***
Где же то́, чем бы хвалиться? уничтожено. Каким законом? законом дел? Нет, но законом веры.
(рим. 3:27)
Женя просыпается устало, всегда бесконечно устало, с усердием мученика. Протирает глаза, потягивается сладко-сладко, по сторонам оглядываясь невольно. И думает о том, что новый день встречать совсем не хочется.
Да и жить в целом тоже.
Каждое утро сопровождается гулом холодильника и утренним причитанием. Всевышние говорят, что это необязательно, но рекомендуется. Что это всё на чужой совести остаётся.
Женя же знает, что это пиздёж чистой воды. Что всех не желающих тут быстро устраняют без суда и следствия.
Поэтому да, причитания, таблетки и запить стаканом воды.
Таблетки тоже знаем, проходили. Жене их выписали врачи лет с двенадцати под предлогом слабого здоровья. Как говорится, для “поддержания иммунитета” и всякого подобного медицинского бреда.
На самом деле, Женя просто с каждым днём помнит всё меньше. Нету больше красочных снов с маминой улыбкой и голубым небом. Нету искренней, детской радости от света солнечного. Ничего совсем нету, кроме противной, иссушающей пустоты. И, может быть, капельки отчаяния – совсем маленькой и глупой, просто побочка от таблеток.
А дальше – работа. Точнее, её извращённое подобие. Она одевается красиво, но совершенно предсказуемо: все образы давно спланированы и отправлены ей в качестве
особенного подарка. Дальнейшие действия она обычно не запоминает, просто нет смысла.
Встань сюда, покрутись вот так, улыбнись пошире.
Всё бесит-бесит-бесит. Ненавидит к Низам собачьим.
Но Женя улыбается широко максимально и щурится от вспышек камер. Потому что Женя – хорошая, а значит живая (выжившая). И сегодня имеет право вернуться домой. Конечно, сразу после обеденных причитаний.
Всевышние говорят, что вера нужна истинным провидцам, тем, кто желает развивать Империум дальше, открывать ему новые возможности и вести за собой. Всевышние говорить могут много и красиво, но вера – сладко-обманчива, что ломает всех неугодных. А Женя хорошенькая, Жена послушная. И именно поэтому – живая (пока).
В чём кроется подвох? Его нету.
По крайней мере, не для всяких глаз. Весь смысл Жениной жизни кроется в маленьком подвальном баре меж одинаковых многоэтажек. Внутри по всем правилам обязаны быть камеры, но владелец этого бара – настоящий безумец и отбитый на голову любитель выпить. Именно поэтому узенький коридор аккуратно разделяется, ведя в настоящее помещение. А всё, что остаётся на камерах – не больше, чем пустышка с несколькими подставными посетителями.
Женя думает, что рано или поздно это место накроют и всех здесь повяжут. Её в том числе. Но пока ни “рано”, ни “поздно” не наступило, она заказывает бокал вина и встаёт чуть с краю от сцены.
В зале приглушается свет, и голоса людей затихают под оглушительный бас из колонок. На сцене появляется
она – девушка со взглядом хищника и голосом ангела. Женя не любит смазливые сравнения, но Алёна вся сама по себе – смазливая и до горечи обаятельная.
Женя знает, что снаружи – Алёна такая же хорошенькая и послушная, до боли приторная и любимая публикой. Порой она задумывается над тем, настолько ли она также пуста внутри.
Музыка глушит сердце, вибрации по телу расползаются волнами, унося в свой ритм неземной. Алёна поёт на разрыв всегда, каждой клеточкой тела отдаётся людям в толпе: уставшим, отчаявшимся и безмерно ей благодарным. Алёна поёт с душой творца не услышанного, всё пространство собой заполняет отчаянно.
Женя смотрит завороженно, хватает каждое слово украдкой, подобно очередному причитанию. Себя не контролирует совсем и в ритме разрушающем утопает с головой. Думает, что Алёна здесь – самая бесстрашная, с улыбкой-полумесяцем уверенной. Алёна – самый страшный Женин секрет.
Потому как музыка стихает вместе с Жениными мыслями. Словно Алёнин голос ими управляет всецело, за собой ведёт куда хочет, как на привязи. И Женя следует порыву своему живому – проходит осторожно за кулисы, оставляя пустой бокал где-то по дороге.
Большинство людей здесь Женю знают либо как картонку на рекламных баннерах, либо как настоящую суку. Второе звучит приятнее, на самом деле, согревает как-то по-свойски особенно.
Она мастерски лавирует между людьми, взглядом ища заветную макушку. В воздухе смешивается запах алкоголя и сладко-пряно-кислых духов, не пойми кому принадлежащих. Наконец, поймав в толпе тот самый блеск карих радужек, Женя ускоряется. За кулисами душно и слишком много людей, а мысли теряются в алкогольной дымке и побочках от таблеток.
