Он уже с другой?

Шоу заканчивается, а значит, уже через час Илья останется один на один с собой. Можно будет выдохнуть, спрятаться от всех людей, камер и больше не натягивать улыбку. Последние недели он чувствует себя откровенно неважно. Плотное расписание вытягивает все силы, которых и без того будто стало меньше. А когда хочется зайти в интернет и отвлечься, то и этого сделать не выходит — там с самых различных ракурсов обсуждают не его катание, артистизм и вложение в программу, а его задницу. Про неё Илья часто слышал комплименты от альф, но одно дело комплимент, пусть и скользкий по своему содержанию, и совсем другое те пошлости, которые умудряются выдумать. Пишут и про живот. В зеркале Илья этого не видел — многолетним спортом и необходимостью соответствовать стандартам он давно потерял здравую оценку себя и своего тела. Теперь его отражение зависело от собственного настроения и от того, что ему могли ляпнуть накануне. «Набрал Малинин с лихвой, как беременный теперь» Беременный? Вспоминая это слово, он чувствует, как к горлу подступает тошнота. Новая рутина, затесавшаяся в расписание совсем недавно: сидеть на полу в туалете, ждать и надеяться, что сегодня приступ покинет его раньше, чем через час. Слабость окутывает все конечности, и он просто сидит согнувшись, мечтая, чтобы всё это поскорее закончилось. Скоро отпуск, он отдохнёт, и всё придёт в норму. Он обязательно сделает ежегодный чек ап. Точно, если уж вспоминать про здоровье: а когда у него была последняя течка? Воспоминания появляются вспышками. Как его накрывает симптомами скорой течки за две недели до Олимпиады. С мыслью об Олимпиаде приходит и мысль о Гуменнике, который в такой короткий срок смог подобраться слишком близко. Вспышки сменяются затяжными кадрами: Илью прижимают к кровати, над ним нависает спортивное подтянутое тело. Ему было слишком хорошо в тот вечер, чтобы думать хоть о чём-то. Единственное, чего и правда не получилось, — сформировать какие-либо межличностные отношения. Они пытались общаться после этого и в олимпийской деревне, и в переписке, но общих тем, как назло, не находилось. График продолжал оставаться бешеным, времени было мало. Так и перекидывались они вопросами о том, как дела, и получали формальный ответ, что всё хорошо. Илью это не то чтобы сильно парило. Шоу шли подряд, а вот потом, когда всё закончится, он сможет помечтать об этой крепкой спине и о своих ногах, закинутых на этот мощный разворот плеч. С Петром было хорошо, отрицать это сложно. Но так уж случается, что человек вроде бы неплохой, а обстоятельства совершенно не располагают к чему-то большему, чем одна ночь без обязательств. Может, этот Гуменник совсем никакой в жизни? Илья же его почти не знает. Живот скручивает новым спазмом. Он склоняется над унитазом, но его не рвёт — он не ел ещё сегодня. Может, поэтому и тошнит. Эмбер врывается внезапно. Илья обычно закрывался, но только перед самым отходом ко сну, а сейчас он даже не услышал, как хлопнула входная дверь. Девушка замечает приоткрытую дверь в ванную и сгорбившуюся на полу фигуру. — Илья! Ты в порядке? — она охает и опускается на корточки перед омегой. — Да, всё хорошо, — конечно, врёт. Уже пару недель как не всё хорошо, и самое неприятное в этой лжи — что она тоже не первая. Эмбер уже находила его в такой же позе в туалете между актами на шоу. Тогда он сказал, что это единичный случай, просто переутомление. Он и сам тогда надеялся, что это всего лишь симптом усталости или скорой течки. — Нет, я тогда не стала на тебя давить, но сейчас… — Эмбер осекается на полуслове, пытаясь заглянуть Илье в глаза. — Расскажи мне, что тебя беспокоит. — Нет, всё в полном порядке, правда… — Илья, ты беременный? — Нет, конечно, — Илья пугается самого страшного предположения, которое в своей голове выдвинул одним из первых. — С чего ты взяла? — Это первое, что приходит на ум, знаешь ли, — девушка отводит взгляд, явно задумываясь о чём-то. Повисает напряжённая пауза. — Это тот парень из России, да? Ты поэтому не хочешь говорить? — Нет, стоп. Я не хочу говорить об этом. — Почему? — Я не ел, вот и тошнит. — То есть с тем парнем у вас ничего не было? — Было, но я не хочу об этом говорить. — Сделай тест. — Что? — Тест сделай, иначе я сообщу твоим родителям, — девушка не собиралась отступать. — Ночь уже, где я тебе его возьму? — Сейчас принесу, у Алисы должен быть. Илье хочется что-то сказать вслед удаляющейся девушке: что если та, альфа, попросит тест, это будет выглядеть странно, и Алиса — хитрая лиса — обязательно заинтересуется, кому Эмбер его отдала. Но сил на препирательства нет. Лишь бы поскорее лечь спать. Этот день настолько сильно его вымотал, что хочется просто провалиться в сон и не знать, что всё это происходит с ним