Ecce homo

Чем свободнее и сильнее индивидуум, тем взыскательнее становится его любовь; наконец, он жаждет стать сверхчеловеком, ибо всё прочее не утоляет его любви

© Ф. Ницше

— Мой император, вам письмо. Эмгыр не глядя протянул руку. Значит, гнев Анны-Генриетты сошёл на нет?.. Значит, да. Как будто он ожидал чего-то иного. Дражайшая кузина меняет эмоции как перчатки: каждый день — новый набор. И все, разумеется, нужно оценивать. Ничего нового. Ничего необычного. Даже война, и та — приелась до невозможности. Ваттье верной тенью скользнул к столу и вложил в ладонь Эмгыра конверт. Ленточка, которые Анна-Генриетта всегда тщательно подбирала под настроение, на этот раз отсутствовала. Дурной знак. Того и гляди погаснет солнце. Эмгыр едко усмехнулся. Ваттье наверняка заметил это — и его усмешку, и отсутствие очередной шёлковой безвкусицы, — но, конечно же, промолчал. Молчание Ваттье ничего не значило: этот человек — Эмгыр мог бы поклясться — уже давно знал о его нелюбви к неуместной иронии. А вот то, что он замер за плечом натянутой струной, говорило о многом. Эмгыр крепче сжал конверт. — Важное? — спросил он будто бы невзначай. Ваттье неопределённо покачал головой. Медлит с ответом? — Мой император, — наконец сказал он сдержанно, — я тщательно изучил конверт. Опасности нет. Но его содержимое… за него я не могу поручиться. Эмгыр вскинул брови. — Не можешь? Ты? Ваттье всё так же сдержанно кивнул. — Я. Эмгыр с интересом покосился на конверт — абсолютно чистый, как он и предполагал. Значит… — Только не говори, что моя дражайшая кузина решила ради разнообразия прислать мне яд. Скажи уже, от кого это проклятое письмо. Ваттье молчал несколько долгих мгновений, а затем вздохнул. — Слова могут быть ядовиты, — наконец сказал он негромко. — Не берусь судить, насколько ядовитыми будут слова реданского короля. Но… — он кашлянул. — Не сомневаюсь, что вы распорядитесь этим ядом мудро. … что? Эмгыр не стал переспрашивать — они и без того потеряли уйму времени. Он молча надорвал конверт и извлёк свиток с реданской печатью. Целой. Значит, Ваттье не стал… Эмгыр зацепился взглядом за аккуратно выведенное приветствие, и мысль оборвалась. Остались только строки, спрятанные за сургучным белым орлом. «Здравствуй. Полагаю, моё письмо тебя разбудит, поскольку сейчас день, а оно, по моим расчётам, дойдёт до тебя следующим утром. Ставлю на что угодно, это письмо станет для тебя неожиданностью, поскольку ты едва ли ожидал, что я стану тебе писать. Однако… Нет, для начала следует сделать ремарку: как ты наверняка знаешь, я не являюсь приверженцем дипломатии. Однако эта война затянулась. Позволю себе ещё одну ставку: ресурсы Нильфгаарда на данный момент практически истощены, как и — вряд ли это станет для тебя неожиданностью — ресурсы Редании. Как бы нам ни хотелось держать солдат в узде, сколько бы мы ни требовали от них лошадиной выносливости и собачьей преданности, люди — это всё же люди. Последняя ставка: тебя насмешит это наивное умозаключение. Однако (я повторяюсь, верно?) за ним кроется многое. Подумай об этом. Оставим южные расшаркивания и перейдём к северной