Две луны на одном орбите

Кухня. Санхён и Хёль остаются вдвоём. Слышно, как хлопнула дверь спальни сыновей. Чон Хёль всё ещё сидел, обхватив голову руками. Его запах — влажный, горький — выдавал паническую атаку. — Я больше не чувствую запаха дома, — прошептал он. — Только их. Этот… этот мёд с кровью. Санхён молча налил себе виски. Выпил залпом, не закусывая. Потом сел напротив мужа и накрыл его дрожащие ладони своей. — Ты хочешь их отдать в центр? — спросил Хёль, поднимая красные глаза. — Нет. — Но ты же пригрозил… — Я пригрозил, потому что испугался. — Санхён провёл рукой по лицу. — Когда я вошёл и учуял… я думал, что альфа напал на моего сына. А потом понял: это Чонгук. И Тэхён не сопротивлялся. Он хотел этого. Его запах был счастливым. Ты улавливаешь? Омега после насилия пахнет страхом и горечью. А Тэхён пах… как кошка, которую гладят. Довольно. Хёль всхлипнул. — Они братья. Сводные, но братья. — Им уже по двадцать. Они не дети. — Санхён отпустил его руки, встал, подошёл к окну. — Я думал, что омеги не могут привязываться друг к другу. Нам с тобой (альфа + бета) — нормально. Но их природа… она переписала правила. Запах Чонгука теперь везде. И он… смешался с Тэхёном. Не перебил, не подавил. Именно смешался. Это уровень совместимости, который бывает у истинных пар. Даже у альф-омег такого нет. — Ты предлагаешь их благословить? — голос Хёля сорвался на фальцет. — Я предлагаю понаблюдать. — Санхён повернулся. — Если через месяц они не убьют друг друга (а такие пары, без доминанта, часто взрываются), если не начнут ненавидеть… тогда… — он замолчал, сглотнул. — Тогда, может быть, мы найдём врача, который знает, как жить двум омегам. И как им не попасть в тюрьму. Хёль долго молчал. Потом тихо спросил: — А если они захотят детей? — Найдём донора. Или усыновим. — Санхён усмехнулся горько. — Мы уже однажды создали семью из осколков. Сможем ещё раз. Он подошёл к мужу, обнял его за плечи. В кухне всё ещё витал запах сыновей — ледяной мёд, но теперь к нему примешивалось что-то новое. Надежда. --- Через неделю. Утро. Тэхён спускается на кухню один. Санхён пьёт кофе. — Пап… я хотел извиниться. — Тэхён стоит на пороге, босой, в растянутой футболке Чонгука. Его затылок всё ещё в следах укусов. Санхён не поднимает головы. — За что? — За ложь. За то, что мы втихую… уже полгода. — Полгода? — Санхён откладывает чашку. — Я думал, месяц. — Мы пытались расстаться трижды. Не вышло. — Тэхён садится напротив. — Без него я пахну тухлым мёдом. У меня течка начинается от отчаяния. Он единственный, кто может её остановить… даже без проникновения. Просто положив руку на живот. Санхён закрывает глаза. Долго молчит. Потом говорит: — У тебя есть правила. 1. Никаких сцепок на общей кухне. И в гостиной. И в ванной, если я дома. 2. Вы спите в своей комнате с закрытой дверью. 3. Если соседи или полиция спросят — вы просто близнецы по духу. Понял? Тэхён сглатывает ком. — А… а отчим? — Я поговорю с Хёлем. Ему страшно, но он не враг. Он любит Чонгука. А Чонгук любит тебя. Значит, ему придётся принять. В дверях появляется заспанный Чонгук. Его волосы торчат в разные стороны, на шее свежий засос от Тэхёна (иронично, омега пометил омегу). Он с опаской смотрит на Санхёна. — Доброе утро, — хрипит. — Садись, завтракать, — бросает Санхён. — И прикрой горло. Хёль расстроится. Чонгук садится рядом с Тэхёном. Под столом их пальцы переплетаются. Санхён видит — но молчит. Дальше: они живут в доме ещё год. Родители привыкают. Хёль перестаёт плакать. Однажды он даже покупает им парные браслеты. А когда соседка спрашивает, почему Тэхён и Чонгук такие нежные друг с другом, Хёль спокойно отвечает: «Они очень дружные братья». Но по ночам из-за закрытой двери всё ещё доносятся звуки. И запах ледяного мёда стал для дома таким же родным, как запах утреннего кофе. Та же ночь, после разговора отцов. Спальня Тэхёна и Чонгука. — Я не выдержу этого, — шепчет Чонгук. Он сидит на кровати, обхватив колени. — Они будут смотреть на нас как на больных. Каждое утро. Каждый ужин. Тэхён стоит у окна. Луна освещает его профиль. — У меня есть деньги. Сбережения. Пара-тройка знакомых арт-дилеров в Сеуле, которые сдадут комнату без вопросов. — Ты серьёзно? — Чонгук поднимает голову. — Мы оба взрослые. Мы работаем. Если нас поймают… ну, заплатим штраф. Но оставаться здесь, где каждый наш вздох осуждают — это медленная смерть. — Тэхён поворачивается. Его глаза блестят. — Я хочу жить с тобой. Не прятаться. В ту же ночь они собирают рюкзаки. Пишут записку: «Мы уходим, потому что любим друг друга. Не ищите. Мы позвоним через месяц. Простите». Чонгук спускается на кухню последним. Кладёт записку на стол. Но на полпути к двери слышит сзади голос Санхёна — он не спал, сидел в гостиной в темноте. — Вы уходите? — Да. — Надолго? — Не знаю. Санхён встаёт. Подходит. Его альфийский запах сейчас не давит — он грустный. — Возьмите ключи от старой квартиры Хёля в Йонсане. Там никто не живёт. — Он протягивает связку. — И… не пропадайте. Обещайте звонить раз в неделю. Чонгук смотрит на ключи. Берёт. Голос дрожит: — Ты не будешь нас останавливать? — Я буду вас ждать. — Санхён кладёт руку ему на плечо. — Береги его. Даже если ты омега — будь его стеной. Они уходят до рассвета. В новой квартире пахнет пылью и чужими воспоминаниями. Но когда Чонгук впервые входит в Тэхёна уже не тайком, а в их собственном доме, на всю квартиру разносится запах ледяного мёда, и Тэхён кричит имя Чонгука так громко, как никогда не решался при родителях. Это свобода. Горькая, страшная, но их. --- Бонус-сцена: что было в записке Записка, оставленная на кухонном столе (почерк Тэхёна, буквы дрожат): «Мы не хотим быть вашим стыдом. Мы просто хотим быть друг для друга домом. Спасибо, что дали нам жизнь. Пожалуйста, дайте нам право прожить её так, как велит наше сердце. Мы вернёмся. Когда поймём, что нас принимают целиком. Тэхён и Чонгук». Под текстом — два отпечатка губ. Один цвета мёда, другой цвета вишни.