наяву. Эмбер возвращается слишком довольной и протягивает Илье тест в небольшой картонной упаковке. — Держи, — она вкладывает коробочку ему в ладонь и, не говоря больше ни слова, выходит из ванной, плотно закрывая за собой дверь. Илья остаётся один. В тишине слышно только, как где-то капает вода из крана размеренно и крайне раздражающе. Он разрывает упаковку негнущимися пальцами, читает инструкцию, хотя имеет довольно четкое представление, как это делается. Ему вдруг кажется, что воздух в ванной стал слишком плотным и спёртым. Он садится на край ванны, потом снова на пол — так привычнее, — делает всё, что требуется, и откладывает тест на бортик. Ждать — вот что самое невыносимое. Он сидит, обхватив колени руками, и смотрит на белую пластиковую полоску так, словно та вот-вот вынесет приговор. Сердце колотится где-то в горле, а перед глазами плывёт. Минуты растягиваются в часы. На самом деле прошло не больше десяти, когда он заставляет себя перевернуть тест. Две полоски. Первая такая яркая, контрольная, та, что говорит: тест работает. И вторая — чуть бледнее, но слишком отчётливая, слишком уверенная, чтобы списать её на брак или ошибку. Илья моргает раз, другой. Подносит тест ближе к свету, словно это что-то изменит. Нет, две. Внутри что-то обрывается. Не крик, не истерика — пустота. Звенящая, ледяная, она расходится из солнечного сплетения и заполняет всё тело до кончиков пальцев. Он всё ещё сидит на полу, и кафель холодит бёдра сквозь тонкую ткань тренировочных штанов, но он этого почти не чувствует. Эмбер присаживается на незаправленную с утра кровать и скроллит ленту, пытаясь скоротать время. Проходит пять минут, десять. Она откладывает телефон и начинает прислушиваться к тишине за дверью ванной. Слишком тихо. Она уже хочет постучать, когда дверь наконец открывается. Илья появляется на пороге бледный, с тестом в опущенной руке. Ей не нужно спрашивать. Достаточно одного взгляда на его лицо, чтобы всё понять. — Две, — говорит он глухо, и голос срывается на последней букве. А потом он начинает плакать. Плечи вздрагивают, по щекам бегут слёзы, а он стоит посреди комнаты и не знает, куда себя деть. Эмбер вскакивает с кровати, делает шаг к нему, но замирает, не решаясь прикоснуться без разрешения. С таким событием принято поздравлять, но сейчас это было бы настолько же неуместно, как на похоронах пить за здоровье почившего. — Илья... — она тянется к нему, хочет обнять. — Давай я побуду с тобой. Давай просто посидим, хочешь? Он мотает головой. Вытирает щёки ладонью — грубо, размазывая влагу по лицу, — и отступает на шаг. — Нет, — голос всё ещё дрожит, но в нём появляется что-то упрямое. — Я хочу побыть один. Пожалуйста. Эмбер колеблется. Она видит, как ему плохо, и каждая клетка в ней требует остаться, защитить и укрыть. Но Илья смотрит на неё покрасневшими глазами, и в этом взгляде читается такая мольба, что она сдаётся. — Хорошо. Но если что — я в соседнем номере. Позвони мне, ладно? В любое время. Он кивает. Эмбер уходит, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Илья остаётся один. В номере снова тихо. Он медленно, на негнущихся ногах, подходит к кровати и садится на край. Тест всё ещё зажат в пальцах, он кладёт его на тумбочку, аккуратно, полосками вверх. Теперь это просто предмет. Маленький кусок пластика, который только что перевернул всю его жизнь. Он забирается под одеяло, не раздеваясь, и сворачивается в комок. В голове — рой мыслей, и ни одну из них невозможно додумать до конца. Что теперь? Что ему делать с этой новостью? Что сказать альфе? Илья берёт телефон и открывает чат. Экран подсвечивает его лицо в темноте номера, и он долго смотрит на последнее сообщение: короткое «всё хорошо», отправленное неделю назад. Как написать то, что он должен написать? Как уместить в несколько слов то, что меняет абсолютно всё? Он начинает печатать. ilia_quadg0d_malinin Привет У меня есть новость Палец зависает над кнопкой отправки. Лучше, наверное, не шокировать сразу? Не вываливать всё вот так, посреди ночи, без подготовки? Он перечитывает написанное и думает, что это выглядит глупо. Слишком просто. Слишком обыденно для того урагана, который сейчас творится у него внутри. Хотя беременность — это и есть ураган. Тот самый, что переворотит весь привычный уклад жизни, разметает планы и выстроит что-то новое, совершенно незнакомое. Он нажимает «отправить» и сразу же выключает экран. Не ждать ответа. Не переживать о том, правильно ли сформулирована мысль. Папа всегда учил его, что надо бояться не до шторма, а во время. Вот бы кто-нибудь ему сказал, как перестать бояться сейчас. Илья откладывает телефон, зарывается лицом в подушку и закрывает глаза. Утро слишком далеко, но он сделал первый шаг. Остальное будет завтра.