сути: я предлагаю тебе территории на юге Велена. Черта — деревня Тодерас. Признаться, поначалу я не собирался отдавать тебе ни кусочка своей земли. Однако… Ты ведь догадываешься, в чём причина? Абсолютно верно. Мне надоело. Даю тебе трое суток на раздумья. Эти семьдесят два часа тишины нужны и твоим людям, и моим. По истечении времени мои войска возобновлят наступление: твоё молчание я расценю как отказ. Солнечного дня». Эмгыр моргнул — и медленно, глубоко вдохнул. Так же медленно выдохнул. Не глядя взял из ящика белый лист. Потянулся за пером. «Молчать я не стану. Но предложение отклонено». Ни приветствия. Ни прощания. Ни подписи. Всего одна строчка, чтобы зарвавшийся мальчишка в короне осознал, насколько это было глупо. Ваттье взял конверт, молча поклонился и неслышно шагнул к двери. Эмгыр остановил его жестом. — Никакого яда. Голос оцарапал горло. Ваттье, явно не удивлённый, кивнул. — Да, мой император.

~~~

Ваттье молча протянул ему конверт. Чистый. Без ленточки. Знай кто из придворных, какие слова пронеслись в голове Эмгыра, эти люди — все до единого — картинно округлили бы глаза и сползли по стене, вяло обмахиваясь веерами. К счастью, никто не узнает. Даже Ваттье. Годы на престоле развивают самоконтроль. Годы на престоле Нильфгаарда высекают его под кожей. «Здравствуй. Что ж, мне жаль. Однако… Сказать, что я не ожидал получить такой ответ — значило бы солгать. Я не переношу ложь. Впрочем, меня не перестаёт удивлять твоя настойчивость. Учитывая, насколько неудачно закончилась последняя вылазка твоих солдат, было бы разумнее принять моё предложение. Не стоит списывать это утверждение на «королевское» высокомерие. Я с удовольствием признаю: вылазка была неплохо спланирована. К нашему обоюдному сожалению, тебя подвело исполнение. Ты мог бы парировать: «выиграть битву — не значит выиграть войну», однако мне есть что возразить: любая война — ничто иное, как череда битв. Если хочешь знать моё мнение… Нет. Едва ли. За лаконичностью твоего ответа кроется бешенство. Пусть так. Скажу напоследок лишь одно: Тодерас обладает крайне живописными видами. Я уверен, твои солдаты в скором времени оценят их. К тому же, у этой деревни богатая история. И я сейчас не о том, что она была заложена самим королем Темерии. Я о тайнах, которыми полнятся её окрестностях. Чего стоят одни болота… Однако ни слова больше. Недосказанность всегда порождает интерес, верно? Как бы там ни было, ты сделал свой выбор. Я сдержу слово: наступление возобновится уже сегодня. Солнечного дня». Вдох. Выдох. Эмгыр, стараясь ничем не выдать раздражения, положил письмо в нижний ящик стола. Солнечного дня, надо же. Не может же не знать, что в Вызиме почти не бывает солнца. Или может?.. Искать подтекст откровенно не хотелось. Знакомиться с историей веленской деревушки — тем более. Разве что сжечь проклятое письмо и отправить Радовиду пепел в конверте, щедро пропитав бумагу кантареллой… Эмгыр прикрыл глаза. — Никакого яда, мой император? В голосе Ваттье мелькнула смутная тень иронии. Эмгыр сцепил зубы. Вдох. Выдох. — Да, Ваттье, — глухо ответил он. — Никакого. Разве что яд молчания.

