлических шкафчиков. — Воу, Илюха, ты че, бляха, творишь? — Петя охуел. Он был выше Малинина, крупнее в плечах, но сейчас от Ильи исходила такая дикая, бешеная энергия, что Гуменник просто замер, во все глаза уставившись на мелкого. Илья шагнул вплотную. Расстояние между их лицами сократилось до пары сантиметров. Малинин уперся одной рукой в железную дверцу шкафчика прямо над плечом Пети, фактически зажимая его в ловушку. Он тяжело дышал, а его глаза, обычно спокойные, сейчас горели натуральным безумием. Но даже в этот момент, когда внутри всё клокотало от ярости, Илья помнил о своей главной задаче. Говорить красиво. Говорить безупречно. Чтобы Петя понял всю серьезность ситуации. — Петр, — голос Ильи прозвучал низко, пугающе четко и без единого намека на американский акцент. Каждое слово вылетало как отчеканенная монета. — Я требую объяснений. — Каких, нахуй, объяснений? — Петя попытался дернуться, но Илья жестко прижался к нему бедром, блокируя движения. — Малинин, ты перетренировался? Руки убрал. — Не уберу, — отрезал Илья, сверля его взглядом снизу вверх. Это выглядело бы комично из-за разницы в росте, если бы Илья не выглядел сейчас как маньяк, готовый перегрызть глотку. — Объясни мне, почему всё твоё внимание достается Елизавете? Почему ты постоянно находишься рядом с ней? Ты прилетел сюда, в Америку. Ко мне. Ты обещал, что будешь со мной двадцать четыре часа в сутки. Петя вытаращил глаза. В его математическом мозгу сейчас происходил экстренный перезапуск всех систем. — Илья, ты ебанулся? Лиза — моя подруга. Мы вместе тренируемся, вместе прилетели. И че значит «обещал быть с тобой»? Я сказал, что я на связи, когда ты ныл после Олимпиады! Слово «ныл» ударило Илью под дых, но он не отступил. Его идеальный мир, построенный на записях в блокноте, трещал по швам, и это заставляло его действовать еще агрессивнее. Он сильнее сжал куртку Пети, так что ткань жалобно затрещала. — Не смей называть это так, — прошипел Илья, приблизив губы почти к самому уху Пети. — Ты поддерживал меня. Ты писал мне каждый день. Ты заботился обо мне так, как никто никогда не заботился. Ты заставил меня поверить… ты сам дал мне понять, что это не просто дружба! И теперь ты привозишь сюда эту женщину и заставляешь меня смотреть, как ты улыбаешься ей?! Петя замер. До него, наконец, начал доходить весь масштаб катастрофы. Логические цепочки в голове Гуменника замкнули. Весь этот внезапно идеальный русский язык Малинина, эти странные долгие взгляды по фейстайму, эта приторная вежливость к Лизе… Бля. Илья всё понял по-своему. Он истолковал обычную дружескую поддержку как ебаную пушкинскую любовь. — Илюх… — Петя сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает паника. Ситуация становилась максимально криповой. — Ты всё неправильно понял. Ты… ты че, блядь, влюбился в меня, что ли? Илья посмотрел на него, и на его лице появилась странная, торжествующая и одновременно пугающая улыбка. — Я не просто влюбился, Петя. Я живу тобой. И я не позволю какой-то Лизе встать между нами. Ты будешь смотреть только на меня. Understood? Петя смотрел на него и впервые в жизни не знал, что сказать. А Илья, тяжело дыша, уже мысленно смаковал, как опишет эту сцену в своем блокноте сегодня вечером. Каждую деталь. Каждое слово. В его реальности всё шло строго по плану. После того ебаного разговора в раздевалке Петя пребывал в состоянии перманентного ментального аута. Его мозг, привыкший к четким математическим алгоритмам, просто зависал от синего экрана смерти. Ему хотелось собрать вещи, схватить Лизу в охапку и первым же рейсом свалить обратно в Питер. Но была одна проблема: они находились в чужой стране, на другом конце света, где Илья был местным богом, королем катка и сыном влиятельных тренеров. Петя банально боялся лишний раз вякнуть что-то не то. А вдруг этот поехавший вундеркинд окончательно сорвется с катушек и устроит им проблемы с визами, катком или, сука, вообще