Дедукции не подлежит

      Чон Юнхо по жизни чёртов гений. Ему не составит труда в запертой комнате вычислить убийцу, зная только цвет ботинок. Он всегда смотрит на всех анализируя, как детектор лжи.       Сон Минги, его напарник, всегда ходит рядом с ним. Не сказать, что ему легко работать с Юнхо. Иногда прямолинейность этого безумного гения неуместна, высказывания умны настолько, что становится душно в помещении, а личной жизни у великого сыщика никакой. Но и есть в Юнхо что-то привлекательное, до безумия красивое. Это та красота, которую не замечаешь сразу. Юнхо не выглядел как модель с обложки — он выглядел как загадка: тонкий, чуть хищный нос, скулы, которые Минги хотелось обвести пальцем, особенно когда Юнхо хмурился над очередным шифром, губы бледноватые, потрескавшиеся от кофе и сигарет, но в то же время очаровательные. А глаза?.. Такие тёмные, глубокие, с вечной тенью под ними то ли от бессонницы, то ли от того, что гению слишком многое приходится держать в себе.       Минги моментами сомневался в своей гетеросексуальности. Даже пытался привлечь внимание Юнхо, как-нибудь по-особенному нарядившись, но ничего не получалось. Юнхо не замечал, изредка мог сказать что-то приятное, а Минги обречённо вздыхал, укоряя себя за все свои деяния. Но никто его за это не осуждал, наоборот, любой его полностью понимал. Юнхо — гений до мозга костей, привлекательный парень, мимо которого нельзя пройти — никого не любит и остаётся неразгаданным шифром для всех… и сердцеедом для девушек, которых он отшил, предпочитая копаться в документах.       А Минги так не хотелось. А Минги не хотелось гнить в кабинете, перебирая бумаги, чтобы разгадать очередной шифр. А Минги хотел простой человеческой любви… и нормальной девушки, раз уж с Юнхо ничего не светило.       Уже пятый день Юнхо и Минги перебирают завезённые книги у себя в библиотеке, чтобы разгадать послание в предсмертной записке какой-то пожилой женщины.       — Женщина умерла при каких-то странных обстоятельствах, а при ней нашли записку. Она буквально состояла из цифр. Я не верю, что это номер её банковской карты или количество денег на счету — слишком просто, — задумчиво говорит Юнхо, захлопнув очередной том детективной книжки. — Это даже не координаты. Таких точек в Корее нет… Не может она быть из Португалии.       — А почему нет? — устало спрашивает Минги, аккуратно положив книгу на полку. — Тут есть редкие издания из других стран. Мы же не просто так попросили Сана привезти все книги из её дома к нам. Слушай, может, нам стоит отдохнуть и сходить за кофе? Знаешь, Сонхва говорил мне…       — У неё как минимум не португальская внешность, и на полу она выцарапала что-то на немецком, — перебивает Юнхо. — Но всё это как-то… Ах, это дело сведёт меня с ума! — Он раздражённо выдыхает, чуть ли не швыряя книгу, пока Минги смотрит на него, нахмурив брови.       — А меня нет? Мне вообще больше всех досталось. Из-за тебя от меня девушка ушла. Пятая за этот год, придурок… — раздражённо шепчет Минги, отворачиваясь к стеллажу, чтобы скрыть усталое лицо.       И, кажется, Юнхо слышал это. Он замирает, и пауза затягивается ровно настолько, чтобы Минги стало неловко.       — Не пятая, а четвёртая, — поправляет Юнхо спокойно. — Со второй вы расстались не из-за меня, а из-за того, что она уже залетела от кого-то… Насколько помню, она даже не знала, от кого конкретно. Завязывай, Ромео.       