~~~

Это начинало надоедать. Ваттье, замерший у окна. Чистый конверт без ленточки. Свиток, запечатанный орлом — перья на левом крыле слегка смазались. Значит, спешил?.. Эмгыр сухо усмехнулся. «Здравствуй. Я поспешил похвалить тебя: операция на Кимболтском пути была спланирована крайне неудачно. Впрочем, не зная о местных болотах… А, верно. Ты ведь о них знал. Если, конечно, читал мои письма внимательно. Если же нет, не страшно. Я не в обиде. Однако в таком случае тебе стоит сменить своего начальника разведки. Или, по крайней мере, наказать его так, чтобы он мечтал оказаться в тех самых болотах, о которых не сумел (или не счёл нужным?) тебя предупредить. Солнечного дня». Вдох. Выдох. Вот же… чертовщина. Как он только… Неважно. Перо. Бумага. «Я сам решу, что мне делать с моим начальником разведки». Собственный размашистый почерк вдруг показался Эмгыру на редкость уродливым. Нет. Нет, так нельзя. Ясно как день: проклятый мальчишка-в-короне этого и добивается. Вывести его на эмоции, что-то разнюхать… Вдох. Выдох. Эмгыр тщательно порвал лист на мелкие клочки и так же тщательно утрамбовал их в корзине. Взял новый лист и обмакнул перо в чернильницу. «Бесценный совет, благодарю. Однако не воспользуюсь». Эмгыр пожалел об этом чёртовом трижды подчёркнутом «однако» сразу, как только за Ваттье закрылась дверь. Но рвать отправленное письмо было уже поздно. Оставалось только надеяться, что Ваттье не добавит к его ядовитой иронии что-то более смертоносное.

~~~

Следующий вечер принёс Эмгыру бессонницу — и новое письмо. Взаимосвязь прослеживалась более чем чётко. Думать об этом не хотелось ещё сильнее, чем раньше. «Здравствуй. Я был бы даже польщён, не будь твой ответ пропитан грубым и беспочвенным сарказмом. Будь ты одним из моих людей, ты был бы уже мёртв. Однако я отложу это до того дня, как мои войска войдут в Нильфгаард. Жаль, что ты отказался от Тодерас — судя по последним успехам Нильфгаарда на фронте, теперь ты едва ли получишь даже её. Солнечного дня». Мальчишка, как он есть. Угрожает. Злится. Обижается. Обижается, впрочем, не смертельно: однако всё ещё подчёркнуто… Эмгыр долго смотрел на письмо, нервно постукивая по столу. Почерк Радовида был идеальным: узким, изящным, с забавными завитушками. Наверняка долго сидел над каждым письмом. Или это его обычный почерк? Неудивительно, что его называют безумцем… Эмгыр тихо хмыкнул и окунул перо в чернильницу. «Твои войска никогда не войдут в Нильфгаард. Я позабочусь об этом». Пожалуй, на сегодня этого хватит. На сегодня?.. Эмгыр поморщился, отсекая мысль, и негромко позвал: — Ваттье. Дверь открылась мгновенно — разумеется, бесшумно. Ваттье взглянул на него — так остро, как умел только он, — и в этом взгляде читался немой вопрос. «Что происходит?» Хороший вопрос. Правильный. Знать бы ответ. — Беспокоиться не о чем, — Эмгыр скупо улыбнулся. — Будь уверен, что письмо дойдёт до адресата. Ваттье кивнул и растворился в тенях. Даже без «да, мой император» обошлось. Встревожен? Напрасно. Они всё равно никогда не станут говорить о таком. Таком?.. Может, всё же стоило прислать мальчишке яд. Тогда. В самом первом ответном письме… Скорее всего, да. Стоило. Однако сейчас уже поздно.