придушит где-нибудь за углом? Илья ведь выглядел так, будто реально готов был пойти на мокрое дело ради своей любви. Поэтому Петя выбрал тактику испуганного суслика: молчать, улыбаться и не отсвечивать, надеясь, что Малинина как-нибудь само попустит. Но Илью не попускало. Наоборот, получив от Пети молчаливое (как он сам себе нафантазировал — трепетное и согласное) уединение в раздевалке, Илья перешел к активной фазе своего плана. Он начал планомерно, сука, с хирургической точностью и абсолютным тактом сливать Лизу из их жизни. Все происходило настолько филигранно, что Туктамышева даже не понимала, откуда прилетает. — Елизавета, — Илья подошел к ней утром на катке, сияя самой приторной и вежливой из своих улыбок. — Я тут подумал... Вы ведь так хотели посмотреть аутентичную американскую культуру? Наш хореограф сегодня едет в шикарный аутлет в двух часах отсюда, а вечером они собираются на закрытую вечеринку местных фигуристов. Я уже договорился, вас встретят как королеву. Петр, к сожалению, не сможет поехать — у него сегодня тяжелая индивидуальная нагрузка по ОФП, которую я лично для него составил. Вы ведь не против? Лиза, у которой от слова «аутлет» и «вечеринка» загорелись глаза, радостно захлопала в ладоши: — Илюша, ты просто чудо! Петь, ты же не обидишься, если я свалю? Петя, стоявший рядом, посмотрел на Илью взглядом, полным немого ужаса и мольбы о помощи. Он буквально орал глазами: «Лиза, сука ты, не оставляй меня с ним, он же меня сожрет!». Но Лиза его безмолвного крика не услышала. А Илья в этот момент повернулся к Пете. Вся та холодная, расчетливая вежливость, с которой он только что разговаривал с Лизой, мгновенно испарилась. Он посмотрел на Гуменника такими огромными, сияющими, влюбленными глазами, что Пете захотелось провалиться сквозь лед. Это был взгляд преданного, но очень опасного пса. — Ну вот и отлично, — мягко, почти шепотом произнес Илья, выводя каждое русское слово с идеальной, певучей интонацией. — Теперь нам никто не помешает, Петя. Только ты и я. На весь день. У Пети внутри всё сжалось в тугой ком. Весь оставшийся день превратился для Гуменника в изощренную пытку заботой. Илья не отходил от него ни на шаг. На тренировке он постоянно крутился рядом: стоило Пете остановиться у бортика, как Малинин уже стоял там, протягивая ему полотенце и бутылку с водой. — Пей, Петь. Тебе нужно восстанавливать водный баланс. Я налил туда специальные электролиты, — Илья заглядывал ему в лицо, ловя каждый вздох. Его голос звучал так нежно, будто он читал стихи Есенина, а не говорил про гребаную воду. — Да... спасибо, Илюх... — выдавил из себя Петя, забирая бутылку трясущимися руками. Он отпил глоток, чувствуя, как под пристальным взглядом Малинина сироп встает поперек горла. После катка Илья повез его обедать. Естественно, это был самый дорогой, уединенный ресторан в округе, где столики были спрятаны за высокими перегородками. Илья сам сделал заказ на безупречном английском, а когда официант ушел, снова переключился на свой идеальный, выученный русский. Он сел не напротив Пети, а пересел на его сторону дивана. Слишком близко. Так, что их бедра соприкасались. Петя попытался незаметно отодвинуться, но Илья тут же сократил дистанцию, положив свою ладонь поверх петиной руки, лежащей на столе. — Знаешь, Елизавета очень милая, — тактично и мягко начал Илья, глядя на Петю своими красивыми, сумасшедшими глазами, в которых плескалось обожание вперемешку с фанатизмом. — Но её слишком много. Она забирает твою энергию. А я хочу, чтобы ты отдыхал. Со мной тебе ведь спокойнее, правда? Ты можешь расслабиться. Я всё решу за тебя, Петенька. От этого «Петенька» у Гуменника по спине пробежал табун ледяных мурашек. Ему хотелось закричать: «Да ты ебнутый! Мне с тобой не спокойно, у меня сейчас инфаркт жопы случится!». Но вслух он, сглотнув ком, лишь тихо промямлил: — Да... Илюх, всё круто. Спасибо за заботу. Ты реально... очень