Лицо Минги заливается краской, и не той лёгкой, едва заметной розовинкой, которая бывает от смущения, а густой, будто кто-то вылил на него ведро малинового сиропа. Пальцы, ещё секунду назад спокойно лежавшие на корешке книги, мелко дрожат. Сначала едва заметно, а потом так, что он вынужден сжать их в кулак и спрятать в карман. Щёки пылают жаром, от которого мог бы загореться старый библиотечный ковёр. Минги чувствует, как пульсирует кровь в висках, как предательски горит шея даже под воротником свитера, и от этого становится только хуже.       — Нет, пятая! — выпаливает он, оборачиваясь с такой скоростью, что волосы взлетают. Голос срывается, становится похожим на визг, и Минги тут же ненавидит себя за это. — Ким Минджи, Пак Хаын, Чхве Юна, Кан Минсоль и… чёрт, как её звали?..       Он замирает, лихорадочно перебирая в голове образы. Длинные волосы? Короткие? Кажется, у неё была собака… или это у той, третьей? Минги хмурится так сильно, что на переносице пролегает глубокая складка. Память подло выбрасывает ему только счастливые моменты — смех, свидания, обещания, — но напрочь стирает имена тех, кто ушёл, хлопнув дверью. И от этого осознания становится особенно обидно.       — Деменция? Шизофрения? — невозмутимо перебивает его размышления Юнхо, даже не поднимая головы от книги. — А может… может, твоя девушка — альцгеймер? Настолько хороша в постели, что от чувств голову вскружило!       — Чон Юнхо, я тебя убью! — Голос звенит от смеси стыда, смущения и злости.       Минги хватает Юнхо за ворот рубашки и притягивает к себе. Книга с глухим стуком падает на пол, и на секунду в комнате воцаряется тишина, такая плотная, что слышно, как пылинки оседают обратно на стеллажи. Юнхо не сопротивляется. Он вообще никогда не сопротивляется, будто понимает: это единственный язык, на котором Минги может выплеснуть то, что не умеет объяснять словами. Их лица оказываются опасно близко. Минги видит в тёмных глазах Юнхо отражение собственной усталости и ещё кое-что, чему он боится давать имя.       — Если ты меня убьёшь, то кто будет разгадывать преступления в Южной Корее? — спокойно спрашивает Юнхо. Обычно эта фраза звучит как насмешка, но сейчас в ней нет привычного холодка, только странная уверенность в том, что Минги никуда не денется. — Сомневаюсь, что ты справишься один, а менты нам не кенты, помнишь, да? Лучше не доверять шерифу Ким, всё же расскажет кому не надо.       — Мне плевать на шерифа Ким! — выдыхает Минги ему прямо в губы, и от этого выдоха ресницы Юнхо дрожат. — Мне вообще на всех плевать, Юнхо! Ты хоть понимаешь, что ты сделал?       — Конкретизируй, — тихо просит Юнхо, и в его голосе нет привычной язвительности, только чистое, почти детское любопытство. — Я за сегодня сделал много вещей: открыл шифр Цезаря в третьей главе, выпил четыре кружки кофе, выкурил пачку сигарет, нашёл опечатку в справочнике семнадцатого года, довёл нашу соседку до слёз и… пошутил про альцгеймер. Что именно из этого списка тебя так задело?       Минги сжимает пальцы на вороте так, что костяшки белеют. Кадык дёргается: он сглатывает, и этот звук в тишине кажется оглушительным. Этот парень его бесит, но при этом Минги ничего сделать не может. Спланировать убийство Чон Юнхо — миссия нереальная. И даже глупая. Он же всё поймёт, смысл?       — Тебе кроме этих преступлений ничего не нужно. Ты зависим от них… — шепчет Минги ему в губы. Голос дрожит от злости, от обиды, от того, что пять лет копилось в груди и наконец прорывает плотину. — Хоть раз сказал бы то, что не связано с этим. Я столько раз пытался сделать так, чтобы ты обратил на меня внимание, а тебе вообще всё равно!       