~~~

Разведка работала с немыслимой скоростью — Эмгыр и не думал, что на путь из Вызимы в Оксенфурт и обратно можно потратить меньше двух дней. Как он там говорил, лошадиная выносливость и собачья преданность?.. На этот раз Ваттье, отдав Эмгыру конверт-без-ленточки, едва заметно нахмурился. Пусть. Пока внутри нет яда, всё в порядке. А яда не будет. «Здравствуй. На твоем месте я не был бы так в этом уверен. Война непредсказуема. Нет: каждая битва…» Да и сама жизнь — тоже. Ты вот, например, пишешь мне. Может, так ему и ответить? Эмгыр отмахнулся от глупой мысли и снова погрузился в чтение. «… Следовательно, никогда нельзя знать наверняка, чем всё закончится. Разумеется, ты, как император Нильфгаарда, полностью уверен в победе Нильфгаарда. Будь всё иначе, ты не был бы настоящим императором. Однако взгляни на вещи здраво. Твои солдаты уже больше месяца не могут преодолеть Кимболтский рубеж и прорвать линию фронта. Выражаясь простым языком, они топчутся на месте. Однако я не могу не отметить, что об оснащении армии ты позаботился как нельзя лучше. Солнечного дня». Надо же. Оттаивает. Эмгыр усмехнулся. Вывел: «В этом мире всё непредсказуемо. Возьмём твои письма. У тебя определённо должна быть причина мне писать… Однако я её не вижу». И отдал письмо Ваттье. А потом, оставшись в одиночестве, долго ворочался под одеялом. Что-то не так. Не так. Не так. Эхо мысли резало не хуже ворсистого одеяла. Перемирие, надо же. Не будет никакого перемирия. А что будет? Эмгыр так и не нашёл ответ до того, как провалиться во тьму. Ему снился чёртов Кимболтский путь, который его солдаты так и не смогли взять. Они отчаянно карабкались по обрыву, падали и исчезали в трясине, но каждый раз неведомым чудом выбирались из неё и продолжали восхождение. И солнце, коронованное лучами, освещало им путь.

~~~

Эмгыр успел одобрить новый план наступления, пообедать и дописать письмо кузине. Последнее впечатляло его больше всего. Письмо получилось весьма объёмным: Анна-Генриетта обижалась, получив всего несколько строк, а испортить отношения с Туссентом сейчас, да ещё и из-за такой мелочи, было бы убийственным. Для Нильфгаарда. Для Эмгыра убийственным было словоблудие. Он честно страдал над письмом больше четырёх часов, позволяя себе перерыв исключительно на короткие встречи с генералами — новости с фронта превыше всего. Конечно, он мог бы поручить проклятое письмо Ваттье: тот всегда находил, чем порадовать кузину, и плёл для неё словесные кружева с мастерством плотоядного паука. Но Ваттье ещё с утра отправился выяснять, кто отравил вино за завтраком. Лучше бы не отправлялся… Эмгыр вздохнул. Очередное покушение вызывало что угодно, кроме страха. По-настоящему бояться можно только неизвестности, а это… Ничего нового. Ничего необычного. Ваттье вернулся крайне довольным. — И кто это был? Эмгыр честно старался вложить в голос хотя бы щепотку интереса, но интересно ему не было — и уж кто-кто, а чёртов начальник нильфгаардской разведки наверняка это чувствовал. И правда — плотоядный паук… Какое же глупое сравнение. Откуда вообще взялось? — Граф де Форстен, — коротко ответил Ваттье. — В последнее время он был крайне недоволен вашей политикой. — Что с ним? — Устранён, — Ваттье усмехнулся. — Как и обычно, всё сделано в лучшем виде. Эмгыр молча кивнул. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений. Эмгыр не выдержал первым — отвёл взгляд и негромко спросил: — Письма? Усмешка пропала с лица Ваттье. Он сухо кивнул — и выудил из внутреннего кармана дублета конверт-без-ленточки. Эмгыр открывал письмо как можно медленнее — под острым взглядом Ваттье иначе было нельзя, — и сердце глухо колотилось о рёбра. «Здравствуй. Мне крайне жаль, что ты ищешь в моих письмах подоплёку. Не всё в этом мире делается со злым умыслом, даже если это делаю я. Знаю, слухи обо мне ходят самые разные… Спешу тебя заверить: большинство из них правдивы. Однако я пишу тебе вовсе не из-за того, что веду очередную политическую игру или стремлюсь наладить контакт; как я и говорил, дипломатия — не моя сильная сторона. Причина проста. Проще некуда». Эмгыр сделал глубокий вдох — вынырнул. И нырнул снова. На самую глубину. «У тебя репутация человека, обладающего острым живым умом. Я склоняюсь к тому, что это не фикция. Однако я надеюсь, что ты всё же будешь отвечать на мои письма чем-то бо́льшим, чем пара строк. Это поможет мне решить головоломку быстрее. Я не люблю ждать. Солнечного дня». Всё, мальчишка оттаял окончательно. Эмгыр не раздумывал над ответом — медленно взял перо и вывел на заготовленном листе первое, что пришло в голову. «Не стоит мне льстить. Иначе я едва ли поверю в твою искренность. Любишь интеллектуальные игры — займись шахматами. Они достойно скрашивают одиночество». Эмгыр протянул письмо Ваттье и дёрнул уголками губ. — Никакого яда. Я добавил достаточно. Ваттье натянуто усмехнулся, но не ответил: молча поклонился и вышел. Пускай. Он, что бы ни думал об этой откровенно затянувшейся переписке, всё равно принесёт ответ. Это главное.

