The Sun Is Behind The Clouds

Дождь стучал по стеклу третий час подряд, превращая школьный двор в серое месиво. Я сидела в пустой лаборантской, перебирая стопки старых карточек по географии, которые уже давно пора было выбросить. Мой первый год работы учителем на полставки в этой глуши катился к чертям, и появление в школе странного инспектора из министерства радовало меня меньше всего. Дверь приоткрылась без стука. На Хва Джин вошел, стряхивая капли воды с темного воротника. На нем не было его привычного длинного плаща — только простая черная водолазка и помятые брюки. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, а на скуле желтел свежий синяк после вчерашней «беседы» с местной бандой в спортзале. — У вас есть пластырь? — глухо спросил он, присаживаясь на край старого деревянного стула. — В медпункте закрыто. Медсестра ушла пораньше. Я молча поднялась, подошла к навесному шкафчику и достала аптечку. Доставать медицинские принадлежности в этой школе мне приходилось чаще, чем проверять тетради. Вытащив антисептик и тканевый пластырь, я повернулась к нему. — Садитесь нормально, я не дотянусь, — тихо сказала я, подходя ближе. Хва Джин послушно повернул голову, глядя куда-то в сторону окна. Когда я аккуратно прижала смоченную вату к его ссадине, он даже не поморщился, лишь едва заметно дернулась жилка на его шее. Вблизи он не казался тем пугающим «Мрачным Жнецом», о котором шептались в учительском совете. Обычный человек, который просто чертовски устал делать грязную работу за других. — Спасибо, — буркнул он, когда я наклеила пластырь. Он не поспешил уйти, как делал обычно, а просто остался сидеть, разглядывая разложенные на столе старые карты. — Вы ведь не местная. Зачем приехали сюда? — Нужен был стаж, — я вернулась на свое место и взяла в руки очередную пачку карточек. — Думала, справлюсь. Оказалось, дети здесь... сложные. А администрация просто закрывает на все глаза, лишь бы отчеты были красивыми. Хва Джин хмыкнул, рассматривая кончики своих пальцев. — Они не сложные. Они просто привыкли, что им все сходит с рук. Когда взрослые ломаются перед ними, дети теряют ориентиры и начинают наглеть. Это не их вина, это вина системы, которая их не остановила вовремя. Я удивленно посмотрела на него. В его голосе не было злости или того менторского тона, который он использовал на общих собраниях. Он говорил это спокойно, почти с сожалением. — Вы поэтому выбрали такую работу? — спросила я, переворачивая карточку. — Чтобы останавливать их? — Скорее для того, чтобы защищать тех, кто сам не может, — Хва Джин поднял на меня взгляд. Его темные глаза больше не казались холодными, в них читалась какая-то простая, человеческая усталость. — Таких, как вы. Которые приходят сюда учить, а вместо этого вынуждены прятаться в лаборантских. Мы помолчали. Дождь за окном усилился, крупные капли с силой барабанили по жестяному отливу. Напряжение, которое обычно висело в воздухе рядом с инспектором, постепенно таяло, сменяясь странным, но уютным чувством безопасности. Хва Джин потянулся к столу, взял одну из моих карточек с изображением тектонических плит и принялся вертеть ее в руках, изучая старый шрифт. — Знаете, — тихо произнес он, не смотря на меня. — В следующую пятницу я закончу здесь дела с бандой Ким Мин Су. Директор подпишет бумаги, и в школе станет тише. Если у вас будет время после уроков... на окраине есть небольшая лапшичная. Там готовят ужасный бульон, но очень приличные пельмени. Сходим? Без разговоров о министерстве и трудных подростках. Я замерла на секунду, глядя на его профиль, на спокойные, сильные руки, которые сейчас аккуратно держали хрупкий картон. На его губах не было хищной усмешки — просто мягкая, почти незаметная