***

На следующее утро ответа не приходит. Илья просыпается поздно, потому что провалился в сон только под утро. Солнце уже вовсю заливает номер, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Первое, что он чувствует, ещё до того как открыть глаза, — тошноту. Она подкатывает мягко, но от этого не менее невыносимо. Он сглатывает, пытается дышать ровно, прижимает ладонь ко рту. Второе, что он делает, — тянется к телефону. Экран загорается, но уведомлений нет. Ни одного. Чат с Петром пуст, если не считать двух вчерашних сообщений, которые теперь висят там, как неприкаянные, без ответа, без реакции, без чего-либо. Илья смотрит на экран долго, слишком долго. В груди что-то сжимается, но он запрещает себе думать об этом сейчас. Мало ли почему. Может, тренировка. Может, разница во времени. Может, Пётр просто ещё не видел. Он заставляет себя встать, дойти до ванной и умыться. Холодная вода немного приводит в чувство, но тошнота никуда не девается — теперь к ней примешивается слабость, растекающаяся по рукам и ногам тяжёлым киселём. Он опирается о раковину и смотрит на себя в зеркало: бледный, с тёмными кругами под глазами, волосы спутаны. Беременный. Это слово всё ещё кажется чужим, не про него. Но где-то там, внутри, уже поселилось странное, незнакомое ощущение, будто его тело больше не принадлежит ему одному. Умывшись, он возвращается в постель. Вставать нет сил, да и незачем. В расписании на сегодня — пустота. Следующее шоу только завтра вечером. Он должен был радоваться свободе, а вместо этого лежит, подтянув колени к груди, и бездумно листает ленту. Спустя какое-то время он видит фотографии. Петр с детьми. Чьи они Илья не знает, но узнает знакомый спорткомплекс, там он занимался у Арутюняна. Это неважно. Важно то, как Петр выглядит: беззащитно-трогательный, с мягкой улыбкой, которую Илья никогда не видел у него раньше. Вот он стоит, согнувшись, и маленькая девочка в яркой кофте привалилась к его плечу, а он придерживает её за плечо огромной ладонью. Альфа стоит на льду в одном незашнурованном коньке, и не думал, видимо, отказывать в фотографии, не отмахнулся, не попросил даже подождать. Илья смотрит на эти кадры, и внутри что-то ломается. Слёзы подступают внезапно. Он не пытается их сдержать. Просто лежит и плачет, глядя на чужое лицо на экране, пока картинка не начинает расплываться перед глазами. Гормоны делают своё дело — истерика накрывает его с головой, без предупреждения. Он всхлипывает, утыкается лицом в подушку, а пальцы всё ещё сжимают телефон, с которого на него смотрит Пётр. Почему он не отвечает? Что он подумал, когда прочитал? А если не прочитал вообще? Илья откладывает телефон и переворачивается на спину. Рука непроизвольно ложится на живот, ладонь гладит его, пока ещё плоский, тёплый и ничего не выдающий. Мозг услужливо подкидывает картинки: Петя держит на руках их ребёнка, Петя возится с ним на полу, Петя учит его стоять на коньках смешно и неуклюже, но у него бы получилось. Он представляет, каким Петя мог бы быть отцом: внимательным, терпеливым, и, конечно же, заботливым. Представляет, как поскорее попытался бы восстановиться после родов, как на ледовые шоу они ездили бы уже втроём, как маленький человечек сидел бы за бортиком, а Пётр после проката подхватывал бы его на руки. Он вспоминает инстаграм Саши Трусовой, которая расцвела после родов и в кратчайшие сроки начала прыгать четверные. Сколько ей пишут восторженных комментариев. Может, и у него получится? Может, это не конец карьеры, а только её новый виток? Может, Пётр, увидев эти две полоски, не испугается, а... Илья обрывает себя. Хватит. Нечего строить воздушные замки, пока в чате висит непрочитанные сообщения. Он снова берёт телефон, открывает чат, а ответа всё нет.

