То что делает нас Сильнее

--- Вечер начался обычно. Они впятером разбирали очередное дело — призрак заброшенного склада оказался контрабандистом в простыне. Фред уже строил планы на новую ловушку, Велма записывала показания, Дафни искала пятна от кофе на своём шарфе. Шэгги и Скуби, как всегда, спорили из-за последней булочки с корицей. — Она моя, Скуб! Я первый взял! — Ты первый признался, что не голоден! Шутливая перепалка закончилась тем, что Скуби обиженно засопел и ушёл ночевать к Фреду — у того дома был мягкий диван и холодильник, всегда полный сосисок. Шэгги решил прогуляться один, чтобы остыть. Он сунул руки в карманы своих зелёных штанов и побрёл в сторону парка. Луны не было. Фонари мигали через один. Он не услышал шагов. Только резкий запах пота и дешёвого пива — и тут же чья-то рука, похожая на клешню, схватила его за шиворот и дёрнула в тёмный проулок между гаражами. — Что за —?! Удар в живот свернул дыхание. Шэгги согнулся пополам, и в этот момент чей-то тяжёлый ботинок прилетел прямо в лицо. Из разбитого носа хлынула тёплая кровь, заливая губы и подбородок. — О, смотрите, тощий попался, — ленивый, пьяный голос. — А ну-ка, дайте ему нормально. Их было четверо. Может, пятеро. Шэгги не мог разобрать — перед глазами всё плыло, а удары сыпались со всех сторон. Толчок в спину, и он рухнул на колени в какую-то жижу — то ли масло, то ли собственная кровь. — Встань, ссыкун. — Кто-то пнул его в ребро. Раз. Другой. Третий. Шэгги услышал хруст и закричал — коротко, сдавленно, потому что следующий удар пришёлся по рту, раздирая губу до самой десны. Его били долго. Минуту? Пять? Десять? Он потерял счёт времени. Кроссовки месили его живот, бока, пальцы на ногах переломаны? Или просто нестерпимо болят? Кто-то схватил его за волосы, поднял голову и с размаху врезал о кирпичную стену. В ушах зазвенело. Из рассечённой брови кровь заливала левый глаз — теперь он совсем не открывался. — Проси пощады, гнида. Шэгги хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Кровь, соль, рвота подкатила к горлу — его ударили в солнечное сплетение, и он выгнулся дугой, ловя ртом мутный воздух. — Не хочет просить. Гордый, — усмехнулся другой голос, более высокий, визгливый. — Ну давайте ещё. Его повалили на землю и пинали уже лёжа. По позвоночнику, по почкам, по затылку. Шэгги свернулся в клубок, прикрывая голову дрожащими руками, но один из ударов пришёлся по пальцам — он услышал, как хрустнула фаланга, и завыл от боли. — Всё, хватит, — сказал кто-то. — Сдохнет ещё, а нам проблемы не нужны. — Да он живучий. Глянь, дышит ещё. Плевок в лицо. Последний удар — ботинок с размаху входит в поясницу, и перед глазами Шэгги взрываются белые искры, переходящие в темноту. Когда он очнулся, никого не было. Только звон в голове, тошнота и тьма вокруг. Лёжа на боку, в луже собственной крови, Шэгги понял, что не может пошевелиться. Каждое движение отзывалось вспышкой боли — в груди, в животе, в спине, в каждой чёртовой клетке тела. Он пролежал так, наверное, с полчаса. Или час. Или вечность. А потом, постанывая и матерясь сквозь разбитые зубы, начал собирать себя по кусочкам. Сначала — встать на четвереньки. Ладони скользили в чём-то липком. Потом — опереться на стену. Стена была холодной и шершавой, и каждый сантиметр пути до вертикального положения стоил ему десятка новых ударов — уже внутри, от собственного тела. Он шёл домой почти час. Хотя обычно от того проулка до его квартиры было пятнадцать минут. Шёл, придерживаясь за заборы и стены домов, согнувшись пополам, выплёвывая кровь на асфальт. Один раз упал — просто ноги перестали слушаться. Лежал на тротуаре, глядя в чёрное небо, и думал: «А ведь Скуби сейчас спит у Фреда. Спит и не знает. И это хорошо. Не надо ему этого видеть». Дверь своей квартиры он открыл с третьей попытки — ключи падали из окровавленных пальцев. Внутри было темно и тихо. Скуби не ночевал дома — пёс остался у Фреда, обиженный на булочку. Шэгги кое-как закрыл дверь и медленно сполз по стене в прихожей. Сел на пол, вытянув перед собой ноги. Одна штанина была порвана и пропитана кровью, левый ботинок потерялся где-то в подворотне. Лицо превратилось в сплошной синяк и запёкшуюся корку. Он не включил свет. Не дошёл до аптечки. Только сидел у стены, положив голову на колени, и тихо-тихо дышал — потому что глубоко не получалось: рёбра кололо при каждом вздохе. Время шло. Может, час. Может, два. А потом раздался скулёж. Сначала далёкий, потом всё ближе. Царапанье когтей по двери. — Шэгги?! Шэгги, ты тут?! Открой! Я знаю, ты дома, твои ботинки на месте! Скуби. Дверная ручка задергалась. Пёс не мог попасть ключом — его лапы не приспособлены для замков. Шэгги не нашёл в себе сил встать. Только прохрипел: — Скуб... я здесь... дверь открыта... Собачья морда просунулась в щель — он нажал на ручку всем телом. А потом Скуби увидел его. Увидел в тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь жалюзи. —ШЕЕЕГГИИИИ! — Вой собаки — не лай, а именно вой, полный ужаса и боли — разнёсся по всей квартире. Скуби подлетел к нему, ткнулся мокрым носом в разбитое лицо, лизнул кровь и отшатнулся, заскулив ещё громче. — Шэгги! Шэгги, что с тобой?! Кто?! Кто это сделал?! Я убью их! Я всех их порву! Я... — Тише, тише, Скуб, — Шэгги поднял дрожащую руку и погладил пса по голове. Пальцы оставляли красные полосы на шерсти. — Всё уже... всё прошло. Скуби не успокоился. Он метался по прихожей, обнюхивая хозяина со всех сторон, и его скулёж переходил в рычание, а рычание — снова в скулёж. Пёс пытался зализать раны, но их было слишком много. Рубашка прилипла к телу, на животе расплылась огромная гематома цвета старого баклажана. — Нужно вызвать скорую! Нужно Фреда! Нужно всех! — Скуби дрожащими лапами пытался набрать номер, но тыкал не в те кнопки. — Не надо, — прошептал Шэгги. — Не сейчас. Побудь со мной. Просто... посиди со мной, Скуб. Пёс замер. Посмотрел на него влажными глазами — огромными, полными слёз. И вдруг осторожно, боясь причинить боль, улёгся рядом, прижимаясь своим тёплым боком к ледяному боку Шэгги. Положил голову ему на колени и замер. Только тихонько поскуливал, как щенок. Так они и просидели всю ночь. Шэгги у стены. Скуби рядом. В темноте, без слов. Только прерывистое дыхание, только редкие всхлипы — от человека или от собаки, уже невозможно было разобрать. Пёс иногда лизал его руку — ту, с переломанными пальцами, и Шэгги вздрагивал, но не убирал. Он гладил Скуби по голове окровавленной ладонью и шептал: — Всё хорошо... всё хорошо, Скуб... я живой... я с тобой... — Ты не умирай, — бормотал Скуби в ответ, утыкаясь носом в его разодранную футболку. — Пожалуйста. Не умирай. Ты мой самый лучший. Самый... — Не умру, — Шэгги выдавил из себя подобие улыбки, хотя губа разошлась снова и потекла кровь. — Кому я без тебя буду все булочки отдавать? Скуби всхлипнул и лизнул его в подбородок. За окном медленно серело. Часы на кухне пробили пять, потом шесть. С улицы донёсся шум первого мусоровоза. Где-то залаяла чужая собака. А они всё сидели — человек и пёс, слившиеся в один тёмный силуэт у стены. Ровно в семь утра в дверь громко постучали. — Шэгги! Скуби! Вы дома? Мы пришли завтракать! — жизнерадостный голос Дафни. — Фред привёз пончики! За дверью засмеялись. Велма что-то сказала про калорийность глазированных пончиков. Фред предложил план захвата лучшего столика в кофейне. Скуби медленно поднял голову. В его взгляде застыло что-то тяжёлое, взрослое — не по-собачьи серьёзное. Он посмотрел на Шэгги, на его заплывшее лицо, на синяк во всю скулу, на сломанные пальцы. И тихо сказал: — Они должны знать. Это они... они должны знать, что с тобой сделали. Шэгги хотел сказать «не надо», но у него не хватило сил. Только кивнул. — Открывай, Скуб. Пёс встал, подошёл к двери, поднялся на задние лапы и повернул ручку. Дверь распахнулась, впуская утренний свет и запах свежей выпечки. — Скуби! Шэгги! Угадайте, что мы... — Фред замер. Дафни выронила сумку. Велма побелела. Повисла мёртвая тишина. А потом — три голоса одновременно: — БОЖЕ МОЙ! — Шэгги!! — КТО?! КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! А Скуби стоял в дверях, широко расставив лапы, и смотрел на них тяжёлым взглядом. И медленно, с ледяным спокойствием, которого никто никогда в нём не видел, прорычал: — Садитесь в машину. Берите всех. Мы найдём их. Всех до одного. В его голосе не было обычной трусости. Не было желания убежать или спрятаться. Только холодная ярость. Фред кивнул, разворачиваясь к выходу: — Я за ловушками. — Я за медицинским справочником, — тихо сказала Велма, уже набирая что-то в телефоне. — Я... я сделаю чай, — прошептала Дафни, заходя внутрь и опускаясь на колени рядом с Шэгги. — С мёдом и травами. Тебе нужно тепло. Шэгги поднял на неё свой единственный приоткрытый глаз — красный, воспалённый, но живой. — Спасибо, Даф, — прошептал он. — Только... сначала пончик дайте. А то я... я и правда голодный. Скуби фыркнул — первый смешок за эту долгую ночь. — Это мой пончик, — автоматически сказал пёс. — Скуби, ты моя булочка, — ответил Шэгги сквозь разбитые губы. И они засмеялись. Все пятеро. Потому что даже после самой тёмной ночи наступает утро. И даже с переломанными рёбрами, с синяками во всё лицо, с собакой, которая всю ночь не спала, боясь, что он умрёт, — Шэгги Роджерс знал: он не один. А за его спиной стояли трое друзей и один пёс, готовый разорвать любого, кто посмеет тронуть его хозяина. И это стоило всех ночей на свете. --- Конец.