Юнхо чуть отводит взгляд и вздыхает как-то устало и… рвано? Он, задумавшись, прикусывает нижнюю губу — Минги замечает это впервые. Чон Юнхо никогда не кусает губы. Он всегда уверен, всегда спокоен, всегда держит лицо, а сейчас — прикусывает. И это движение такое человеческое, такое слабое, что у Минги внутри всё переворачивается.       Потом Юнхо смотрит на него. Прямо. Без защиты.       — Боюсь, тебе это не понравится, — говорит он так тихо, что Минги приходится напрячь слух, хотя их лица разделяют считаные сантиметры.       — Что именно? — Минги не отпускает ворот и, честно говоря, не собирается.       Юнхо медленно поднимает руку. Кладёт её поверх кулака Минги — не чтобы убрать, а чтобы накрыть. Пальцы ледяные, дрожат. Чон Юнхо, который вскрывал запертые сейфы без единой ошибки, сейчас не может унять дрожь в пальцах.       — Всё, что я хочу сказать, не связано с преступлениями, — выдыхает Юнхо. — Оно связано с тобой. И это… это пугает меня сильнее, чем любой убийца, понимаешь? Любовь в моей работе — тормоз. Если представить, что я лыжник, то любовь — летний асфальт. Бесполезный и опасный. Я как рыба без плавников, компьютер без…       Но Юнхо не успевает договорить, ведь Минги впивается в его губы. В этом поцелуе не было никакой любви и нежности, наоборот, всё то, что копилось эти пять лет: раздражение, ненависть, тоска, но в то же время и странное чувство, которое проносится по всему телу чем-то тёплым и приятным. Юнхо сначала не отвечает на него и делает то, что, откровенно говоря, Минги раздражает — просчитывает и рассуждает, будто в этом поцелуе есть какой-то подвох, будто Минги сейчас действительно его убьёт… Но рука аккуратно ложится на затылок Минги, пальцы зарываются в волосы, и Юнхо неуверенно отвечает на поцелуй. Губы у него сухие, слегка потрескавшиеся, но мягкие — Минги чувствует это, когда углубляет поцелуй.       Юнхо тихо выдыхает, и это действие бьёт Минги под дых сильнее любого признания. Он толкает Юнхо назад, к столу, и тот послушно отступает, пока бёдра не упираются в край. Книги летят на пол, папки с документами разъезжаются в стороны. Минги даже не слышит этого, только своё сердце, которое грохочет так, будто хочет выпрыгнуть.       — И куда ты меня толкаешь, Сон Минги? — Голос севший, но в нём всё равно слышна эта вечная насмешка. — Прямо на важные улики? Не боишься, что экспертиза найдёт твои отпечатки?       — Заткнись, — рычит Минги, но поцелуй выходит злее, чем планировалось.       Юнхо не отстраняется. Наоборот, он тянет Минги за ворот, притягивая ближе, и расстёгивает пуговицу на его джинсах с ловкостью вора-карманника.       — Ты слишком много болтаешь для того, кто собирается меня трахнуть, — шепчет Юнхо, и в его голосе нет смущения, только вызов. — Или ты просто любитель громких фраз, а на деле — полный ноль?       Минги краснеет до корней волос. Юнхо даже сейчас не может просто взять и быть обычным нормальным человеком — он должен комментировать, анализировать, дразнить.       — Я тебя сейчас придушу, — рокочет Минги, вжимая его в стол.       — Таких фетишей у меня нет, но если так… Пальцами выше, Ромео, — невозмутимо поправляет Юнхо, кивая на свою шею. — Сонная артерия слева, если хочешь быстро. Но я бы на твоём месте выбрал другую тактику. — И он тянет Минги за ремень, притягивая бёдрами к себе.       Минги сходит с ума. Плевать он хотел на бабку с шифрами, сонную артерию и прочую дрянь. Есть дела поважнее…       Например, Чон Юнхо на столе.       