***

Пётр Гуменник не привык жаловаться на усталость. Сезон выжал его досуха, но он сам выбрал этот путь и сам отвечал за каждое своё решение. После Олимпиады он вернулся в Россию с тяжёлым сердцем и путаницей в голове. Медаль? Нет. Зато появилось что-то, чего он не ожидал: короткая, ослепительная ночь с Ильёй Малининым. Она вспыхнула и погасла, оставив после себя странное послевкусие — смесь нежности, неловкости и невысказанных слов. Первые дни после Игр он ещё жил этим воспоминанием. Открывал чат, перечитывал их короткую переписку, набирал сообщение и стирал. Хотелось продолжить, хотелось поговорить по-настоящему, но реальность быстро отрезвила. Допуска на международные старты у него не было, и когда он появится — неизвестно. Увидеться с Ильей будет почти невозможно. Визовые сложности с обеих сторон гигантские, а мир, в котором они живут, вообще не располагает к тому, чтобы строить мосты через океан. В какой-то момент он просто сел и здраво оценил обстановку. Красивая сказка, случившаяся в олимпийской деревне, останется сказкой. Он закрыл чат и заставил себя не возвращаться к нему. Решение далось тяжело, но скучать долго не пришлось: жизнь подкинула новое отвлечение. С ним на Олимпиаду ездила Елизавета Туктамышева — омега, которую он знал много лет, но по-настоящему сблизился только теперь. Лиза тоже возвращалась с Игр с разбитым сердцем: у неё случился короткий, но болезненный недороман с девушкой из американской сборной — Эмбер. Мир фигурного катания вообще тесен до неприличия, и от этого хотелось то ли смеяться, то ли выть. Они с Лизой сошлись на общей подавленности. Оба вымотанные, оба эмоционально израненные, оба пытающиеся найти хоть какую-то опору. Ничего серьёзного пока не планировали — просто быть рядом, присмотреться и пообщаться. А там как пойдёт. В каждом из них теплилась призрачная, почти стыдная надежда на чудо. Может, получится? Может, из этого вырастет что-то настоящее? Так они и договорились вместе улететь на сборы к тренеру Арутюняну. Пётр, чтобы готовиться к следующему сезону, восстанавливать форму и работать над новыми программами. Лиза — уже завершившая карьеру, но не мыслящая себя безо льда — сама давала небольшие уроки начинающим фигуристам, и в спорткомплексе Арутюняна для неё нашлось место. Америка встретила их жарким солнцем и бешеным темпом. Дни сливались в череду тренировок, подкаток, ОФП и бесконечных часов на льду. Пётр выкладывался до темноты в глазах, а вечером падал в кровать и засыпал, едва голова касалась подушки. Именно там, в стенах спорткомплекса, его и поймали для фотографии с ребёнком. Медийность Петра после Олимпиады заметно выросла, так что просьба о снимке не удивила. Он даже не подумал отказать. В свободное время они с Лизой выбирались из временного дома. Исследовали лесопарки, каньоны, валялись у бассейна, подставляя лица солнцу. Путешествовали по окрестностям и выкладывали фотографии в соцсети — их совместные снимки появлялись всё чаще, и Пётр не видел в этом ничего особенного. Ему нравилось проводить время с Лизой: она была лёгкой, понимающей, не требующей ничего сверх того, что он мог дать. Они оба всё ещё присматривались друг к другу, но рядом становилось теплее. Единственное, от чего Пётр сознательно отгородился: соцсети. Сообщения от незнакомцев, фанатов, которые хотели отследить каждый шаг, хейтеров, коллег по цеху — всё это накапливалось бесконечным потоком, разгребать который не было ни сил, ни желания. В начале сборов он принял решение: сосредоточиться на себе, на Лизе и на тренировках. Ещё и диплом в университете висел на носу — нужно было доделывать работу, отвечать научнику, вычитывать главы и готовить речь. Так что он просто перестал заходить в директ. Выкладку фотографий в инстаграм он доверял Лизе — у неё было больше времени и чутья на красивые кадры. Это было удобно. Он не думал, что среди сотен непрочитанных сообщений может быть что-то по-настоящему важное.

