Thunder Remedy

Она замечает это не сразу. Первые две грозы — просто дождь, просто хмурое небо, просто Галли, который испарился ещё до первого раската. Элли тогда не придала значения. Ну ушёл и ушёл, может, в туалет или по делу. На третьей грозе она уже ждала. Смотрела, как он сидит у костра, сжав челюсть, как его пальцы барабанят по колену. И когда небо полыхнуло белым, а гром ударил где-то над сараями, он просто встал — резко, будто его пнули, — и ушёл, не сказав ни слова. А Элли осталась сидеть, глядя на пустое место у костра, и чувствовать, как любопытство разъедает её изнутри. Она не была с ним близка. Блядь, да они почти не разговаривали без ругани. Галли смотрел на неё как на говно в первые дни, потом взгляд стал другим — тяжёлым, горячим, от которого у неё подкашивались колени. Но слова всё равно были грубыми, а тон — таким, будто он каждую секунду готов её послать нахуй. И тем не менее. Элли ловила себя на том, что ищет его взглядом за завтраком. Что её сердце прыгает, когда он оказывается рядом. Что она запоминает его запах — дым, пот, что-то горькое — и потом ночью, лёжа в своей холодной хижине, закрывает глаза и представляет, как его грубые руки касаются её тела. Она застенчивая. Сказать ему об этом — никогда в жизни. Она скорее сдохнет, чем признается, что этот злой, безумный парень занимает все её мысли, что она готова отдать всё, просто чтобы он поцеловал её один раз. Сегодня она решила: пойду за ним. Ветер ломает ветки, дождь хлещет как из ведра, и молнии рвут небо прямо над головами. Элли стоит у хижины Галли, мокрая до нитки, и не стучится — толкает дверь. Внутри темно. Он сидит на лежаке, спиной к стене, колени поджаты, руки вцепились в край кровати. Увидев её, не двигается — только глаза расширяются. — Какого хера? — голос хриплый, срывается. — Вали. — Не уйду, — она закрывает дверь за спиной. Гром гремит так, что доски дрожат. Галли вздрагивает — едва заметно, но она видит. — Галли, — тихо говорит Элли, оставаясь у порога, не подходя. — Почему ты каждый раз уходишь? — Потому что могу, — огрызается он. — Не твоё дело. Ещё один удар. Ближе. Галли зажмуривается на секунду, его пальцы белеют. — Ты боишься грозы, — не спрашивает, утверждает она. — Заткнись, — цедит он. — Я ничего не боюсь. Она молчит. Смотрит на него — загнанного, злого, красивого в своей уязвимости, которую он так отчаянно прячет. У неё сердце колотится где-то в горле. Она застенчивая — не умеет говорить такие вещи вслух. Никогда не признается, сколько ночей она лежала без сна, думая о его руках, о его голосе, о том, как бы он мог её трогать. Эти мечты жгли изнутри, но она держала их в себе — потому что что она такое для него? Ничего. Просто девчонка из коробки. Но сейчас он сидит тут, трясётся, и она понимает — если не сейчас, то никогда. — Знаешь что, Галли, — она делает шаг вперёд. Потом второй. — Если ты не хочешь говорить об этом — не говори. Но и сидеть тут с тобой, пока ты бледнеешь от каждого удара, я тоже не буду. — Чего ты хочешь? — хрипит он, глядя на неё исподлобья. Она останавливается в шаге. Гром — прямо над головой. Он вздрагивает, и в этот момент она садится рядом, на край лежака. Не касается — просто сидит. — Отвлечься хочешь? — предлагает она. Он смотрит на неё, как на сумасшедшую. — Отвлечься? Как, блядь? Вместо ответа она тянется к нему и целует. Робко сначала — губы в губы, просто касание, сухое и неуверенное. Она не умеет целоваться, если честно — у неё не было опыта, только книжки и воображение. Но когда она чувствует его дыхание на своём лице, когда понимает, что он не оттолкнул — становится смелее. Галли замирает на одну долгую, бесконечную секунду. А потом отвечает. Не нежно. Грубо. Его рука впивается в её затылок, притягивая ближе, и поцелуй становится глубже — он кусает её нижнюю губу, проводит языком, влажно и жадно. Она издаёт короткий всхлип — от неожиданности, от того, как сильно это бьёт по всем рецепторам. Ей никогда не было так хорошо от простого поцелуя. — Ты... — шепчет он ей в губы, когда отрывается на секунду. — Ты сумасшедшая. — Да, — соглашается она, и снова целует сама — теперь уже не робко. Она кладёт ладони ему на грудь — сердце колотится как бешеное. Не от страха — от неё. Или от страха, но теперь смешанного с желанием. Пальцами гладит его ключицы, поднимается к шее, к щетине на щеках. Он целует её в ответ — по-другому, медленнее, но не менее глубоко. Язык проникает в её рот, дразнит, изучает, и она тает, прижимаясь к нему всем телом. Гром гремит где-то далеко — они не слышат. Она забирается на лежак, садится к нему на колени, обхватывая ногами его бёдра. Он не протестует — наоборот, его руки скользят по её спине, под мокрую рубашку, касаясь голой кожи. Пальцы грубые, мозолистые, и от каждого касания по спине бегут мурашки. Он гладит её позвонки, сжимает бока, притягивает ещё ближе. — Галли... — выдыхает она в его рот. — М-м-м, — мычит он в ответ, не разжимая губ. Она запускает пальцы в его волосы — мокрые, спутанные. Тянет несильно, запрокидывая его голову, и целует в шею — в то место, где бьётся пульс. Он стонет — глухо, сдержанно, но она чувствует этот звук всем телом. Проводит языком по его кадыку, прикусывает кожу, и его руки сжимают её талию до хруста. — Элли... — его голос — хриплый, сорванный. — Ещё. Она целует снова. Потом ещё. И ещё. Они целуются так долго, что губы начинают болеть, но она не может остановиться. Он тоже. Его руки путешествуют по её телу — по рёбрам, по животу, по бёдрам — и она просто наслаждается каждым прикосновением, каждым вздохом, который он выдыхает в её губы. Она чувствует, как он возбуждён — твёрдый даже через ткань штанов, когда она сидит у него на коленях. И это заставляет её краснеть, закусывать губу, но она не двигает бёдрами — просто прижимается сильнее, позволяя ему чувствовать её. Гроза уходит. Дождь стихает. Они не замечают. Галли отрывается первым — чтобы перевести дыхание. Упирается лбом в её лоб, глаза закрыты. Его пальцы гладят её щёки, большие пальцы проводят по скулам. — Это... это было отвлечение? — хрипит он. — А ты отвлёкся? — шепчет она. Он открывает глаза. В них — уже нет страха. Только она, отражённая в расширенных зрачках. — Блядь, да, — выдыхает он. — Я забыл, как меня зовут.