Юнхо упирается ладонями в столешницу сзади, пальцы дрожат. Глаза тёмные, в них какая-то странная искра без привычной холодной насмешки, только что-то оголённое, слишком уязвимое для Чон Юнхо. Минги никогда не видел его таким. И от этого становится страшно и сладко одновременно.       — Минги, — тихо говорит Юнхо. Не «Сон Минги, отойди», не «эй, придурок», а просто «Минги». Голос севший, будто он не пил ничего, кроме кофе, всю жизнь. — Каюсь, я погорячился, но если ты продолжишь…       — А я продолжу, — рычит Минги, вжимая его в стол сильнее. Одна рука ложится на пояс брюк, и Юнхо выгибается, будто от удара, но не отталкивает, а наоборот, пальцы скользят по плечам Минги вверх, обхватывают шею, притягивают ближе.       Минги целует его снова. Теперь медленнее, но от этого не легче: каждое движение до чёртиков приятное, кажется, что оба сейчас растают. Он проводит языком по нижней губе Юнхо, чувствует солоноватый привкус кофе и табака, и это так отвратительно похоже на него, что Минги хочет чувствовать этот вкус всегда. Он расстёгивает пуговицы на рубашке Юнхо, почти разрывая ткань.       Юнхо не помогает. Он смотрит на потолок, на лампу, на стеллажи — куда угодно, только не в глаза Минги, а когда грудь открывается, бледная, с едва заметными тенями рёбер, втягивает воздух так резко, будто ныряет в ледяную воду. Минги наклоняется и проводит губами по острой ключице, потом целует чуть ниже, чувствует, как колотится пульс под кожей.       — Ты дрожишь, — замечает Минги, не поднимая головы.       — Холодно, — хрипло отвечает Юнхо. Очевидная ложь: в кабинете душно от старой бумаги и горячих ламп, но Минги не спорит.       Он спускает брюки Юнхо вместе с бельём одним рывком. Тот вскрикивает сдавленно, как будто сам от себя этого не ожидал, и тут же прикусывает губу. Минги замирает на секунду, глядя на него, растрёпанного, с полурасстёгнутой рубашкой, съехавшей с одного плеча, с покрасневшими скулами, с этим вечно, теперь уже не таким надменным лицом…       Юнхо прекрасен. Непривычно, неправильно, до боли, но прекрасен. Минги хочет его так, что темнеет в глазах.       Он касается Юнхо впервые без всякой ткани между ними и чувствует, как тот уже возбуждён — член пульсирует под пальцами, он горячий и влажный. Юнхо зажмуривается, когда Минги проводит большим пальцем по головке, и его дыхание сбивается на короткие, прерывистые всхлипы.       — Посмотри на меня, — тихо просит Минги, и Юнхо послушно открывает глаза. В них растерянность и то самое, чему Минги боится давать имя. — Ты хочешь этого?       «Ты уже начал это делать и только сейчас додумался спросить, действительно ли он хочет? Гениально, Сон Минги!» — мысленно ругает себя Минги.       — Ты идиот, — выдыхает Юнхо, и его голос вдруг становится тихим, без привычной насмешки. — Конечно, хочу. Я бы не позволил тебе зайти так далеко, если бы не хотел. Я вообще никому не позволяю.       — А мне позволил. — Минги гордо улыбается, чувствуя победу: недотрога Чон Юнхо позволяет делать всё то, что хочется.       — Заткнись, — беззлобно огрызается Юнхо и сам приподнимает бёдра, притягивая Минги ближе, — и делай всё это, пока я не передумал.       Минги устраивает его поудобнее на краю стола и входит медленно, чувствуя, как Юнхо сжимается вокруг него, туго, горячо, почти до боли, и как дрожат его пальцы, вцепившиеся в край столешницы. Юнхо выгибается, открывая шею, и издаёт звук — что-то сдавленное, что тут же обрывает, закусив губу до крови.       — Тихо, — шепчет Минги, останавливаясь на секунду, давая привыкнуть. Он гладит Юнхо по животу, по рёбрам, по груди, успокаивая. — Всё хорошо. Я здесь.       — Так поэтому всё идёт по одному месту. Когда ты рядом, обычно случается что-то… — Он закусывает губу, слова сбиваются. — Что-то идиотское! Ты всегда там, где всё идёт не по плану.       — Даже сейчас?       — Даже сейчас, — выдыхает Юнхо, и его пальцы сжимаются на плечах Минги, притягивая ближе. — Но мне, кажется, нравится это всё. — Юнхо смеётся, нервно, со слезами на глазах. Он проводит рукой по своим волосам, убирая со лба пряди, которые лезут в глаза. — Ты всегда был слишком мягким для детектива, — выдыхает он.       — А ты всегда был слишком громким и самоуверенным для гения, — парирует Минги и продолжает двигаться, медленно, размеренно.       Каждое движение — почти вопрос, на который Юнхо отвечает всем телом: выгибается, когда Минги входит глубже, скулит, когда тот замирает на секунду, царапает столешницу ногтями, когда ритм ускоряется сам собой, без разрешения. Минги сжимает его бёдра сильнее, наклоняется, целует в уголок губ, в щёку, в закрытое веко. Из глаз Юнхо текут слёзы, и он даже не пытается их вытереть. Слишком много всего.       — Минги, — шепчет он, и имя звучит как молитва. — Минги, я сейчас…       — Я знаю, — отвечает Минги, ускоряясь совсем чуть-чуть, чувствуя, как Юнхо сжимается вокруг него.       Юнхо кончает первым, с тихим, сорванным всхлипом, выгибаясь дугой. Это зрелище — Юнхо, потерянный, с мокрыми щеками, с полуоткрытым ртом, с капельками пота на висках — добивает его окончательно. Минги входит ещё пару раз, глубоко, почти жёстко, и кончает следом, уткнувшись лицом в изгиб шеи Юнхо, чувствуя солёный вкус его кожи.       Долгое время они просто дышат. Вместе. В такт.       Позже Минги медленно выходит, и Юнхо морщится, совсем чуть-чуть, но тут же ловит ладонь Минги, переплетает пальцы и не отпускает.       — Ну, — говорит он, наконец, севшим голосом, глядя в потолок. В уголках глаз всё ещё блестит влага. — Теперь у нас есть два преступления: старушка с шифром и ты, уродец, испортивший казённое имущество. И, судя по всему, меня… — вздыхает Юнхо.       Проходит несколько минут, или полчаса, или целая вечность. Минги не уверен, потому что время будто остановилось где-то между ударом его сердца и выдохом Юнхо. Минги чувствует, как спина затекает от жёсткой столешницы, но ему плевать. Юнхо лежит рядом, точнее, почти на нём, головой на плече, одной рукой обхватив за талию, будто боится, что Минги испарится. Его рубашка давно уже не рубашка, а тряпка. Кофта Минги задралась, обнажая живот, и в кабинете вдруг становится не душно, а как-то по-домашнему тепло.       — На диван, — хрипло командует Юнхо, не открывая глаз. Голос севший, будто он орал на митинге. — Немедленно. Этот стол… у меня сейчас поясница отвалится.       Минги смеётся тихо, выдыхая в макушку Юнхо, чувствуя, как его волосы щекочут нос.       — У тебя поясница болит? Гений, ты минуту назад стонал так, будто тебе там очень даже нравилось.       — Заткнись, — беззлобно огрызается Юнхо и слабо толкает его в бок. — Неси меня, как принцессу. Заслужил.       — Охренеть у тебя запросы, Чон Юнхо.       