~~~

Пристальный и острый, как бритва, взгляд Ваттье резал спину. Пусть. Сейчас у него есть кое-что поважнее. «Здравствуй. К сожалению, слухи о твоей внимательности оказались ложью: я ведь написал в прошлом письме, что не веду никакую игру. Однако меня впечатлила твоя почти что сверхъестественная проницательность. Я действительно люблю шахматы. Впрочем, я не исключаю возможности, что это могла быть пустая догадка. Или, возможно, твой начальник разведки всё же талантливее, чем кажется?.. Я внимательнее тебя, поэтому не могу не спросить: ты чувствуешь себя одиноким? Солнечного дня». Эмгыр постучал пером по столу, не замечая, как с кончика капают чернила. А потом медленно и так аккуратно, как только мог, вывел на листе: «Императору некогда думать об одиночестве: он занят более важными вещами. Ты не можешь не понимать этого». Ваттье, взяв протянутый конверт, по-прежнему резал его взглядом — на этот раз неприкрыто. — Я вынужден спросить… — начал он медленно. — Вы уверены в том, что делаете? «Это выглядит безумием». Эмгыр усмехнулся. — Это называется дипломатия. Это… — он на мгновение задумался. — Как с Анной-Генриеттой. Только хуже. Ваттье приподнял брови: — Не сочтите за дерзость, но разве что-то может быть хуже писем вашей кузины? «Радовид опасен. Осторожнее». Эмгыр подавил ухмылку. Эта ирония всё же была уместной. — Да, Ваттье. Может. Иди. «Я знаю. Всё в порядке». Дверь впервые на его памяти закрылась с лёгким скрипом.

~~~

Анна-Генриетта прислала ответ. Эмгыр бегло просмотрел первые три листа, нахмурился и отложил письмо. Ваттье, выждав немного, протянул ему второе. Конверт-без-ленточки. На этот раз сургучный орёл лишился перьев практически полностью. Это почти вызывало улыбку. «Здравствуй. Ты заблуждаешься. Одиночество, рано или поздно, настигает каждого, будь он простым жителем глухой Тодерас или императором солнечного Нильфгаарда. Оно не раздумывает, к кому и когда прийти — просто приходит. Чем-то это напоминает смерть». Эмгыр вынырнул, чтобы вдохнуть, но на этот раз не вышло: строки почему-то отдались внутри глухой болью. Красиво пишет, зараза. Но к чему он ведёт? Выдох. «Я скажу ещё кое-что. Избитое, но бесконечно верное. Каждый из нас одинок. Мы рождаемся и умираем в одиночестве. Ты можешь возразить мне… Но ты не станешь. Ты, вар Эмрейс, знаешь лучше кого бы то ни было: однажды смерть придёт именно за тобой. Ecce homo. Я уверен, что перевод не нужен, но всё же укажу его: се человек. То, о чём я уже говорил. Он бесконечно, невыносимо одинок. Чтобы уберечь себя от этого, нужно быть… такого слова ещё нет, но я всё же его придумал. Сверхчеловек. Тот, кто не стремится ни к одобрению окружающих, ни к душевному теплу. Тот, кого не страшит одиночество. Не страшит смерть. Однако тебе наверняка не настолько интересно читать мои пустые рассуждения, насколько мне интересно их писать. Поэтому я отмечу очередной подтвердившийся слух о тебе — твою нелюбовь к этикету, и закончу на этом письмо. Оно и без того затянулось. Солнечного дня, Белое Пламя». Эмгыр смотрел на бумагу до тех пор, пока буквы не начали расплываться. Строки мальчишки… Строки Радовида были полны горечи. Так, будто он знал то, о чём говорил. Будто чувствовал. Эмгыр писал медленно, тщательно выводя буквы. «Да, я не люблю этикет. В Нильфгаарде его… много. Действительно много. Чрезмерно. И за эти годы… Нет: за эти десятилетия я устал от выверенных поклонов, изящных па и отточенных смешков». Я не слышал настоящего смеха уже вечность, а не смеялся сам ещё дольше… Нет, это лучше оставить при себе. «Однажды ты поймёшь эту усталость. А может, уже понимаешь. Надоедает всё — даже то, что ты когда-то любил. А уж то, что всегда ненавидел — и подавно. Твои рассуждения об одиночестве интересны. И выражение ты подобрал точно. Ты много раз упоминал мою репутацию. Твоя кажется мне преувеличенной. По крайней мере, ты мыслишь ясно. Это большая ценность». Стоит, не стоит?.. К чёрту. «Приятного времени суток». Эмгыр отдал письмо Ваттье, откинулся на спинку стула и закрыл глаза — всего на мгновение. Когда он открыл их снова, солнечные лучи уже плясали на витражах. Засыпать за столом — дурная привычка, от которой давно пора избавиться. Одна из многих.