***

А между тем Илья Малинин открывал инстаграм и натыкался на очередную фотографию. На этот раз Пётр был не один. Рядом с ним стояла невысокая девушка, с лёгкой улыбкой и тёплым взглядом, обращённым к нему. В подписи что-то нейтральное и понятное далеко не всем, но Илья не читал. Он смотрел на лица. Она красивая. Омега — он определил это сразу, по каким-то неуловимым, считываемым на инстинктах признакам, Илья же мог видеть ее где-то? Кто она? Почему она рядом с ним? Почему они так близко? Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще. Илья листал дальше и видел ещё снимки, уже из парка, с каньонов и с вечерней прогулки. Везде они вдвоём. День за днем, совместные кадры, совместное время и совместная жизнь, о которой он ничего не знал. Вот, значит, почему он не ответил. Илья почувствовал, как внутри что-то обрывается в который раз за последние сутки. В голове заметались мысли, одна страшнее другой. Пётр не отвечает не потому, что занят. Он не отвечает, потому что ему всё равно. Потому что та ночь для него ничего не значила. Потому что рядом с ним уже есть кто-то другой. Телефон выскользнул из пальцев и упал на одеяло. Илья лежал неподвижно, глядя в потолок и чувствуя, как тошнота подкатывает снова — и теперь он не мог сказать, от беременности она или от осознания собственной ненужности. Он не будет больше писать. Не станет навязываться. Если Пётр не ответил на первое сообщение, то что изменит второе? Он не унизится до того, чтобы выпрашивать внимание. Не сейчас и не в этом состоянии. Но рука всё равно потянулась к животу медленно и неосознанно, словно ища там единственное, что мог послужить якорем в реальность. — Ну и что мне с тобой делать? — прошептал он в пустоту.