линия. — Сходим, — ответила я, чувствуя, как впервые за эти месяцы искренне улыбаюсь. — Но только если пельмени действительно хорошие. За ужасный бульон я не ручаюсь. Хва Джин коротко кивнул, и на его лице на мгновение промелькнула настоящая, живая улыбка. Он поднялся со стула, аккуратно положил карточку на место и направился к выходу, возвращаясь к своей тяжелой роли. Но теперь я знала, что за этим черным плащом скрывается кто-то гораздо более глубокий и надежный. До пятницы оставалось три дня, и школа жила в странном, наэлектризованном ожидании. Хва Джин методично потрошил верхушку местной банды, и коридоры во время перемен притихли. Мы почти не разговаривали, но я постоянно ловила его присутствие рядом. Во вторник утром мы столкнулись у автомата с кофе в дальнем крыле. Я стояла, тупо глядя на мигающую красную лампочку — чашка застряла в пластиковом отсеке. Сзади послышались шаги. Хва Джин остановился рядом, бросил взгляд на заклинивший автомат, а затем просто коротко и точно ударил ладонью по корпусу чуть выше кнопок. Стаканчик с глухим стуком встал на место. — Механика, — коротко пояснил он, протягивая мне горячий пластик. — Спасибо, — я взяла кофе, коснувшись его пальцев. Они были ледяными, несмотря на удушливую духоту в коридоре. — Вы сегодня вообще спали? Он ничего не ответил, лишь слегка приподнял бровь, развернулся и пошел в сторону кабинета директора. На ходу он лениво разминал плечо, и я заметила, что на его водолазке у воротника слегка разорван шов. В среду пересечься не получилось, но в четверг после шестого урока я дежурила на третьем этаже. Из туалета в конце рекреации вывалилась компания парней из параллели Ким Мин Су. Они громко матерились, пинали пустые жестяные банки и явно искали, на ком сорвать злость. Увидев меня, самый высокий из них, заводила с крашеными волосами, нарочито медленно пошел навстречу, не убирая руки из карманов. У меня внутри все сжалось. Я прижала к груди журнал, готовясь к дежурному замечанию, которое они все равно проигнорируют. Но парень резко затормозил, так и не дойдя до меня три шага. Его взгляд метнулся куда-то мне за спину, а спесь мгновенно испарилась. Он буркнул что-то парням, и вся компания быстро, почти бегом, свернула к лестнице. Я обернулась. Хва Джин стоял у окна метрах в десяти от меня. Он просто курил в открытую форточку, рассеянно стряхивая пепел на улицу, и даже не смотрел на подростков. Он смотрел на меня. Заметив мой взгляд, он медленно затянулся, выпустил дым в окно и едва заметно, одним движением подбородка, спросил: «Все нормально?». Я кивнула. Хва Джин закрыл форточку, спрятал окурок в карманную пепельницу и пошел мимо меня. На секунду он притормозил, не поворачивая головы. — Завтра после четырех у входа. Не задерживайтесь, — тихо бросил он и пошел дальше, шурша подошвами по линолеуму. Пятница наступила внезапно, и воздух в школе казался густым от напряжения. После третьего урока по коридорам пополз слух: Ким Мин Су и его банда зажали кого-то на заднем дворе, за старыми теплицами, куда учителя обычно не заглядывали. Я не должна была туда идти. Мое дежурство закончилось, а в сумке лежали непроверенные тетради. Но ноги сами понесли меня через черный ход, мимо ржавых пожарных лестниц, прямо к заброшенной спортивной площадке. Когда я завернула за угол здания, все уже началось. Вокруг Мин Су стояло человек пять — крепкие парни из старших классов, злые, загнанные в угол инспекцией Хва Джина. Они понимали, что это их последний шанс вернуть контроль над школой. Сам Хва Джин стоял в центре этого полукруга. На нем не было плаща — только серая форменная рубашка Бюро с закатанными рукавами. Он выглядел пугающе спокойным. — Думаешь, приехал сюда, помахал корочкой и стал