Маяк

Ведь бывают же такие минуты, когда нет ни мыслей, ни чувств. Но когда нет ни мыслей, ни чувств — где ты тогда?

— Вирджиния Вулф «На маяк»

Маяк пахнет морем. Я думала так, когда ещё жила с родственниками в густоте человеческой жизни — в городе. Маяк мне был знаком только по книжкам, по картинкам из пинтереста, по заезженным пожеланиям на самые разные праздники: «и пусть Господь будет неизменным Маяком в твоей жизни». И всё. Маяк никогда не пах для меня по-настоящему. Я всегда видела в нём что-то далёкое и мощное, как если бы реальный Серафим или Прометей спустился бы с небес, чтобы даровать людям свет в ночной тьме. В общем, Маяк я видела часто, но не ощущала его на вкус, не ощущала на запах. Одной из июньских ночей я перерезала себе вены. Это случилось внезапно, хотя подготовка была совершена за месяцы до происшествия. И звучит это достаточно громко — на деле я вскрыла лишь жалкие пятнадцать сантиметров на левой руке. До правой не добралась. Травмированное сухожилие не поддавалось моим просьбам, и лезвие не получалось сжать пальцами. Так я и осталась сидеть в холодной ванной без возможности ускорить свою гибель. Мать уже спала: она рано пришла с дня рождения своей подруги, так как почувствовала резкое недомогание. Брат был в своём мире, как и обычно, наушники плотно закрывали его уши, не позволяя расслышать абсолютно ничего, что могло бы происходить вокруг. Я умирала в полном одиночестве. Пена собиралась у бортиков и напоминала мне что-то, но что именно — я вспомнить не могла. Пальцы на руках перестали гнуться вовсе. Ноги, плечи и спину проняло дрожью. Потом, постепенно, в глазах начало плыть. Жмурься не жмурься — взгляд не мог сосредоточиться ни на чём. Пена стала солью, вода — морем, кровь — закатом. Вода не теряла своего окраса, белёсые брызки отблесков катались на волнах, как маленькие кораблики. Пахло ржавым металлом, мокрым хлопком и солью. Губы потянулись в улыбке, когда местные чайки, что жили в щели на одном из этажей Маяка, пролетели прямо над моей головой. Руки замёрзли окончательно. Кружка полынного чая уже отдала всё своё тепло, и оно улетучилось, оставляя лишь шлейф морозного запаха. Полынь, кстати, здесь росла буквально везде. Кажется, это место имело аномальное количество видов самой разной травы. И это легко объяснялось тем, что ничего выше, чем моя голень, здесь просто не приживалось. Вокруг нельзя было найти растение, что отбрасывало бы своими веточками тень. Губы всё ещё были укрыты ожогами. Чай остыл, а его поцелуи не выветрятся — их остатки слезут с белёсой омертвелой кожицей. Кружка с муми-троллями отправилась на лавочку, что тоскливо поскрипывала от каждого дуновения ветра. Странно, что при атаке бушующих волн эта потрёпанная жизнью лавочка держится и каждый раз остаётся на своём месте, но от каждого выдоха в свою сторону — дрожит и скулит. Я не пользуюсь ей по назначению уже пару лет. Только выкладываю на сушку травы днём, иногда выставляю барометр на ночь. Ну и чаще всего использую как местечко, куда можно сгрузить всё, что мешается в руках. Поддев толстый слой краски ногтем, я отдёрнула руку. Скамейка была совсем не рада моему своеволию, раз оставила под ногтем бирюзовую частичку своей «кожи». — Хотела тебя покрасить, а ты меня ужалила. Всё равно же перекрашу. И соскребу всё лишнее, так и знай. Со стороны мой диалог со скамейкой мог показаться следствием шизофрении или каких-то других расстройств. Но всё было куда проще. Я была одинока. Глубоко и далеко. Мир спрятался от меня за горами и дорогами. Люди жили в домах и лачугах везде, но не подле моря. Не подле Маяка. Кто захочет жить здесь? Кто захочет общаться? Кто захочет любить? Море ревниво и жестоко. Оно не щадит никого, кто не будет готов к встрече с ним. И если я прижилась, то кто знает, приживётся ли кто-то другой? Мне некого было терять. Не с кем было спорить. Никто не забирал у меня из рук чемодан и стопки одежды, когда я собиралась. Если честно, я не помню свою жизнь до Маяка. Помню только, что у меня была мать. И то, что я любила листать книги с огромными грустными текстами на страницах. А когда наступала ночь — я открывала окно и долго смотрела на улицу: на проезжающие машины, на мигающий свет в окнах, на тени прохожих. Когда Маяк стал частью моей жизни: знала о себе я мало. Первое время мне было сложно связывать свои мысли в логические узелки. Что я могла сделать, если даже ответить на вопрос о том, люблю я полынь или нет — ответа у меня не было? Кто я, если я не знаю себя? И только спустя длинные бессмысленные месяцы, я смогла найти способ познакомиться с той, кого часто видела в отражении волн. Книги были везде(!) и это не преувеличение. Маяк был усеян книгами разных жанров, возрастов и смыслов. И в каждой книге были заметки. Где-то стикерами, где-то заломанными страницами, где-то полосками цветной бумаги. Тысячи закладок! Тысячи слов! Тысячи заметок! Я читала свои мысли и знакомилась с собой из иного времени. С городской собой. С одинокой собой в огромном человеческом мире. Маяк делал меня новой, но он не позволял мне надолго задумываться о прошедшем. Его древние стены были обглоданы волнами-убийцами. Снаружи — он был глыбой, что возвышалась над водной гладью. Внутри — собор из самых разных и непонятных вещей. Так, я нашла среди хлама в одной из комнат, целенький и невредимый телескоп. В той же комнате был найден ключ от подвала: он хранил в себе отсыревшие давным давно доски, укрытые облупившейся бирюзовой краской. Память часто играет со мной, уверяя меня в том, что я могу придумать и додумать сама. Она изменяет мне со мной же. Моё прошлое. Моё будущее. Моё настоящее. Что из этого вымысел? Что из этого мне подвластно? И что в этом мире остаётся для меня? Звёзды для ночи. Солнце для дня. Водоросли для рыб. Полынь для леденящего бриза. Небо для чаек. Для меня-