***

Время шло, а ответа от Петра всё не было. Тур катился к финальным городам, и с каждым переездом силы Ильи таяли. Он уже не проверял директ — просто перестал. Зато всё чаще думал о том, что скрывать правду от родителей становится невыносимо. Мама звонила через день, папа интересовался графиком, и каждый раз Илья врал — про усталость, про плотное расписание, про то, что всё хорошо. Он знал: ещё немного, и они догадаются сами. Или, что хуже, прочитают в интернете. Надо было решаться. Сообщить первым, пока это не сделал кто-то другой. Примерно в те же дни Пётр и Лиза выехали за пределы города. Солнце клонилось к закату, заливая салон автомобиля мягким золотистым светом. Впереди лежала дорога в соседний штат, там, в небольшом ледовом дворце, давали одно из последних гастрольных шоу с участием звёзд мирового фигурного катания. Илья значился в числе хедлайнеров, и хотя его имя на афише было ожидаемым, присутствие в труппе Эмбер добавляло гастролям особого ажиотажа. Лиза купила билеты заранее не столько ради шоу, сколько из тайного желания увидеть Эмбер хотя бы издалека, не подходя и не заговаривая. Она не говорила этого вслух, но Пётр всё понимал. Он вёл машину, периодически поглядывая на навигатор. Лиза сидела рядом, поставив телефон на колено и лениво перелистывая новостную ленту. В салоне играло что-то ненавязчивое из радио, пока она вдруг не присвистнула и не убавила звук. — Ого, Петь. Тут про... — она замялась, подбирая слово, — про Малинина пишут. Пётр покосился на неё, но дорога требовала внимания. — Что пишут? Лиза поморщилась и поднесла экран ближе к глазам. — Очевидная желтушная статья. Довольно мерзкая, честно говоря. Будешь слушать или не хочешь забивать голову? — Читай уже, раз начала. СКАНДАЛ В МИРЕ ФИГУРНОГО КАТАНИЯ: ИЛЬЯ МАЛИНИН БОЛЬШЕ НЕ В ФОРМЕ? Анонимный источник, близкий к команде популярного ледового шоу, сообщает: омега Илья Малинин вот уже несколько недель чувствует себя неважно. Зрители давно заметили, что фигурист набрал вес, а покрой костюмов в текущем туре стал заметно свободнее в одних местах и подозрительно теснее в других. Но списывать всё на «переутомление» и «плотный график», как это делают представители артиста, с каждым днём всё сложнее. «Он поправился не просто так, — утверждает инсайдер на условиях полной анонимности. — Это видно невооружённым глазом. Характерная припухлость, изменившаяся походка и осторожность в движениях. Пропало из программы фирменное сальто! Живот уже не скрыть, а он всё делает вид, что ничего не происходит. Видимо, сам до последнего не хотел верить или надеялся, что никто не заметит». Наш источник также сообщает, что во время Олимпийских игр Илья был замечен в компании сразу нескольких альф из разных сборных. В числе возможных кандидатов называют и российского фигуриста Петра Гуменника. Подробности того, что происходило в олимпийской деревне после отбоя, остаются тайной, но, как говорится, выводы делайте сами. Так что же это — долгожданная беременность или умелый пиар-ход? И кто же счастливый отец или, может, сам омега не знает ответа на этот вопрос? Эти вопросы редакция задаёт не ради праздного любопытства, а потому, что поклонники имеют полное право знать, на что их кумир меняет карьеру. Следите за обновлениями — мы будем первыми, кто расскажет вам правду. Лиза замолчала. Телефон погас, и в салоне повисла тишина, нарушаемая только ровным шумом колёс по трассе. — Какая же грязь, — тихо сказала она. — Они вообще думают, что пишут? «Сам омега не знает ответа»... Фу. Пётр сжал руль. Перед глазами на миг вспыхнула та ночь: жаркое переплетение тел, сбитое дыхание, запах феромонов, а потом — тишина, неловкие сообщения и его собственное решение «не усложнять». — Петь, — Лиза повернулась к нему и заглянула в лицо. — У вас с ним что-то было? Пётр не стал отводить взгляд. Они с Лизой договорились быть честными друг с другом, и он не собирался нарушать это правило. — Да, одна ночь. У него течка уже заканчивалась, шанс беременности был минимальный. Мы оба понимали, на что шли. — Минимальный — не значит нулевой, — заметила Лиза. — Я знаю. Но ты сама-то в это веришь? — Пётр кивнул на её телефон. — В эту статью? Это же обычная грязь. Журналистам делать нечего, вот и перемывают кости. Вес — дело нестабильное, сама знаешь, особенно у омег. Ты посмотри, какие проблемы у наших: у всех скачет туда-сюда. Лиза помолчала, глядя в окно. За стеклом проплывали одноэтажные домики пригорода, сменяясь бесконечными полями. — Ты ему писал? После той ночи? — спросила она тихо. — Пытался, но ты же знаешь наш график. Допуска нет, визы, расстояние... — он осёкся. — Я решил, что не стоит. Что это просто красивая сказка, которая закончилась. — Решил или испугался? Пётр не ответил, а Лиза не стала давить. Вместо этого она протянула руку и накрыла его ладонь, лежавшую на руле. — Я не осуждаю, просто спросила. Он перевернул ладонь и переплёл их пальцы, выражая благодарность в этом жесте. Так они и ехали дальше, держась за руки и смотря, как закатное солнце растворяется в горизонте. На подъезде к ледовому дворцу они оба оживились. Парковка была забита, зрители стекались к входу плотным потоком. Пётр и Лиза проскользнули внутрь, как обычные зрители, — никто не узнавал их в полумраке, никто не просил автографов. Они нашли свои места на верхнем ярусе, почти под самым сводом арены, и устроились рядом, близко, касаясь плечами. Первый акт начался с яркого и динамичного пролога. Вспыхнули софиты, загремела музыка, и на лёд вылетела первая пара, но Пётр почти не видел их. Он ждал только на одного человека. Илья появился через несколько номеров. Он выехал на середину катка в черном костюме, расшитом серебряными нитями. Тонкая ткань облегала плечи и грудь, подчеркивая очертания фигуры. Свет выхватил его лицо бледное и осунувшееся, но такое знакомое, что у Петра защемило где-то под рёбрами. Илья двигался иначе, чем раньше: осторожнее, будто прислушиваясь к себе на каждом шагу, но в катании это почти не чувствовалось. Он всё ещё был великолепен. — Он похудел, а не поправился, — тихо произнесла Лиза, не отрывая глаз от льда. — Или это костюм так скрывает? Пётр промолчал. Он следил за каждым движением Ильи и чувствовал, как внутри нарастает странное, почти забытое волнение. Рядом с ним Лиза, едва заслышав первые аккорды музыки Эмбер, подалась вперёд. Её взгляд прикипел к американской фигуристке, и на губах появилась нежная, чуть грустная улыбка, которую Пётр уже видел раньше — в те ночи, когда они говорили о прошлом. Так они и сидели в полумраке трибун: двое зрителей, каждый заворожённый своим, и при этом держались за руки. Вот так оно и было: запутанно и необъяснимо. Когда первый акт закончился, зал взорвался аплодисментами. Объявили антракт. Пётр и Лиза переглянулись и почти одновременно выдохнули. — Я бы сейчас выпила чего-нибудь, — призналась Лиза. — Пойдём? — Иди, я тут побуду. Лиза поднялась и, легко коснувшись его плеча, ушла в фойе.

***

Второй акт начался без Ильи. Сначала Пётр не придал этому значения. Мало ли смена костюма, пауза между номерами или другой порядок выхода. Но шли минуты, объявляли следующих участников, а Ильи на льду всё не было. Его не было и во время группового номера. Пётр заметил, как пробежала за бортиком Эмбер быстрее обычного, с озабоченным лицом. Как переглянулись между собой другие фигуристы. Что-то случилось. Он вытащил телефон. Открыл директ, впервые за долгие недели осознанно и целенаправленно. Палец скользнул по списку чатов, пока не упёрся в знакомое имя. Илья Малинин. Два непрочитанных сообщения. ilia_quadg0d_malinin Привет У меня есть новость Пётр замер. Экран телефона подсвечивал его лицо, а он смотрел на эти строки и чувствовал, как внутри всё обрывается. Два сообщения, отправленных тогда, когда он самоуверенно решил «не усложнять» и перестал заходить. И тут в голове, как картинки в калейдоскопе, сложились вместе: жёлтая статья с мерзкими намёками, фотографии с предыдущих городов тура, на которых Илья выглядел всё более измождённым, и сегодняшний невыход на лёд. Он не поправился. Он не «потерял форму». Он... Пётр, не думая больше ни секунды, набрал сообщение. petr_og Я здесь, на трибуне. Ты где? Я могу спуститься. И прикрепил фотографию, на которой был виден каток с высоты, полные зрительские ряды и лёд, подсвеченный прожекторами.