главным? — Мин Су сплюнул под ноги, перехватывая увесистую деревянную рейку от старой скамейки. — Мы тебя здесь зароем, инспектор. Никакое министерство не найдет. Хва Джин даже не встал в стойку. Он просто медленно обвел парней взглядом, остановившись на мне. На секунду его брови сошлись у переносицы — он явно не хотел, чтобы я это видела. «Уходи», — читал я в его глазах. Но с места двинуться не смогла. — Пятеро на одного, еще и с палками, — тихо, почти разочарованно произнес Хва Джин, переводя взгляд обратно на Мин Су. — Вас вообще ничему жизнь не учит. Первый из банды бросился на него сбоку, целясь кулаком в челюсть. Хва Джин даже не пошатнулся. Он просто сделал короткий шаг в сторону, перехватил чужое запястье и с глухим, страшным звуком впечатал парня лицом в сетку-рабицу. Тот мгновенно сполз на траву. Остальные двинулись одновременно. На секунду мне показалось, что его сомнут. Мин Су с криком замахнулся рейкой, целясь Хва Джину в голову. Я зажмурилась, но звука удара по дереву не последовало. Открыв глаза, я увидела, что Хва Джин заблокировал удар предплечьем, а второй рукой жестко и точно ударил Мин Су под дых. Подросток согнулся пополам, хватая ртом воздух, а палка с грохотом покатилась по асфальту. Все закончилось минуты за три. Это не было красивой дракой из кино. Это было сухое, методичное и очень профессиональное подавление. Хва Джин двигался экономно, без лишнего пафоса и криков, нанося только те удары, которые были необходимы, чтобы сбить противника с ног и лишить желания подниматься. Когда последний из парней остался сидеть на коленях, держась за разбитый нос, Хва Джин остановился. Его дыхание слегка сбилось, а на воротнике рубашки темнело свежее пятно грязи. Он не стал читать им нотации. Он просто достал из кармана телефон, набрал короткий номер и буднично произнес в трубку: — На заднем дворе. Забирайте. Оформляйте исключение по статье о групповом нападении. Положив телефон, он наконец повернулся ко мне. Банда Мин Су позади него тихо стонала, но Хва Джин больше не обращал на них внимания. Он медленно пошел в мою сторону, на ходу опуская рукава рубашки и застегивая пуговицы на манжетах. Его руки слегка подрагивали от адреналина, а на скуле, чуть выше того самого пластыря, который я наклеила в среду, расплывалась новая ссадина. Он остановился в двух шагах от меня. Напряжение, исходящее от него секунду назад, начало медленно спадать, сменяясь той самой привычной, человеческой усталостью. — Я же просил не задерживаться, — тихо сказал он, глядя на мою бледную физиономию. — Я... я просто услышала шум, — мой голос все еще немного дрожал от увиденного. Хва Джин внимательно посмотрел на меня, словно проверяя, в порядке ли я, а затем едва заметно вздохнул. На его губах появилась слабая, усталая улыбка. — Ладно. Будем считать, что вы проводили аудит работы Бюро. Идемте. Мое время вышло, а пельмени сами себя не съедят. Он развернулся и пошел к выходу с территории школы. Я поправила сумку на плече и сделала шаг следом, чувствуя, как внутри наконец отпускает липкий страх, уступая место странному, теплому спокойствию. До лапшичной мы шли пешком. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелую, сырую прохладу и огромные лужи, в которых дрожали отражения дешевых неоновых вывесок. Хва Джин шел чуть впереди, засунув руки в карманы брюк. На его плечах снова был тот самый темный плащ, но сейчас он не выглядел броней — скорее просто старой, привычной одеждой. Мы молчали минут десять. Я то и дело косилась на его профиль, пытаясь увязать в голове образ человека, который только что хладнокровно уложил на лопатки пятерых амбалов, с этим уставшим мужчиной, который сейчас аккуратно обходил лужи, чтобы не промочить