постарался. Илья просиял так, будто ему только что вручили второе олимпийское золото. Он аккуратно погладил большим пальцем тыльную сторону петиной ладони. — Для тебя — всё что угодно. Я ведь обещал тебе, что изменюсь. Ты видишь, мой русский стал намного лучше? Это всё благодаря тебе. Я практикуюсь каждую ночь. Думаю о том, что я скажу тебе, когда мы останемся одни. Петя судорожно кивнул, боясь убрать руку, чтобы не спровоцировать вспышку гнева, какую видел в раздевалке. Он сидел, смотрел в тарелку с дорогим стейком, который теперь казался ему куском подошвы, и думал только об одном: как пережить эту поездку и не стать персонажем криминальной хроники. А Илья сидел рядом, впитывал каждую секунду петиного страха, принимая его за благовейный трепет, и уже мысленно компоновал новые идеальные предложения для своего черного блокнота. Сегодняшняя страница обещала быть идеальной. Без единой, блять, ошибки. Две недели подошли к концу для Лизы, но для Пети они стали лишь началом официального, сука, заключения. Когда Туктамышева в аэропорту махала им ручкой, забирая свой чемодан и предвкушая возвращение в Питер, Гуменник едва не разрыдался прямо у стойки регистрации. Он смотрел на неё как на последнего выжившего солдата, который покидает окруженную крепость. — Ну, давайте, мальчики, не скучайте тут без меня! — весело крикнула Лиза, чмокнув Петю в щеку. — Илюх, пригляди за ним. — Обязательно, Елизавета. Будьте спокойны, ваш друг в самых надежных руках, — ответил Илья, улыбаясь так лучезарно и вежливо, что у Пети внутри всё заледенело. Как только хвост самолета Лизы скрылся в облаках, Илья повернулся к Пете. Его взгляд мгновенно изменился — исчезла эта дежурная маска гостеприимства, уступив место сытому, торжествующему обожанию. Петя остался один. Без щита, без свидетелей, в полной и безраздельной власти Малинина. Потому что по контракту и планам тренировок Гуменнику нужно было откатать в Штатах еще как минимум три недели. Три. Гребаные. Недели. И с этого момента жизнь Пети превратилась в сплошное, непрекращающееся созерцание блондинистой макушки. Илья заполонил собой всё. Вообще всё. Свободное пространство? Личные границы? Забудьте, нахуй, эти слова, в лексиконе Малинина их больше не существовало. Куда бы Петя ни бросил взгляд, он везде видел Илью. Просыпаешься утром в гостевой комнате дома Малининых — а Илья уже сидит на краю твоей постели, скрестив ноги, и смотрит на тебя своими огромными, блестящими глазами. В руках у него поднос с идеальным, сука, диетическим завтраком. — Доброе утро, Петенька, — воркует Илья на своем безупречном, вычищенном русском, в котором теперь не было ни единой запинки. — Я приготовил тебе омлет с авокадо. Тебе нужны силы перед тренировкой. Я контролировал количество калорий. Петя судорожно натягивал одеяло до самого подбородка, чувствуя себя девственницей в замке Дракулы, и хрипел: — Илюх... бля, ты сколько тут уже сидишь? — Неважно, — ласково улыбался Илья, поправляя выбившуюся кудрю на лбу Пети. — Мне нравится смотреть, как ты спишь. Ты такой спокойный. У Пети от этого «спокойный» дергался правый глаз. Он медленно, планомерно начинал сходить с ума. На катке Илья стал его тенью. Петя завязывает коньки — Илья сидит рядом на скамейке, дышит в ухо и контролирует силу затяжки шнурков. Петя выходит на лед — блондинистая макушка Малинина мелькает в паре метров, куда бы Гуменник ни поехал. Илья не просто тренировался сам, он комментировал каждый шаг Пети, подкатывался после каждого прыжка. — Петя, твой выезд из трикселя был восхитителен. Но береги колено. Если ты травмируешься, я этого не переживу, — говорил Илья, заглядывая Пете прямо в душу своими влюбленными глазами. — Илья, отъебись, пожалуйста, хотя бы на один прогон, мне настроиться надо, — в сердцах взмолился Петя однажды, когда у него уже просто сдавали нервы от этого тотального прессинга. Илья не разозлился. Он лишь грустно, понимающе улыбнулся, как