Женя вдруг ловит себя на мысли, что забыла про вечернее причитание. Ну и хуй с ним, в последнее время она много чего забывает.
Материться, кстати, её научила именно Алёна.
Она замечает Женин взгляд и расплывается в своей привычной улыбке медово-тягучей. Идёт навстречу и руку протягивает привычно, осторожно пальцы переплетая. Алёна вся из мягкости линий состоит, лишь глазами хищника изучает обезоружевающе.
– Пришла всё таки. – шепчет Жене куда-то в шею и тянет за собой по коридору. Ориентировочно, в самую дальнюю гримёрку.
В ответ Женя не говорит ничего. Лишь смотрит долго-долго, стараясь каждую секунду этого момента запомнить. Надеется, что если когда-нибудь Алёну и забудет, то в последнюю очередь. Когда уже совсем терять нечего будет.
А пока их пальцы переплетённые в такт сердцу теплом кожу покрывают, Женину грудную клетку – пустую и бессмысленную – наполняют до краёв этим странным чувством важности. Словно она по-настоящему имеет право на жизнь: без фальши, таблеток, причитаний и всяких прочих условий. Словно вот сейчас, прячась с Алёной от контроля Всевышних –
Всевышнего – она имеет право выдохнуть.
Алёна с тихим щелчком запирает дверь за ними. Вся суета бунтующих Верхних остаётся за пределами пространства этой маленькой гримёрки. А здесь – среди множества вешалок и зеркал – они остаются одни.
Женя торопливо садится на первый попавшийся стул. Алёна только хмыкает и растёгивает молнию на кофте.
– Я думала, ты не придёшь. – она говорит весело, всегда весело и с этим своим задором лишь ей присущим.
– Почему? – Женя догадывается, но своё мнение решает оставить при себе.
Потому что боится.
– Ты отдаляешься всё сильнее. – голос у Алёны не меняется, но вот в глазах искрящихся что-то беспокойно мерцает.
Она садится напротив Жени, изучая её пытливо. Выискивает не пойми что в глазах болотно-древесных, со всех сторон её обступает, пытаясь найти ослабленную лазейку.
Жене почему-то смешно с этого. Как будто в ней и вправду есть какой-то скрытый смысл, какая-та надежда или тревога. Будто в Жене и вправду осталось что-то живое. Не выживающее подобие, а настоящее,
человеческое.
Алёна вдруг улыбается шире и наклоняется близко-близко совсем. Их пальцы вновь переплетает, но в этот раз как-то по-особенному крепко, прямо впивается в кожу тонкую.
– Жень, а давай сбежим.
В теории их реальности это предложение звучит просто абсурдно и критически немыслимо.
– Куда? – спрашивает она растерянно, не зная действительно,
куда себя деть под этим взглядом трепетно-надеющимся и теплом хорошим. Правда хорошим.
– Туда, где мир. – Алёна даже тут бесстрашная, словами столь опасными разбрасывается на ветер безжалостно.
На секунду всё вокруг стихает, оставляя лишь слабое послевкусие этого “мир” на языке
– Мир? – Женя усмехается вдруг слишком громко. Внутри, из самых недр поднимается необъяснимая и глухая ярость. Но Женя не помнит, ничего совсем не помнит, кроме слезящихся глаз родных. – Моя мама умерла ради этого мира.
Это вырывается само по себе, словно кто-то взял и открыл книгу на первой попавшейся странице. В комнате воцаряется звенящая тишина, пока этот самый звон Жене в голову пробирается стремительно, болью жгуче-острой накатывая. По вискам молоточком противным “дзынь-дзынь” ударяет. Она поднимается на ноги в этом припадке растерянном, начиная неосознанно причитания нашёптывать, к двери идёт из последних сил. Её прямо сейчас всё: и Алёнина улыбка дурацкая, и запах свободы обманчивой бесит. Всё бесит, к Низам посылается.
Потому что что-то в душе Жени – беспроглядно мрачно и колюче – наружу выбирается, рушит всякую стерильность заложенную. Пробуждает кипящую ненависть, выжигающую всё беспощадно.
– Не неси ерунды, Алён. – цедит сквозь зубы едко, уколоть желая в ответ посильнее. –
Мира не существует.
Она выходит резко и дверью хлопает за собой отчаянно. Ведь, по итогу, только в Империуме она имеет право на жизнь, только он её принять готов. Потому что Женя – трусливая, с пустотой разъедающей лишь умеющая уживаться. Потому что Женя – совсем Алёне не подходящая, и лишь поэтому остаётся живой. Пока что.