ботинки. Возле круглосуточного мини-маркета он вдруг резко остановился. — Подождите секунду, — бросил он и скрылся за раздвижными стеклянными дверями. Я осталась стоять под козырьком, разглядывая асфальт. Хва Джин вернулся быстро. В одной руке он держал небольшую баночку холодного сладкого кофе, а во второй — круглую пластиковую коробочку с детскими согревающими пластырями, на которой был нарисован какой-то глупый улыбающийся пингвин. Он молча протянул мне банку кофе. Я взяла её — металл приятно холодил пальцы, которые до сих пор немного подрагивали после увиденного на заднем дворе. — Зачем это? — я кивнула на упаковку с пингвином. Хва Джин не ответил. Вместо этого он подошел ближе, вскрыл плотную пластиковую коробку и достал один пластырь. Его пальцы, покрытые мелкими старыми шрамами на костяшках, действовали на удивление аккуратно. Он потянулся к моему лицу. Я инстинктивно дернулась назад, но он мягко, едва ощутимо придержал меня за плечо. — Не вертитесь, — тихо, без тени иронии сказал он. — Вы, когда за сетку-рабицу держались, пока смотрели, руку ободрали. И на щеке царапина от ржавой проволоки. Сами не заметили? Я прикоснулась свободной рукой к лицу — пальцы действительно испачкались в подсохшей крови. Я так испугалась за него в тот момент, что вообще ничего не почувствовала. Хва Джин аккуратно прижал забавный пластырь с пингвином к моей щеке. Его ладонь на мгновение задержалась, и я почувствовала, какая она горячая по сравнению с сырым вечерним воздухом. От него пахло мятной жвачкой, которой он, видимо, пытался заглушить запах сигарет, и мокрой шерстью плаща. — Вот так, — он отступил на шаг, критически осматривая результат. На моем слегка удивленном лице этот детский пластырь смотрелся максимально нелепо, но в глазах инспектора мелькнуло что-то теплое, почти домашнее. — Теперь не занесёте грязь. — Выглядит глупо, да? — я слабо улыбнулась, открывая банку с кофе. — Зато практично, — Хва Джин спрятал оставшуюся упаковку в карман плаща и снова пошел вперед, чуть сбавив шаг, чтобы я теперь шла с ним вровень. — Пойдемте быстрее. И мы пошли дальше, плечом к плечу. Дистанция между нами всё еще оставалась, но теперь она больше не казалась глухой кирпичной стеной. Лапшичная оказалась совсем крошечной — всего четыре столика, обшарпанные деревянные стены и густой, влажный пар, поднимавшийся от огромных кастрюль за стойкой. Пожилой хозяин в засаленном фартуке даже не поднял головы, когда мы вошли, лишь негромко приветствовал нас на местном диалекте. В углу тихо шумел старый телевизор, показывая какой-то вечерний повтор новостей. Мы сели у самого окна. Хва Джин привычным движением снял свой тяжелый плащ, аккуратно повесил его на спинку стула и остался в простой серой рубашке с расстегнутым воротом. Без своей «инспекторской брони» в полумраке заведения он выглядел обыкновенно. Жесткие линии его лица смягчились под теплым желтоватым светом старой лампы. Через пару минут хозяин молча поставил перед нами две большие глиняные пиалы с дымящимися пельменями и плошку с острым соусом. Бульон действительно выглядел мутным и неаппетитным, но от самих пельменей шёл умопомрачительный аромат чеснока и кунжутного масла. Хва Джин взял деревянные палочки, разломил их и протянул мне. — Пробуйте, — коротко сказал он и первым подцепил пельмень, макнув его в соус. Я последовала его примеру. Тесто оказалось тонким, а начинка — сочной и пряной. После тяжелого, изматывающего дня это была лучшая еда в моей жизни. — Вы правы, бульон ужасен, а вот пельмени потрясающие, — честно призналась я, отправляя в рот следующий. Хва Джин тихо хмыкнул, и на его щеке обозначилась едва заметная ямочка. Он ел медленно, без спешки, словно этот ужин был единственным моментом за