психиатр, смотрящий на буйного пациента, и мягко произнес: — Я понимаю, ты устал. Напряжение слишком велико. Я не обижаюсь на твои грубые слова, Петь. Я знаю, что в глубине души ты благодарен мне. «Да ёб твою мать!» — мысленно орал Петя, заезжая на очередной прыжок и едва не срывая его из-за того, что краем глаза видел, как Илья у бортика сжимает руки у груди, будто молится на него. Дома было еще хуже. Петя пытался закрыться в своей комнате, чтобы просто побыть в тишине и полистать соцсети, но Илья находил повод зайти каждые пятнадцать минут. То он приносил правильно заваренный зеленый чай для улучшения метаболизма, то книгу на русском, которую они обязаны обсудить вместе для развития речи, то просто садился на ковер у петиных ног и молча смотрел на него, пока Петя пытался делать вид, что очень увлечен своим телефоном. Петя чувствовал, как у него начинает ехать крыша. Ему везде мерещился этот безупречный, четкий русский говор. Ему везде казался этот запах ильиного парфюма. Весь мир сузился до размеров блондинистой головы Малинина. Гуменник поймал себя на том, что уже боится вслух формулировать мысли — а вдруг этот ментальный маньяк их прочитает? Он стал вздрагивать от каждого шороха за дверью. А Илья... Илья был абсолютно, сумасшедше счастлив. Он видел, что Петя стал тихим, покладистым, не спорил с ним и принимал всю его заботу. В голове Малинина это означало только одно — его план сработал. Петя покорен. Петя тает от его идеального языка и внимания. Каждую ночь Илья закрывался у себя и открывал черный блокнот. Его рисунки становились всё более детализированными. Он рисовал Петю, сидящего на его кровати, окутанного лучами лампы. А подписи снизу... подписи превратились в настоящие поэмы без единой грамматической ошибки. Илья: «Мой дорогой Петр. Я вижу, как ты трепещешь в моем присутствии. Твое молчание красноречивее любых слов. Теперь, когда Елизавета уехала, мы, наконец, достигли абсолютного взаимопонимания». Петя: «Да, Илья. Ты прав. Твоя любовь исцелила меня. Я принадлежу тебе, и твоя блондинистая макушка — это единственное, что я хочу видеть до конца своих дней». Илья закрывал блокнот, целовал обложку и с блаженной улыбкой засыпал, зная, что завтра утром он снова проснется раньше Пети, чтобы прийти в его комнату и продолжить заполнять собой его жизнь. До капли. Без остатка. Для Пети третья неделя этого ментального плена стала точкой невозврата. Психика, зажатая в тиски между жестким спортивным режимом, чужой страной и круглосуточным, удушающим обожанием Малинина, просто не выдержала. Ему нужен был клапан, чтобы спустить это чертово давление, пока его мозг окончательно не расплавился. В тот вечер родителей Ильи не было дома. Малинин, как обычно, ушел на кухню заваривать какой-то очередной правильный травяной сбор для его Петеньки, а сам Гуменник заперся в гостевой комнате. Из глубины чемодана, спрятанная между тренировочными лосинами, была извлечена бутылка контрабандного крепкого алкоголя, которую он вез из Питера вообще-то в подарок, но сейчас было глубоко поебать. Петя пил прямо из горла, крупными, жгучими глотками. Алкоголь падал в пустой желудок, как жидкий огонь. Ему хотелось заглушить этот бесконечный, идеальный русский голос в своей голове, стереть из памяти эту вечно маячащую блондинистую макушку. Но эффект получился обратным. Вместо того чтобы притупить чувства, алкоголь сорвал все внутренние тормоза, оголив то, что Петя так усердно подавлял неделями. Это не было просто страхом. Это было дикое, изнуряющее сексуальное напряжение, рожденное из постоянного тактильного контакта, из этих долгих, пожирающих взглядов Ильи, из его близости в раздевалке и за столом. Петя воздерживался слишком долго — и как спортсмен, и как парень, запертый в ментальной клетке. И сейчас этот замок сорвало. Когда бутылка опустела больше чем наполовину, Петя поднялся. Ноги слегка повело, но в голове воцарилась звенящая, яростная ясность. Он больше