~~~

Эмгыр упустил момент, когда начал открывать эти чёртовы письма со странным трепетом. Нет: трепет — это неподходящее слово. Руки не дрожали. Дрожало что-то внутри. Будто кто-то… играл на его внутренностях?.. Отвратительное сравнение. Если бы Радовид услышал это, точно перестал бы ему писать. Мечты ведь сбываются, чёрт бы их побрал. С запозданием в вечность, но... Удивительно. Удивительно — и чудовищно. Отправлять своих людей туда, откуда не возвращаются, в сраные болота Тодерас, а самому, в безопасности, читать письма вражеского короля с таким чувством, будто что-то… Меняется. Ничего ведь не меняется. Ничего. «Здравствуй. «Приятного времени суток»? Ты действительно не знаешь, когда мне доставляют письмо? Твоя разведка ещё хуже, чем я полагал… Благодарю тебя. Я не рассчитывал, что кто-то оценит мои мысли. Я и сам их не ценю. Я в принципе отношусь ко всему с изрядной долей скептицизма, и это перекликается с твоей позицией касательно этикета. К примеру… Сегодня мои генералы устроили скачки. Разумеется, я не собирался участвовать, однако, признаться честно, изменил своё мнение после трёх бокалов туссентского. Итог: мою лошадь подстрелили, я упал и едва не сломал руку. Что же я почувствовал? Ничего. Лёгкий флёр тревоги, что всё же сломал и криво срастётся — будет сложнее двигать фигуры. Слабое веселье: опять покушение? Когда же им надоест? Мимолётное раздражение: дуболомы-гвардейцы не способны следить за тем, что едят и пьют. И… всё. Разумеется, это не «ничего» в чистом виде. Оттенки эмоций безусловно важны. Однако. Однако. Однако… Ты понимаешь. Быть подверженным опасности поначалу чертовски страшно. А спустя годы — чертовски скучно. К сожалению, чертовски скучно — это самое частое, самое яркое моё чувство. Я редко выбираюсь из своей каюты. Мир за окнами живёт своей жизнью, и меня в ней нет. Я управляю этим миром из тени, когда хочу и могу — уверен, ты понимаешь меня в этом. Ты должен понять. Возможно, тебя удивляет моя откровенность. Я уже говорил: я ненавижу ложь. А полу-ложь (не знаю, существует ли такое слово, но пусть будет так) ненавижу ещё сильнее. Либо я буду честен, либо промолчу. Разумеется, я бы не написал тебе, не будь мы связаны… Я не знаю, какое слово здесь нужно. Войной? Политикой? Правлением? Буду предельно честен, как и всегда: я убил бы тебя при встрече. Я устроил бы из твоей казни торжество. Как и ты из моей, я уверен. Война. Политика. Правление. Всё вместе. Вероятно, наше общение невозможно. К счастью или к сожалению, мне плевать на невозможное. Я уверен: ты понимаешь. Постскриптум: я рад, что твои письма стали объёмнее. Радость слабая, но она есть. Я ценю это чувство. Солнечного дня, Белое Пламя». Эмгыр не раздумывал над ответом ни секунды — просто склонился над заранее заготовленным листом, придвинул чернильницу и начал писать. «Я полностью доволен своей разведкой. Замечу, что и ты желаешь мне солнечного дня, а в Вызиме почти не бывает солнца — это первое. Второе: твои письма часто приходят утром или вечером. Ситуация с лошадью мне знакома. Отчасти. У меня, как ты наверняка догадался, очень много врагов, поэтому покушения случаются регулярно. Неделю назад очередной граф подсыпал мне очередной яд в очередное подаренное вино. Видимо, он не знал, что всю мою еду тщательно проверяют». Эмгыр прокрутил перо в руке. Взгляд упал на пухлый конверт с кислотно-розовой бархатной лентой. Что ж… «А про туссентское вино лучше не говорить. Мне то и дело пишет моя дражайшая кузина из Туссента, и те самые «южные расшаркивания» (ты ведь так назвал наш этикет?) не позволяют мне не ответить ей. Или ответить коротко. Или ответить прямо. Или ответить коротко и прямо. Это может показаться тебе смешным, но это совсем не смешно. Приятного времени суток». Вечер был бесконечным: ужин, требующий внимания новый закон о провизии, неутешительные прифронтовые вести, очередной шпион среди знати… Но даже бесконечный вечер не заставил Эмгыра открыть новую бутылку вина. И кто сказал, что чудес не существует?

~~~

«Здравствуй. Признаться, я желаю тебе солнечного дня исключительно из лучших побуждений: я знаю, что в Нильфгаарде солнце — это нечто священное. Символ величия. Поправь меня, если я ошибаюсь. Жаль, если всё же да. Выражение »Великое Солнце« всегда казалось мне донельзя забавным… Помимо «лучших побуждений» в моём пожелании, разумеется, есть и некий подтекст. Не оскорбительный, нет. Сатирический. Я удивлён, что ты до сих пор его не распознал. Что касается покушений… Яд — это классика. И классика осточертевшая. Я, на месте очередного графа, отравил бы воздух в твоей комнате с помощью свечей. Я читал книгу, где был описан этот способ — поверь, он более чем действенный. Свет ведь не замечают, когда он есть — только его отсутствие. Туссентское вино вызывает у тебя неприятные ассоциации?.. Удивительно. Не мог бы ты прислать мне выдержку из письма кузины? Любого на твой выбор. Не пойми меня неправильно. Мне просто интересно ознакомиться с её стилем и с проблематикой, чтобы лучше понимать масштаб катастрофы. … Надо же. Я и не думал, что грозного императора Нильфгаарда может настолько испугать женщина. Солнечного дня тебе, Пламя». Эмгыр дёрнул уголком рта. Глупо? Определённо. Но не плевать ли? — Ваттье. — Да? Эмгыр без труда выдержал пристальный взгляд тёмных глаз. Отсутствие привычного «мой император» оказалось почти приятным. — Мне нужна копия письма Анны-Генриетты. Того, где она рассказывает про своё новое платье и упоминает Радовида. Первый, второй и третий лист. Ваттье не задавал вопросов и не кланялся — молча взял нужное письмо и направился к двери. «Отправляю тебе копию письма. Ты найдешь там немало интересного. В том числе и о себе. Способ со свечами занятный, спасибо за предупреждение. Теперь я буду проверять и их. Приятного времени суток».