всю неделю, когда ему не нужно было никуда бежать и никого контролировать. — Я прихожу сюда, когда голова идет кругом, — заговорил он после недолгого молчания, глядя в свою тарелку. — Старик никогда не задает вопросов, а телевизор всегда бормочет об одном и том же. Помогает вспомнить, что за пределами школьных разборок есть нормальная, скучная жизнь. — Ваша работа кажется... очень одинокой, — я аккуратно подбирала слова, наблюдая за тем, как он крутит в руках палочки. — Вы постоянно переезжаете из города в город. Приходите туда, где все плохо, ломаете систему и уезжаете, оставляя за собой пепелище. У вас вообще есть место, которое вы зовете домом? Он поднял на меня глаза. В их глубине не было привычной жесткости Мрачного Жнеца. Только глубокая, застарелая усталость человека, который слишком много видел. — Дом — это просто квартира в Сеуле, где я бываю пару дней в месяц, — спокойно ответил он, сделав глоток простого ячменного чая. — Моя работа — это не про созидание. Я как хирург. Вырезаю опухоль, чтобы организм мог жить дальше. А вот лечить и восстанавливать этот организм — это уже задача тех, кто остается. Таких, как вы. Я замерла с палочками в руке, переваривая его слова. — Вы думаете, у меня получится? — тихо спросила я, взглянув на свое отражение в темном стекле окна, где на щеке все еще красовался глупый детский пластырь с пингвином. — После всего этого хаоса мне иногда кажется, что я выбрала не ту профессию. Что я слишком слабая для этого. Хва Джин отложил палочки, оперся локтями о стол и посмотрел на меня прямо, серьезно и очень внимательно. — Если бы вы были слабой, вы бы уволились в первый же месяц, как это делают остальные, — его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась железная уверенность. — Но вы остались. Вы прятались в лаборантской, но проверяли тетради. Вы боялись Мин Су, но не сбежали, когда началась драка. Слабость — это когда закрывают глаза на несправедливость ради своего комфорта. А у вас есть сердце. Школе нужны именно такие учителя. А от Мин Су и ему подобных я вас всегда прикрою. Пока я здесь. В лапшичной повисла тишина, нарушаемая только тихим бубнежом телевизора и шумом редких машин за окном. Между нами больше не было той профессиональной дистанции «инспектор и запуганный учитель». Мы просто сидели вдвоем в глухой провинции, спасаясь от сырого вечера за тарелкой горячей еды. И впервые за долгие месяцы я почувствовала, что нахожусь в абсолютной безопасности. — Спасибо, Хва Джин, — искренне сказала я, чувствуя, как к горлу подступает странный комок теплоты. Он ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул и снова взялся за палочки. Но я заметила, как расслабились его плечи. Я долго крутила в пальцах гладкие деревянные палочки, глядя на то, как над пиалой медленно тает прозрачный пар. В голове крутился один и тот же вопрос, который не давал мне покоя еще с того момента, как я впервые увидела его министерское удостоверение. — На Хва Джин, — тихо позвала я. Он поднял глаза, не отрывая чашки от губ, и сделал глоток чая. — Ваша работа в Бюро… Как вы вообще справляетесь с этим? Я имею в виду психологически. Вы ведь каждый раз приходите туда, где концентрируется худшее, что есть в людях. Злость, жестокость, безнаказанность. Неужели это не выжигает изнутри? Хва Джин медленно поставил чашку на деревянный стол. Он не стал отшучиваться или выдавать дежурные фразы из министерских методичек. Он откинулся на спину, упираясь затылком в стену, и на секунду прикрыл глаза, словно подбирая правильные, не пафосные слова. — Сначала выжигало, — просто ответил он, открывая глаза и глядя куда-то поверх моей головы, на стену с выцветшими плакатами. — В первый год работы мне казалось, что я сойду