не собирался быть испуганным сусликом. Илья стоял у кухонного острова, аккуратно помешивая ложкой янтарную жидкость в прозрачной чашке. Услышав тяжелые, неровные шаги, он обернулся. Его губы уже привычно начали складываться в ласковую, безупречную приветственную фразу, но договорить он не успел. Петя пересек кухню в три широких шага. От него отчетливо пахло крепким спиртным и мятной жвачкой, а глаза потемнели до глубины зрачков. Он молча схватил Илью за затылок, зарываясь пальцами в эти мягкие, блондинистые волосы, которые снились ему в кошмарах и фантазиях, и жестко, по-хозяйски впечатался в его губы. Чашка из рук Малинина выпала, с оглушительным звоном разбившись о кафельный пол. Горячий чай плеснул по ногам, но Илья даже не вздрогнул. На мгновение он замер, ошарашенный этой внезапной, пьяной агрессией, но уже через секунду его тело отозвалось с такой силой, будто его ударило током. Такой расклад не просто устроил Илью — это было абсолютное, высшее подтверждение всей его выдуманной вселенной. Блокнот не врал. Его безупречный русский не был зря. Петя пришел к нему сам. Пришел, дикий, голодный и сломленный его любовью. Петя целовал его грязно, глубоко, с каким-то отчаянным остервенением, заталкивая Илью спиной на кухонный стол, прямо среди осколков и пролитого чая. Илья глухо застонал в этот поцелуй, мгновенно оплетая ногами бедра Пети, раскрываясь перед ним полностью, отдавая весь контроль, который он так долго удерживал. Он хватал Петю за плечи, за спину, ломая всю свою идеальную осанку, и шептал между рваными вдохами: — Петь... Господи, Петь... Я знал. Я знал, сука, что ты хочешь этого. Гуменник не отвечал. Ему не нужны были слова, его тошнило от слов. Ему нужно было физическое, грубое осязание. Он подхватил Илью под бедра, срывая его со стола, и практически поволок по коридору в сторону спасли, не разрывая поцелуя, кусая чужие губы до солоноватого вкуса крови. Они рухнули на кровать, сминая простыни. Одежда летела в темноту комнаты рваными, яростными движениями. В полумраке, рассекаемом только светом уличных фонарей из окна, их тела казались бледными, переплетенными скульптурами. Двое фигуристов, привыкших к идеальному балансу и контролю на льду, сейчас полностью этот баланс теряли. Петя навис сверху, тяжело дыша, его кудри падали на лицо Илье. В его движениях не было нерешительности — только чистая, концентрированная доминанта, подпитанная алкоголем и неделями воздержания. Он зафиксировал запястья Илье над головой, прижимая их к матрасу. Илья смотрел на него снизу вверх — его глаза блестели от слез и фанатичного обожания. В этой темноте его блондинистая макушка казалась нимбом, а сам он — жертвой, которая добровольно легла под нож. — Ты мой, — прохрипел Петя, и это было первое, что он сказал за весь вечер. Голос был сорванным, чужим. — Твой... только твой, Петенька... делай, что хочешь, — выдохнул Илья, выгибаясь навстречу, полностью отдавая себя. Всякая плавность, которая до этого момента еще теплилась в их движениях, оборвалась, словно туго натянутая струна. Пространство полутемной комнаты сжалось, оставив только их двоих посреди лиричной, но пугающе реалистичной бури. Это не было похоже на красивый, выверенный танец на льду — это было падение в бездну, где законы гравитации больше не действовали. Петя брал его жестко, без долгих, бережных прелюдий, ведомый глухим, животным инстинктом и алкогольным туманом, который окончательно выжег в нем любые сомнения. В каждом сокрушительном, резком толчке Гуменник вымещал всё то, что мертвым грузом давило на него последние три недели. В это рваное, неистовое движение уходила вся скопившаяся ярость от удушающего контроля, весь подсознательный страх перед безумием Малинина и, самое главное, то дикое, изнуряющее влечение, которое Петя так долго и упорно отрицал, считая своей галлюцинацией. Его пальцы до синяков впивались в бедра Ильи, фиксируя, подчиняя себе это гибкое, послушное