***

В нескольких минутах ходьбы от трибун, в тесной, ярко освещённой гримёрной, Илья сидел на полу туалетной кабинки. Красивый костюм, расшитый серебром, был всё ещё на нём — только верхние крючки расстёгнуты, а длинные рукава подвёрнуты до локтей, насколько это возможно. Он сидел, привалившись спиной к холодной плитке стены, и дышал ртом, пытаясь унять новый приступ тошноты. Перед глазами плыло. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, скручивало спазмами, и он уже не понимал, сколько прошло времени с тех пор, как объявили его выход. В голове билась одна и та же мысль: так больше нельзя. Нельзя каждый вечер скручиваться над унитазом и делать вид, что ничего не происходит. Нельзя врать маме по телефону, что всё хорошо. Нельзя ждать, что проблема рассосётся сама собой. Родители наверняка уже догадываются или догадаются вот-вот, если он не возьмёт себя в руки и не скажет им первым. Телефон завибрировал на кафельном полу. Илья с трудом сфокусировал взгляд. Экран загорелся, высветив новое сообщение. Не от Эмбер, не от менеджера, а от Петра. И следом фотография, на которой арена, та самая, где он час назад исполнял свой номер. Илья смотрел на снимок и не мог заставить себя пошевелиться. Он закусил губу и вдруг почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы то ли облегчения, то ли страха, то ли всего сразу. Он написал. Илья перевёл взгляд на своё отражение в тёмном экране выключенного телефона: бледный, с дрожащими руками, сидящий на полу в концертном костюме, и всё же он потянулся к телефону, чтобы ответить. ilia_quadg0d_malinin Я за кулисами. Попрошу Эмбер, она встретит. Он отправил сообщение и тут же набрал Эмбер. Та ответила после первого же гудка — запыхавшаяся и встревоженная. — Ты где? — Я в гримёрке, — голос Ильи звучал глухо, но уже спокойнее, чем несколько минут назад. — Послушай, тут такое дело… Пётр здесь. Я хочу с ним поговорить. Пожалуйста, встреть его у служебного входа и проводи ко мне. В трубке повисла пауза. — Пётр? Тот самый? — Эмбер явно переваривала услышанное. — Как он здесь оказался? — Не знаю, — честно ответил Илья. — Он просто написал, я не спрашивал. Эмбер, к её чести, не стала задавать лишних вопросов. — Хорошо. Я встречу. Тебе опять плохо? — Да, — ответил он и отключился.

***

Пётр получил ответ и тут же поднялся с места, стараясь не мешать зрителям, возвращавшимся после антракта. Лиза, заметив его движение, вопросительно подняла бровь. — Я спускаюсь за кулисы, — сказал он. — Илья попросил о встрече. Лиза на мгновение замялась, потом тоже поднялась. — Я с тобой. Не хочу сидеть тут одна. Они вдвоём, пригнувшись и извиняясь перед соседями по ряду, пробрались к проходу. Лестница, фойе, ещё одна лестница и вот они уже у служебного входа, где их ждала Эмбер. Девушка стояла, скрестив руки на груди, и разглядывала приближающуюся пару. На Петре её взгляд задержался лишь на мгновение оценивающий и холодный, как у коммуниста на буржуазию. Но вот когда она увидела Лизу, в её глазах что-то дрогнуло. — Мы вместе приехали, — объяснил Пётр, чувствуя некоторую неловкость. — Я поняла, — тихо ответила Эмбер, не сводя глаз с Лизы. — Привет. — Привет, — выдохнула Лиза. Повисла напряжённая пауза. Пётр кашлянул. — Илья попросил проводить, — Эмбер, спохватившись, снова стала деловой. — Идём. Гримёрка в конце коридора. Имей в виду, он не очень хорошо себя чувствует. Они двинулись по узкому коридору. У нужной двери Эмбер остановилась и посторонилась, пропуская Петра вперёд. — Я побуду здесь, — сказала она. Пётр кивнул и скрылся за дверью. Лиза осталась стоять рядом с Эмбер. Коридор был пуст, и тишина между ними звенела громче любой музыки. — Ты как? — спросила Эмбер, не глядя на неё. — Я… — Лиза запнулась и вдруг выдохнула, решившись. — Я вообще-то приехала сюда ради тебя. Эмбер повернулась к ней медленно и недоверчиво. — Ради меня? — Глупо, да? Мы не виделись столько месяцев, а я как дура купила билет и потащила Петра за компанию. И даже не знала, подойду ли. Но когда увидела тебя на льду… Она не договорила. Эмбер шагнула вперёд и обняла её крепко, зарываясь носом в волосы, будучи выше на полголовы из-за коньков. — Не глупо, — прошептала она. — Совсем не глупо.