~~~

Ваттье протянул ему письмо — как и обычно, молча. Наконец-то. Эмгыр выдохнул и сорвал сургуч — в последнее время он потерял последнее сходство с орлом. Значит, Радовид крайне торопился поделиться впечатлениями. Неудивительно… «Здравствуй. Я не привык брать свои слова обратно, но, похоже, придётся. Эта женщина способна замучить кого угодно». Эмгыр тихо хмыкнул: наивный. Он ведь прочитал только первые три листа… «Поверь, я знаю в этом толк. Я люблю читать. Признаю, сам я ничего никогда не писал. Разве что, сугубо ради забавы, много лет назад расшифровывал выдержки из оксенфуртских трактатов на древневаллийском, не понимая и половины слов. К счастью, у меня были замечательные профессора. Но к рассказу о покупке платья я был явно не готов». Эмгыр хмыкнул снова — громче. Уголки губ дрожали так сильно, что он стискивал зубы, чтобы не улыбаться. Со стороны это наверняка смотрелось жутко, но… Некому было смотреть на него со стороны. Разве что из строчек. «Твоя кузина… Знаешь, во всё той же славной оксенфуртской библиотеке была в своё время чудесная монография о душевных болезнях. Тебе о чём-то говорит термин «резонёрство»?..» Эмгыр всё же не выдержал — громко усмехнулся. «И да, я улыбнулся, читая о себе. Поверь, я редко улыбаюсь. ОДНАКО «несчастным мальчиком, сбившимся с драгоценного пути, ведущего к Великому Солнцу» меня называют ещё реже. Точнее, никогда. Спасибо за доставленное удовольствие. Посылаю тебе один из доносов, которые каждый день приносят мне пачками. Я уверен, тебе он понравится. Солнечного дня тебе, Пламя». Эмгыр осмотрел конверт снова — и достал из него второй лист, сложенный пополам и тщательно запечатанный сразу двумя орлами. Пробежался взглядом по безграмотным строкам, нацарапанным размашистым почерком… И глухо рассмеялся. «Да. «Резонёрство» — это именно то слово. Я, к сожалению, знаком с ним слишком хорошо. И с каждым письмом дражайшей кузины знакомлюсь всё ближе. К слову, она крайне негодует, если ответить ей всего парой строк. Или всего парой листов. Ужасайся. Я, как и ты, улыбаюсь редко. Смеюсь ещё реже. Но этот донос… Шутка про коронованное яйцо настолько очевидна и глупа, что грех не посмеяться. Рад, что ты того же мнения. Приятного времени суток, Свирепый». Ваттье молча взял письмо и так же молча закрыл за собой дверь. Эмгыр посидел немного, рассматривая витражи — неужели они всегда были такими цветными?.. — и достал из ящика открытую несколько недель назад бутылку. Плеснул немного на дно бокала. Туссентское, чтоб его. Таким нельзя напиваться — разве что лениво цедить в приятной компании. И, конечно, приятную компанию императору Нильфгаарда найти крайне сложно… Но всё же возможно. Завтра придёт ответ — объёмный и эмоциональный, как и всегда. И он снова забудет о своём одиночестве.

~~~

Ваттье осторожно положил на стол три стопки бумаг. Как и обычно: покушения на него, измена, дезертирство. Ничего нового. Ничего интересного. — Письма? Голос привычно не дрогнул. Внутри привычно натянулась струна. Сейчас, сейчас, ну же… Ваттье кивнул и осторожно опустил на стол четвёртую стопку — увесистую пачку конвертов. Ленточки, ленточки, свежие чернила, чернила выцветшие, духи, ленточки, и снова духи, и снова ленточки… Но того самого конверта не было. Неужели человек Ваттье не успел? — Где письмо от Радовида? Эмгыр постарался сделать голос незаинтересованным. Судя по тому, как сверкнули глаза Ваттье, у него не получилось. — Мой император… Вам следует знать одну важную новость. Эмгыр медленно кивнул. Та самая струна, проходящая сквозь его сердце, натянулась до предела. — Говори. Ваттье едва слышно вздохнул. — Радовид мёртв. Его убила сегодня вечером Филиппа Эйльхарт. Мёртв?.. Эмгыр молча кивнул снова. И Ваттье продолжил, так обыденно, словно говорил о погоде, а не о… Смерти? — Редания осталась без правителя. Нам это на руку. Пауза. — Им понадобится время, чтобы найти того, кто поведёт войска. Ещё одна. — Нужно ударить. Как можно скорее и точнее. Я собрал необходимую информацию. Эмгыр слушал — и не слышал; слова доносились до него как сквозь толщу воды. Разумные. Жёсткие. Жестокие? Нет, он не станет думать об этом сейчас. Позже. Тогда, когда останется один. Снова. — Да, Ваттье. Эмгыр слышал свой сухой голос — и не узнавал его. — Это хорошая возможность. Мы обсудим план наступления утром. Мне нужно пережить эту ночь. Ваттье сдержанно поклонился и вышел. Дверь закрылась беззвучно. Снова. Ничего нового. Ничего необычного. Ничего. Эмгыр не знал, сколько он просидел так, опутанный липкой сетью тишины. Без мыслей. Без эмоций. Среди витражей — пустых, холодных и… Мёртвых. Когда в кабинете стало совсем темно, он медленно встал со стула. Размял шею. Вздохнул. А потом — сел обратно, достал чистый лист, взял перо и начал старательно выводить буквы.