тело. Это балансировало на тончайшей грани фола, на самой кромке острой, обжигающей боли, от которой темнело в глазах. Но Илья не пытался отстраниться. Напротив, он лишь сильнее, до белизны в костяшках, впивался короткими ногтями в напряженные плечи Пети, оставляя на коже багровые полосы. Он дышал шумно, надрывно, с каждым глубоким толчком с его губ срывался глухой, захлебывающийся всхлип, переходящий в тихий стон. Для Малинина эта боль не была мучением — она была священной, благословенной. Она была осязаемой, грубой реальностью, которая, наконец, ворвалась в его идеальный выдуманный мир. Эта боль была доказательством того, что Петя здесь. Настоящий, живой, тяжелый. Он соединялся с ним так глубоко и неистово, как никогда не напишешь ни в одном, сука, чертовом блокноте для языковой практики. Никакие идеальные русские слова не могли сравниться с этим оглушительным, физическим присвоением. Комната до самого потолка наполнилась плотным, горячим воздухом, соткавшимся из их тяжелого, прерывистого дыхания, надрывного скрипа металлических опор кровати и глухих, хриплых стонов, которые они уже не пытались сдерживать. Петя двигался в изнуряющем, лихорадочном ритме, теряя счет времени. Он чувствовал, как внизу живота всё сильнее стягивается в тугой, звенящий узел, грозящий вот-вот взорваться. Илья под ним буквально плавился, превращаясь в чистую, податливую глину. В моменты, когда сознание Малинина окончательно тускнело от наслаждения, его выученная, безупречная речь ломалась. Он шептал что-то совершенно несвязное, путая падежи и времена, переходя на ломаный русский, а когда дыхания критически не хватало, срывался на отчаянный, хриплый английский.  Илья слепо тянулся губами вверх, ловя капли петиного пота с шеи, с острых ключиц, впитывая его запах, его вкус. В этой сумасшедшей, пьяной эстетике, развернувшейся на смятых простынях, было что-то глубоко интимное и одновременно трагичное — в эти минуты они оба окончательно сходили с ума, каждый в своей персональной преисподней. Вспышка неизбежного финала накрыла их одновременно, резко и ослепительно, как удар молнии. Петя судорожно, рвано дыхнул Илье прямо в шею, до боли, почти до хруста сжав его таз руками, прижимая к себе вплотную, и излился длинными, горячими толчками. Вместе с этим судорожным, освобождающим выплеском из него будто выходила вся трехнедельная паранойя, весь липкий страх и напряжение — тело обмякло, освобождаясь от ментальных тисков. Илья кончил следом, в ту же секунду, даже не прикасаясь к себе. Его выгнуло дугой, из горла вырвался высокий, сорванный крик, перешедший в хрип. Его собственная разрядка наступила просто от этого дикого, сокрушительного, почти первобытного ощущения петиного присутствия внутри него, ставшего финальной точкой в их безумном слиянии.

***

...Через полчаса в комнате воцарилась тишина. Алкогольный туман начал потихоньку рассеиваться, оставляя после себя тяжелую истому и липкий пот. Петя лежал на спине, уставившись в потолок. Внутри было пусто и удивительно спокойно. Страх ушел, осталась лишь дикая физическая усталость. Илья лежал рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в петино плечо. Его рука бережно покоилась на груди Гуменника, улавливая медленные удары сердца. Илья не спал. Он смотрел на спящего профиль Пети, и на его губах блуждала блаженная, абсолютно умиротворенная улыбка. В его голове уже выстраивались строчки для завтрашней языковой практики. Строчки, в которых больше не нужно было ничего выдумывать. «Он пришел ко мне сам. Он взял меня так, как берут то, что принадлежит тебе по праву. Мой русский язык теперь идеален, потому что им я буду шептать ему „люблю“ каждое утро». Илья прижался ближе к теплому боку Пети, закрыл глаза и впервые за долгое время уснул по-настоящему счастливым. А Петя спал без сновидений, еще не зная, что этим вечером он не освободился от ментальной клетки, а собственноручно запер за собой замок. ы