Минги смеётся устало, утыкаясь носом в мокрую от пота шею Юнхо. Тот даже не дёргается, только пальцы слабее сжимаются на его ладони. Минги помогает Юнхо встать, и тот, едва коснувшись ногами пола, морщится, но не от боли, а от того, что ощущения ещё слишком яркие. Минги ловит его за локоть, придерживает, и они идут к дивану, который стоит в углу библиотеки, старый, потёртый, но Минги валится на него с удовольствием, утягивая Юнхо за собой. Тот приземляется сверху, издаёт недовольный звук, но не шевелится. Просто лежит, уткнувшись носом в ключицу Минги, и тяжело дышит.       — Стол, скорее всего, придётся выбросить, — рассуждает Юнхо, — и эти книги… некоторые из них были из восемнадцатого века. Ты хоть представляешь, сколько они стоили?       — Это Сан покупал, — пожимает плечами Минги.       — Сан — скряга, он купил их на барахолке. Тысячу вон за штуку, если не меньше. — Юнхо наконец открывает глаза и смотрит куда-то в потолок. — А вот моя рубашка… Хорошая была рубашка. Итальянский хлопок.       — Она была из секонд-хенда, — парирует Минги. — Я помню, ты сам говорил, что отдал за неё пять тысяч и что это было «экономически неоправданное решение».       — Во-первых, секонд-хенд не означает плохое качество. Во-вторых, ты отвлёкся от главного. — Юнхо медленно приподнимается на локтях, морщится, видимо, что-то всё-таки болит, и смотрит на Минги сверху вниз с таким видом, будто сейчас начнёт читать лекцию. — Ты только что совратил государственного детектива на рабочем месте. В рабочее время. Во время расследования. Это тянет на…       — На что? — Минги уже улыбается, потому что знает: сейчас последует что-то до абсурда умное.       — На служебный подлог, халатность и, возможно, покушение на интеллектуальную собственность. Я — национальное достояние, между прочим.       — Ты — мудак, — ласково говорит Минги, аккуратно кладёт руку ему на голову и начинает гладить.       — Не мудак, а высокофункциональный социопат с гениальным складом ума, — поправляет Юнхо. — Это медицинский диагноз, между прочим.       — Кто тебе его поставил? Ты сам?       — Разумеется. Кому ещё можно доверять?       Тихо. Только шум за окном, где Сеул продолжает жить своей жизнью, и далёкий храп охранника где-то в конце коридора.       — Знаешь, — говорит Юнхо внезапно, и голос у него теперь спокойный, даже какой-то уставший до состояния «мне всё равно», — а шифр той бабки я разгадал.       Минги замирает. Он явно упустил этот момент. Но когда Юнхо успел?..       — Пока ты раздевал меня. Там был ключ в виде… неважно. — Юнхо машет рукой, будто отгоняет муху. — Дело закрыто. Это был несчастный случай, а цифры оказались номером её любимой лотерейной комбинации. Никакого убийства.       — Ты… — Минги чувствует, как внутри поднимается тёплая волна. Злость? Облегчение? Он не может разобрать. — Ты мог сказать это до?       — Мог, — соглашается Юнхо, — но тогда бы ты не полез ко мне целоваться. А я, знаешь ли, не умею просить.       Минги смотрит на него: на расслабленное лицо, на припухшие губы, на тени под глазами, теперь уже не от бессонницы, а от того, что его только что выпотрошили на старом столе среди книг восемнадцатого века.       И внутри вдруг становится так спокойно, будто он наконец разгадал шифр, который мучил его пять лет.       — Ты ужасный человек, — говорит Минги.       — Гениальный, — поправляет Юнхо, закрывая глаза. И добавляет уже почти сонно: — Но с тобой… терпимо.       Минги усмехается. Накрывает их обоих своим пиджаком, потому что одеяла нет, и прижимает Юнхо ближе. Тот не сопротивляется, только вздыхает тихо и кладёт ладонь Минги на грудь.       Туда, где бьётся сердце.       И теперь оно, кажется, работает чуточку иначе.