с ума. Ты приходишь в класс, а там сидят дети, у которых напрочь отсутствуют тормоза. Они ломают жизни сверстникам, издеваются над пожилыми учителями и искренне не понимают, что делают что-то не так. Потому что дома их научили: у кого сила и деньги, тот и прав. Он сделал небольшую паузу, барабаня пальцами по столу. Ритм был глухим, успокаивающим. — А потом я понял одну вещь, — продолжил он, переводя взгляд на меня. — Если я буду ненавидеть их или, наоборот, пытаться пожалеть каждого, меня надолго не хватит. Профессиональная деформация — полезная штука. Я перестал видеть в них просто запутавшихся детей. Для меня они стали объектами, которые нужно вернуть в рамки закона. Наше Бюро — это не про месть. Это про баланс. Если система дала сбой и не может защитить слабого, значит, должен прийти тот, кто сильнее хищника. — Но ведь вы бьете их, — я сказала это мягко, без упрека, просто констатируя факт, свидетелем которого стала час назад. — Физическая сила — это ведь тоже насилие. Хва Джин слегка наклонил голову набок. На его губах промелькнула бледная, едва заметная усмешка, но в ней не было злости. — Насилие — это когда бьют беззащитного, чтобы самоутвердиться, — спокойно возразил он. — А то, что делаю я — это демонстрация последствий. Эти подростки понимают только язык силы. Они не слушают разговоры о морали. Они смеются над слезами учителей. Но когда Мин Су получает удар под дых, до его сознания впервые доходит простая истина: он не бессмертен. Ему может быть больно. И его действия имеют цену, которую придется платить лично ему, а не его папочке. Это не насилие, это первый урок анатомии и ответственности. Жесткий, но единственный рабочий в их случае. Я молчала, разглядывая свои руки. Его логика казалась пугающей, но здесь, в этой школе, где администрация месяцами игнорировала синяки на лицах детей, она была единственной честной. — А вам самому не страшно? — спросила я, взглянув на свежую ссадину на его скуле. — Мин Су сегодня был с палкой. Завтра у кого-то в кармане окажется нож. Вы ведь тоже человек, Хва Джин. Из плоти и крови. Хва Джин посмотрел на меня в упор. В его темных глазах на мгновение промелькнуло что-то очень личное, скрытое глубоко за маской инспектора. Он протянул руку, взял со стола бумажную салфетку и аккуратно вытер каплю соуса с края моей пиалы, словно это было самым важным делом на свете. — Страх — это нормально. Он помогает оставаться живым и не терять бдительность, — тихо сказал он, убирая руку обратно в карман. — Но если я испугаюсь и уйду, кто останется здесь, в этом кабинете, когда они вернутся? Вы? Старик-директор? Нет. Так что у меня просто нет права на этот страх. По крайней мере, пока я на работе. Он снова взял палочки и кивнул на мою тарелку, плавно закрывая тему. — Ешьте. Пельмени совсем остынут, а у нас еще долгая дорога обратно. Я кивнула и потянулась к еде, чувствуя, как после этого разговора между нами исчезли последние остатки неловкости. Он не был героем без страха и упрека из комиксов. Он был просто человеком, который взял на себя смелость делать то, от чего все остальные трусливо отвернулись. Когда мы вышли из лапшичной, город уже окончательно погрузился в глухую весеннюю темноту. На Хва Джин снова накинул свой темный плащ, но теперь шел чуть медленнее, подстраиваясь под мой шаг. Мы свернули на тихую неосвещенную улочку, ведущую к небольшому двухэтажному дому, где я снимала крошечную комнату. Шаги Хва Джина больше не звучали той пугающей чеканкой, которую я слышала в школьных коридорах — теперь это был просто мягкий, размеренный звук шагов человека, который никуда не торопится. — Вы завтра уезжаете в Сеул? — тихо спросила я, нарушая молчание. Липкий туман нашего дыхания едва заметно