***

В гримёрке было душно. Пахло цветами от чьего-то букета и едва уловимо мятой, которую заваривают от тошноты. Илья стоял у зеркала. Он успел поправить костюм, застегнул верхние крючки и даже провёл расчёской по волосам, но ничто не могло скрыть его бледности и кругов под глазами. Увидев Петра, он дёрнулся было навстречу, но остановил себя и просто стоял, сжимая пальцами край гримёрного столика. — Привет, — сказал Пётр и почему-то охрип на первом же слове. — Я только сейчас прочитал твои сообщения. Прости. Так эта новость то, о чем я думаю? Илья смотрел на него долго, испытующе, прежде чем кивнуть. Потом уголки его губ дрогнули, еще не улыбка, но что-то близкое к ней. — Я знаю, что пишут в интернете, — он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — Но ты не верь, пожалуйста. Я был только с тобой. Пётр выдохнул со свистом, будто только что скинул с плеч невидимый груз. Он шагнул ближе. — А ты сам? — спросил он, сбиваясь на полуслове и даже не заметив этого. — Ты уверен, что хочешь… это всё? Рожать, я имею в виду. Илья опустил взгляд. Его ладонь легла на живот плоский, едва изменившийся, но это не оставалось незаметно на камерах, чуть округлившийся внизу, если знать, куда смотреть. — Я не уверен. Я вообще ни в чём не уверен, Петь. Я только знаю, что оно есть. Пётр больше не сказал ни слова. Он медленно опустился перед Ильёй — сперва на одно колено, потом второе, — и потянулся к его животу. Пальцы легли на ткань костюма, ощупывая едва заметную выпуклость, а затем Пётр наклонился и прижался губами прямо к тому месту, где под слоями ткани и кожи теплилась крошечная, ещё никому не видная жизнь. Поцелуй вышел долгим и немного неуклюжим. Илья замер. Его пальцы вздрогнули и сами собой легли Петру на затылок. — Что ж, — прошептал Петр, глядя на складки ткани. — Тогда, наверное, будем разбираться вместе.

***

Через несколько дней на официальной странице Ильи появилось заявление: спортсмен принял решение пропустить первую половину следующего сезона. Причины не раскрывались — сухая формулировка, благодарность болельщикам за поддержку, просьба отнестись с пониманием. Жёлтая газетёнка, разумеется, не заставила себя ждать. Новая статья вышла под заголовком ещё более гнусным, чем предыдущий: ИЛЬЯ МАЛИНИН УХОДИТ ИЗ СПОРТА? ОМЕГЕ НУЖНО ВРЕМЯ, ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬ ГОРМОНАЛЬНЫЙ ФОН И РЕПУТАЦИЮ Наш источник сообщает: перерыв связан не только с физической формой, но и с последствиями неких личных решений, о которых сам спортсмен предпочитает молчать. Ходят слухи, что омеге потребовалось время, чтобы восстановить гормональный фон после медицинского вмешательства, того самого, которое позволяет избежать нежелательных последствий бурных олимпийских ночей. Видимо, не захотел позориться. Что ж, выбор каждого, но поклонники в праве знать, из-за чего им предлагают ждать. Пётр прочитал статью первым. Он сидел на диване, хмурясь так, что на лбу залегла глубокая складка, и сжимал телефон в ладони с такой силой, что побелели костяшки. — Они вообще имеют право такое писать? — прорычал он. — Имеют, — Илья подошёл сзади и положил руки ему на плечи. — У них на всё есть право, а вот у нас нет права на ошибку в формулировке. Пётр хотел сказать что-то резкое, но осёкся. Отложил телефон и развернулся к Илье. Прошло пару месяцев, и живот уже заметно округлился — больше не спрятать и не скрыть. Пётр протянул руку и осторожно, почти благоговейно, огладил его ладонью. Ткань мягко обтягивала наметившуюся выпуклость, и под ней угадывалась та самая жизнь, которую жёлтые писаки только что с лёгкостью списали в небытие. — Пусть пишут, — тихо сказал Илья и накрыл Петрову ладонь своей. — У нас всё равно всё будет хорошо. Пётр не стал отвечать. Он притянул Илью ближе, уткнулся лбом в живот и закрыл глаза.