~~~

Победа Нильфгаарда стала вопросом времени. Войска стремительно продвигались: они легко преодолели Тодерас и снова вышли на Кимболтский путь, на этот раз подготовленные как нельзя лучше. Ваттье не допускал ни одной, даже самой маленькой ошибки. Он знал решительно всё. Но было кое-что, чего не знал даже он. Эмгыр закончил письмо Анне-Генриетте, привычно взял новый лист и обмакнул перо в чернила. «Здравствуй. Я чувствую себя безумцем, когда делаю это, но почему-то не могу остановиться. В моем столе сложены письма для тебя. Их набралось уже около двадцати. Знаю, ты не стал бы читать, как проходят мои будни, даже если бы был жив. Но ты мёртв, и от этого происходящее становится ещё нелепее. Это последнее письмо, я обещаю. И в нём я буду предельно честным, как ты был со мной. Я хотел убить тебя лично, и меня совершенно не устраивает, что это сделал кто-то другой. Мне жаль, Радовид. Мне правда жаль. Ты заслуживал лучшей смерти. Ты заслуживал….» Эмгыр помедлил. Закусил кончик пера. Это нужно. Не ему — он мёртв. Тебе. Внутренний голос немного отрезвил; Эмгыр стиснул зубы — и через силу вывел: «Лучших врагов. И лучших друзей. И лучшей жизни». Вдох. «И не заслуживал одиночества». Выдох. «Ты был прав: мне одиноко. И, наверное, будет всегда. Да, я император. Да, у меня есть всё. Но мне это не нужно. Мне нужно… что-то. От людей. Я не знаю, что. Но знаю, что получил я это только от тебя. Это глупо и безумно. Но это так. Я не сказал этого тогда, и не сказал бы никогда, будь ты жив… ОДНАКО ты мёртв. Мне нравились твои письма. И мне не хочется заканчивать это, чтобы не возвращаться к своему одиночеству. Как видишь, я далеко не сверхчеловек, сколько бы ни притворялся им. Ecce homo, Радовид. Прощай». Эмгыр бережно сложил письмо, запечатал и спрятал в нижний ящик стола — туда, где хранил остальные. Пламя свечи слегка дрогнуло — и Эмгыр, глядя на весёлый огонёк, горько усмехнулся. Автор книги, название которой он так и не успел узнать у Радовида, оказался чертовски прав. Ты никогда не замечаешь свет, пока он есть — и вокруг, и внутри. Но его отсутствия не заметить невозможно.