подсвечивался редкими фонарями. — Нет, — Хва Джин покачал головой, не доставая рук из карманов. — Документы Мин Су и его компании нужно передать в окружной совет лично. Буду торчать в управлении до понедельника. Бумажная волокита утомляет сильнее, чем разборки на заднем дворе. Я невольно улыбнулась, представив сурового инспектора, угрюмо заполняющего бесконечные бланки при свете офисной лампы. — Рада, что вы еще побудете здесь, — честно призналась я. Он ничего не ответил, но я заметила, как он на секунду повернул голову в мою сторону, внимательно всматриваясь в мое лицо. Детский пластырь с пингвином на моей щеке уже немного отклеился по краям от сырости, и Хва Джин коротко выдохнул, спрятав легкую усмешку. Мы остановились у старой железной калитки моего дома. Здесь было совсем темно, только из окна первого этажа падал слабый желтый квадрат света. Я развернулась к нему, крепче сжимая ремешок сумки. — Ну, вот я и дома. Спасибо за пельмени. И за то, что выслушали. Хва Джин сделал шаг ближе, выходя из тени раскидистого дерева. В полумраке его глаза казались совсем черными, но в них больше не было той хищной зоркости, с которой он выслеживал хулиганов. Было лишь странное, почти домашнее спокойствие. — Это вам спасибо, — тихо сказал он, и его голос в ночной тишине прозвучал удивительно мягко. — Давно я так спокойно не ужинал. Налейте дома горячего чая и обработайте руку еще раз. Проволока была ржавой. — Хорошо, инспектор На, — улыбнулась я, открывая калитку. Он дождался, пока я дойду до крыльца и достану ключи. На секунду я обернулась. Хва Джин все так же стоял у калитки, высокий, силуэтный, надежно закрывая собой проход со стороны темной улицы. Настоящий защитник, который на несколько часов позволил себе побыть просто человеком. — До понедельника? — негромко спросила я, взявшись за дверную ручку. — До понедельника, — ответил он, едва заметно кивнув. — Спите спокойно. В этой школе вас больше никто не обидит. Когда я зашла внутрь и щелкнул замок, на душе впервые за долгое время стало абсолютно тихо и тепло. За окном послышались размеренные, удаляющиеся шаги На Хва Джина, уходящего обратно в темноту ночного города. Я разулась, повесила куртку на крючок в прихожей и прошла в комнату. На столе ровной стопкой лежали те самые непроверенные тетради по географии, из-за которых я так сильно переживала еще несколько часов назад. Ким Мин Су, его банда, страх перед завтрашним днем — все это внезапно отступило на второй план, оставив после себя лишь легкую, приятную пустоту. Я пододвинула стул, села и открыла верхнюю тетрадь. На первой странице корявым, торопливым почерком была выведена тема о тектонических плитах и строении Земли. Раньше этот небрежный почерк вызвал бы у меня только вздох разочарования и усталости. Но теперь, вспоминая слова Хва Джина о том, что этой школе нужны именно такие учителя, я посмотрела на детские каракули совсем по-другому. Эти подростки действительно были колючими и невыносимыми, но они просто выросли в системе, которая никогда не ставила им рамок. Потерев уставшие глаза, я поняла, что строчки начинают расплываться. Пальцы на руке все еще немного ныли, а пластырь с пингвином на щеке забавно натягивал кожу, когда я зевала. Проверку тетрадей пришлось отложить на утро. Я выключила настольную лампу, оставив комнату в мягком полумраке, и легла в кровать. Натянув одеяло до самого подбородка, я прислушалась к тишине за окном. Шум города утих, дождь больше не барабанил по стеклу. Впервые за долгие месяцы у меня не было желания запереть дверь на все замки и проверить окна. Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в глубокий, спокойный сон, точно зная, что в понедельник я вернусь в школу без прежнего страха.